Главная » Книги

Толстой Лев Николаевич - Е. Д. Мелешко. Христианская этика Л. Н. Толстого, Страница 7

Толстой Лев Николаевич - Е. Д. Мелешко. Христианская этика Л. Н. Толстого


1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19

и "фило­софия жизни"), а не абстрактные рациональные схемы и постро­ения, заимствованные из различных философских источников, привели его в конечном итоге к самобытной философии непро­тивления, признанной в XX в. оригинальным и влиятельным духовным учением.
   Рациональный метод исследования Евангелия обусловил понимание Толстым заповеди непротивления как одного из правил, выражающих нравственно-правовое требование отрицания человеческого суда. Но уже к 1894 г., ко времени написания Толстым трактата "В чем моя вера?", понимание им смысла и значения заповеди непротивления кардинально меняется: теперь она рассматривается Толстым как ключевой принцип христианства, связую­щий все учение Христа в одно целое. Что же произошло за это время? Каковы причины столь существенного переосмысления значимости данной заповеди? Что могло повлиять на эволюцию взглядов Толстого в вопросе непротивления?
   Отчасти Толстой сам объясняет суть произошедшего с ним поворота. В первой главе трактата "В чем моя вера?" он пишет о том, что наряду с внешней работой над богословием и еванге­лиями в нем в это же время протекала напряженная внутрен­няя работа по уяснению христианского учения. "Это не было методическое исследование богословия и текстов Евангелия, - замечает Толстой, - а это было мгновенное устранение всего того, что скрывало смысл учения, и мгновенное озарение све­том истины"52.
   Характерно, что еще в 1878 г. в письме Н. Н. Страхову Тол­стой пытался обосновать свои нравственно-религиозные искания философией сердца и жизни, обозначив интуитивный путь постижения христианских истин. Толстой называет здесь религиоз­но-нравственные вопросы "вопросами сердца", полагая, что ра­зум не может дать на них ответа. "Ответы на эти вопросы дает мне в глубине сознания какое-то чувство". "С тех пор, как суще­ствует род человеческий, - пишет Толстой, - люди отвечают на эти вопросы не словами - орудием разума, частью проявления жизни, а всей жизнью, действиями, из которых слово есть только одна часть"53.
   Результатом этого интуитивного прозрения Толстого, мгно­венного озарения светом истины и явилось открытие им христи­анской истины непротивления. Пытаясь уяснить для себя источ­ники своей интуиции, Толстой возводит их к неким изначальным жизненным впечатлениям души от знакомства с евангелиями. "Открытие это было сделано мною так, - подчеркивает он, - с тех первых пор детства почти, когда я стал для себя читать Еван­гелие, во всем Евангелии трогало и умиляло меня больше всего то учение Христа, в котором проповедуется любовь, смирение, унижение, самоотвержение и возмездие добром за зло. Такова и оставалась для меня всегда сущность христианского учения..."54. Эти слова могут создать впечатление, что Толстой уже с дет­ских лет почувствовал истину непротивления и никогда не изме­нял своему чувству от прочтения Евангелия. Однако у нас нет до­статочных оснований и свидетельств, подтверждающих это. На­против, существует целый ряд фактов, указывающих на то, что на протяжении многих лет своей жизни, будучи молодым челове­ком, офицером, известным литератором, счастливым отцом се­мейства и т. д., Толстой не разделял веры в истину непротивления. Но даже если признать, что в глубине души он все-таки оставал­ся приверженцем этой истины, то все равно требуют своего объ­яснения причины, непосредственно инициирующие ее открытие. А то, что речь здесь идет о настоящем открытии, подобном от­крытиям, совершаемым в науке, и даже еще более весомом и зна­чимом, свидетельствуют, например, следующие слова Толстого: "Не думаю, что Галилей был более убежден в несомненности открытой им истины, чем убежден я, несмотря на всеобщее отрица­ние ее, в несомненности открытой не мной и не одним Христом, но всеми величайшими мудрецами мира истины о том, что зло по­беждается не злом, а только добром"55. Открытиям такого рода должны сопутствовать очень важные духовные и жизненные об­стоятельства. Заметим, что Толстой вольно или невольно сам за­дает парадигму изначальной данности своего учения о непротив­лении. Оно как бы жило в нем с детских лет, а затем внезапно по­явилось на свет, как Афина из головы Зевса.
   Но в том-то и дело, что в конце 70-х годов, во время писания "Исповеди", "Исследования догматического богословия", "Соединения и перевода четырех Евангелий", истина непротивления еще не открылась Толстому. Следовательно, существовали такие факторы, которые определили это открытие, которые помогли появиться ему на свет. Сам Толстой совершенно очевидно о них умалчивает, точнее, он их просто не осознает, объясняя свое открытие "мгновенным озарением светом истины".
   Каковы же эти непосредственные источники интуитивного прозрения и открытия Толстого? Что могло произойти в период его "внешней работы" над богословием и евангелиями (1879-1883), приведя его к провозглашению тайны непротивле­ния, определившей весь ход его последующей религиозно-нравст­венной эволюции?
   Наш ответ на этот вопрос следует рассматривать как гипо­тезу, которую мы попытаемся подкрепить соответствующими фактами и аргументами. Этот ответ, конечно, не может исчер­пать всего многообразия духовных и жизненных обстоятельств, влияющих на судьбы тех или иных идей. Кроме того, он указы­вает только на рациональную причинную зависимость, тогда как "логика сердца", о которой постоянно говорит Толстой в пе­риод открытия им истины непротивления (ср., например, "...я ос­тался опять один со своим сердцем и с таинственною книгою пе­ред собой"), имеет свою скрытую "сверхпричинную" зависи­мость. Итак, на наш взгляд, можно выделить два существенных фактора, определивших толстовское открытие и его внутрен­ний, "сердечный" выбор заповеди непротивления как некоего ключа, открывающего суть всего христианского учения. Это - условия жизни, в которых Толстой оказался в конце 70-х - нача­ле 80-х годов и история его письма Александру III с просьбой о помиловании народовольцев 1881 г. Насколько нам известно, ни один из этих факторов не рассматривался в литературе о Толстом в плане объяснения истоков его учения о непротивле­нии злу.
   В период работы над евангелиями Толстой особенно глубоко и болезненно переживал то, что назвал "суеверием собственнос­ти", сам страстно желая избавиться от своего имущества как от худшего вида зла. Эти переживания еще более обострились в ре­зультате его участия в переписи населения в Москве в 1882 г. От­крывшийся ему ужас социального и имущественного неравенства Толстой запечатлел в трактате "Так что же нам делать?"
   Однако преодоление "суеверия собственности" явилось для Толстого неразрешимой проблемой. Сначала Толстой хотел непременно раздать свою собственность, но затем понял, что, же­лая перенести это зло на других, он вместе с тем породил и еще одно зло - энергичный протест и большое неудовольствие своей жены. Известно, что Толстой предлагал жене перевести все со­стояние на ее имя, а когда она отказалась, он то же и безуспешно предлагал своим детям. В конечном счете Толстой пришел к вы­воду, что избавиться от суеверия собственности практически не­возможно, что он должен до конца своих дней нести этот крест. По словам Д. С. Мережковского, "суеверие собственности" оказа­лось для Толстого не "слабой паутиной" (как он себя в этом пер­воначально убеждал), а самой тяжкой из житейских цепей, по­следнее звено которой коренится в сердце, в плоти и крови чело­века, так что вырвать его из сердца можно только с плотью и кровью56. Принципиальный выход из данной ситуации был толь­ко один: уход из родового имения - то, к чему Толстого многие призывали, о чем он сам нередко задумывался и к чему он, в кон­це концов, пришел на пороге смерти. Есть много свидетельств о том, как Толстой мечтал об одиночестве, как он завидовал одино­ким людям, которые могут жить как угодно, не причиняя никому страданий. В письме Н. Н. Страхову Толстой определил для себя и образ одинокого человека, который более всего соответствовал бы складу его характера. "Если бы я был один, - пишет он, - я бы не был монахом, я был бы юродивым, т. е. не дорожил бы ничем в жизни и не делал бы никому вреда"57.
   Тем не менее Толстой не решился порвать с родными и близ­кими, уйти из семьи, став "подвижником русского народа" (Д. С. Мережковский). И главной причиной этого явилось нежела­ние, невозможность причинить зло своим близким. И здесь-то за­поведь непротивления как раз и стала для него определенным способом разрешения противоречия собственности. Если нельзя остаться и нельзя уйти - то каков здесь может быть выход? - Ос­тавшись, избрать тактику непротивления злу насилием. Именно об этом весьма проницательно пишет в своих "Воспоминаниях" брат С. А. Толстой - А. А. Берс: "Не желая противиться жене на­силием, он стал относиться к своей собственности так, как будто ее не существует, и отказался от своего состояния, стал игнориро­вать его судьбу и перестал им пользоваться, если не считать того, что живет он под кровлею яснополянского дома"58.
   Комментируя эту ситуацию, Д. С. Мережковский, казалось бы, вполне логично упрекает Толстого в том, что не замечать собственности или даже не пользоваться ею - еще не значит преодолеть "суеверие собственности". Но для Толстого гораздо важнее было хотя бы иллюзорное отречение от собственности, чем причинение какого-либо зла ближним. Оказавшись в ситуации выбора между собственностью и непротивлением, Толстой пред­почел непротивление, причем этим своим поступком он утвердил принцип непротивления как абсолютный закон жизни, не допус­кающий никаких исключений или компромиссов. Впоследствии Толстой подвел под свой жизненный выбор - невозможность сво­его ухода и одиночества - и определенную теоретическую осно­ву. В трактате "В чем моя вера?" он говорит о том, что с истинно христианской точки зрения отречение от жизни равносильно медленному самоубийству. Считать, что человеку лучше удалить­ся от мира, чем подвергаться искушениям мира, есть, по мысли Толстого, самое вредное заблуждение, ибо Христос проповедует свое учение в водовороте жизни, и его главные заповеди требуют постоянного общения с миром. Тем самым Толстой поставил се­бя в положение, в котором он в наибольшей степени испытывал искушение миром, и наиболее надежным щитом от этого искуше­ния стала для него позиция непротивления злому.
   Таким образом, поворот к непротивлению как закону жизни в значительной степени был продиктован тактикой личной жиз­ни Толстого, его выбором линии оптимального поведения в столь противоречивых и практически неразрешимых обстоятель­ствах. Если бы Толстой раздал собственность и ушел из семьи, он постоянно чувствовал свою вину за то, что причинил зло ближ­ним. Разумеется, он сильно страдал и оттого, что не смог до кон­ца побороть "суеверие собственности", но эти его страдания но­сили более отвлеченный характер, ибо в этом случае он шел на компромисс со своим учением, не причиняя непосредственно яв­ного зла окружающим его людям.
   Толстой не пошел по пути Франциска Ассизского, к чему его призывал, например, Д. С. Мережковский59. Он не избрал нищету, подобно святому Франциску, ибо не нашел в себе силы причинить страдание своим близким - жене и детям. Из двух зол - нищета или непротивление - Толстой выбрал, на его взгляд, меньшее - непротивление злу.
   Помня слова Христа, о том, что враги человеку домашние его, Толстой попытался совершить невозможное: превратить этих врагов в друзей, полюбить их всем сердцем. Как мы увидим далее, в жизненном плане философия непротивления Толстого развертывается преимущественно в рамках семьи. Как ни парадоксаль­но, но самое трудное - полюбить своих самых близких людей - "домашних", полюбить "брата своего". Легче всего причинить зло ближнему, родному. И в этом смысле позиция непротивления в семье явилась для Толстого моделью непротивления в общест­венной жизни в целом.
   Таков один из факторов, оказавших, на наш взгляд, сущест­венное влияние на становления толстовской философии непро­тивления злому. Но не менее важным фактором для формиро­вания основ учения Толстого о непротивлении стало событие 1 марта 1881 г., когда группой революционеров-террористов был убит царь Александр II. Как известно, суд приговорил пятерых цареубийц - среди них одну женщину - к смертной казни через повешение. Публичная казнь осужденных должна была состо­яться 3 апреля. Однако последнее слово, уже по окончании су­дебного процесса и после вынесения приговора, принадлежало только что вступившему на трон сыну убитого царя - Алексан­дру III. По закону ему одному было дано право в последний момент помиловать преступников или же дать свершиться при­говору суда.
   В это время два наиболее влиятельных представителя ду­ховной жизни России второй половины XIX в. почти одновре­менно и независимо друг от друга обратились к царю с просьбой о помиловании осужденных. Это были Л. Н. Толстой и B. C. Со­ловьев. Их творческие пути весьма неожиданно, но очень симво­лично пересеклись в данной точке, чтобы потом вновь разой­тись. Может показаться удивительным, что люди, одинаково просившие о прощении, о не наказании злом за зло, стали впос­ледствии ярыми противниками в вопросе о непротивлении злу насилием, при том, что их взгляды не претерпели существенно­го изменения. Их сблизило не учение, а понимание глубинного смысла самого события, предчувствие его судьбоносного значе­ния для русской истории60.
   B. C. Соловьев вначале прочел на эту тему лекцию в зале Петербургского кредитного общества, а затем, опасаясь, что содержание его мыслей было передано Александру III в искаженном виде, отправил царю письмо. Мысли B. C. Соловьева, бесспорно, проникнуты пафосом непротивления, верой в русский идеал люб­ви и всепрощения. Особенно это выражено в следующих словах: "Народ русский не признает двух правд. Если он признает правду Божию за правду, то другой для него нет, а правда Божия гово­рит: Не убий"61. Однако из дальнейшего изложения становится совершенно ясным характер соловьевского понимания смысла непротивления: он говорит о прощении не с позиций вечного за­кона жизни - абсолютного нравственного закона непротивления злу насилием, а с позиций требований естественного права: отме­ны смертной казни. "Если можно допускать смерть как уклоне­ние от недостижимого идеала, убийство для самообороны, для защиты, то убийство холодное над безоружным - претит душе народа"62.
   Совершенно иной характер имело письмо Л. Н. Толстого. Са­мо это письмо, написанное в марте 1881 г., содержит в себе прак­тически все основные идеи и положения философии непротивле­ния Толстого. Письмо к императору Толстой начинает словами юродства, столь характерными для него в последующие годы искания адекватного образа непротивленца. При этом Толстой как бы устанавливает классическое древнерусское отношение между царем и юродивым, которому только и дозволено гово­рить царю правду в лицо: "Я, ничтожный, не признанный и сла­бый, плохой человек, пишу русскому Императору и советую ему, что ему делать... Я ничтожный, дрянной человек, в искушениях в 1000 раз слабейших, чем те, которые обрушились на Вас, отда­вался не истине и добру, а искушению, и дерзко и безумно мне, исполненному зла человеку, требовать от Вас той силы духа, которая не имеет примеров..." и т. д. Эта "фигура юродства" позволяет Толстому гораздо более свободно и откровенно диктовать свои условия царю, чем это сделал B. C. Соловьев. "Бог не спро­сит Вас об исполнении человеческих обязанностей", - пишет Л. Н. Толстой. "Отдайте добром за зло, не противьтесь злу, всем простите", - вот чего требует Толстой от царя. При этом Тол­стой выдвигает целый ряд аргументов о целесообразности и необходимости непротивления, которые он впоследствии отстаи­вал и развивал в своих произведениях. Прежде всего, Толстой подчеркивает, что средства насильственного пресечения зла, используемые человечеством на протяжении тысячелетий, исчер­пали себя и показали свою полную несостоятельность, и что у императора есть возможность попробовать новое средство: не­противление злому, чтобы убедиться в его действенности. Если старые средства ни к чему не привели, почему не встать на новый путь - путь христианского исполнения воли Божией царем как человеком.
   Обосновывая бессмысленность насильственных средств борь­бы со злом, Толстой подчеркивает, что такая борьба достигает прямо противоположной цели: увеличивает зло в мире. "Что та­кое революционеры? - спрашивает он, как бы предвосхищая неизбежность революции при условии продолжения насильствен­ных методов борьбы со злом. - Это люди, которые ненавидят существующий порядок вещей, находя его дурным, и имеют в виду основы для будущего порядка вещей, который будет лучше. Уби­вая, уничтожая их, нельзя бороться с ними. Не важно их число, а важны их мысли. Для того, чтобы бороться с ними, надо бороть­ся духовно. Их идеал есть общий достаток, равенство, свобода; чтобы бороться с ними, надо поставить против них идеал такой, который был бы выше их идеала, включал бы в себя их идеал"63. Для Толстого таким идеалом является идеал любви, всепрощения и воздаяния добром за зло.
   В своем письме Толстой затрагивает и целый ряд теоретичес­ких проблем непротивления, которые станут для него предме­том систематического исследования в таких произведениях, как: "О жизни", "Царство Божие внутри вас", "Закон насилия и закон любви" и др. Это, например, проблема обоснования социальной значимости заповеди непротивления, т. е. ее приложимости не только к личной духовной, но и общественной, государственной жизни; это - проблема регулятивной природы заповеди непро­тивления как идеала и правила одновременно.
   Однако значимость письма Толстого для его дальнейшей ду­ховной эволюции и для становления философии непротивления, на наш взгляд, состоит в другом. Отказ царя помиловать народовольцев (а, как известно, царь "велел сказать" Л. Н. Толстому, "что, если бы покушение было на него самого, он мог бы про­стить, но убийц отца он не имеет права простить"), по всей веро­ятности, подвигнул Толстого к энергичной разработке филосо­фии непротивления, чтобы своей жизнью и творчеством доказать правоту своего учения и ошибочность решения царя. Слишком велика для Толстого цена этого доказательства, за которым сто­ял упущенный шанс христианского возрождения России, чтобы он мог отвлекаться на какие-либо другие творческие замыслы64. С этого момента философия непротивления становится лейтмо­тивом толстовского творчества.
   Толстой как бы продолжает писать Александру III, а затем и его преемнику, одно бесконечно длинное письмо о непротив­лении. Неиссякаемость его творческой энергии в вопросе непротивления, которую многие расценивали как фанатизм или догматизм, могла проистекать только из столь важного для судеб России источника, каковым явилось событие 1 марта 1881 г.
   Нам представляется очевидным, что учение Толстого о непротивлении непосредственно вытекало из источника жизни и диктовалось сердцем. При этом Толстой исходил только из Евангелия и, прежде всего, из Нагорной проповеди Христа - никаких других философских или религиозных влияний в период зарождения философии непротивления Толстой не испытывал. Дальнейшая эволюция его учения шла по пути нарастания рационального обоснования учения и включения в него близких по духу идей, которые Толстой находил в даосизме, в буддизме, в христианских ересях, в духовной практике религиозных сект, в произведениях отдельных мыслителей и т. д.
   Как же эволюционировало учение Толстого о непротивле­нии, какие этапы развития оно прошло? В целом, в философии непротивления Толстого отчетливо просматриваются шесть ос­новных периодов:
   1. Разработка основ учения. Определение заповеди непротив­ления как ключевого принципа всего христианского учения, свя­зующего метафизику и этику христианства в одно целое (1883-1884 гг., "В чем моя вера?").
   2. Философско-антропологическое обоснование идеи непротивления. Установление четкой связи между непротивлением, самоотречением и благом любви (1886-1887 гг., "О жизни").
   3. Социальное обоснование идеи непротивления. Обращение к истории вопроса. Разработка системы аргументации в пользу непротивления. Обоснование ценностно-регулятивного механиз­ма заповеди непротивления. Нарастание элементов рационализ­ма и утилитаризма в учении Толстого (1890-1892 гг., "Царство Божие внутри вас").
   4. Начало систематизации учения о непротивлении злу. За­вершение философского обоснования идеи непротивления (1897 г., "Христианское учение").
   5. Систематизация и популяризация философии непротивле­ния. Включение в свое учение близких по духу идей из различных религиозных и философских источников. Духовный синтез уче­ния о непротивлении (1903-1910 гг., "Круг чтения", "На каждый день: учение о жизни, изложенное в изречениях", "Путь жизни").
   6. "Догматизация" учения. Обоснование идеи непротивления как всеобщего закона любви (1908 г., "Закон насилия и закон любви").
   Таковы, на наш взгляд, наиболее важные вехи в учении Тол­стого о непротивлении, отражающие логику его духовной эволю­ции. Здесь мы указываем только самые крупные, ключевые про­изведения, в которых выразилась философия непротивления Толстого. Большинство его более мелких, хотя и не менее важ­ных работ (таких, как "Не убий", "Корень зла", "Наше жизнепо­нимание", "Неизбежный переворот", "Конец века", "Единая за­поведь", "Не могу молчать", "Не убий никого" и др.) примыкают к тому или иному периоду развития его учения. Остановимся ко­ротко на наиболее существенных моментах философии непро­тивления Толстого применительно к каждому этапу ее развития.
   1. Разработке основ учения Толстого предшествует открытие им истины непротивления. Само это открытие имеет следую­щие особенности. Толстой открыл не новый смысл или новое толкование заповеди "не противься злому", но некий источник веры, способствующий прямому, простому и ясному пониманию этой заповеди. "Место, которое было для меня ключом всего, - пишет он, - было место из V главы Мф. (ст. 39): "Вам сказано: око за око, зуб за зуб. А Я вам говорю: не противьтесь злому". Я вдруг в первый раз понял этот стих прямо и просто. Я понял, что Христос говорит то самое, что говорит. И тотчас - не то, что по­явилось что-нибудь новое, а отпало все, что затемняло истину, и истина восстала передо мною во всем ее значении... Слова эти по­казались мне вдруг совершенно новыми, как будто я никогда не читал их прежде"65. При всей внешне кажущейся простоте и даже тривиальности такого открытия оно является делом чрезвычай­ной трудности - духовным подвигом. Ибо ясный элементарный смысл заповеди непротивления, увиденный Толстым, был затем­нен и глубоко скрыт от сердца человека: скрыт церковным уче­нием, государственной идеологией, общественным мнением, культурой и искусством, общепринятой моралью и т. д. Увидеть христианскую истину в ее неискаженном и незамутненном свете мог только человек, проделавший сложную духовную эволюцию, поставившую его в непосредственное духовное отношение к уче­нию Христа. Основная мысль, которая вытекала из открытия Толстого, заключалась в признании абсолютной значимости за­поведи непротивления и ее универсальной функциональности. "Не противься злому - значит не противься злому никогда, т. е. никогда не делай насилия, такого поступка, который всегда про­тивоположен любви. И если тебя при этом обидят, то перенеси обиду и все-таки не делай насилия над другим"66.
   Не менее важным выводом стало положение о том, что запо­ведь непротивления связует все христианское учение в одно це­лое, но только при условии, когда оно не есть просто "мудрое из­речение", но правило, обязательное для исполнения, когда оно есть закон жизни. Заповедь непротивления, по словам Толстого, есть "ключ", открывающий смысл всего христианского учения. Как следует понимать этот образ? Как нам кажется, смысл его в том, что истинное понимание и следование заповеди непротивле­ния приводит в действие весь механизм учения Христа, делает осуществимыми все остальные заповеди (не гневайся, не воюй и др.), которые естественно вытекают из центральной заповеди непротивления, и, наконец, наполняет реальным содержанием принцип любви.
   На первом этапе развития философии непротивления Тол­стой очерчивает круг вопросов, которые позднее станут для него главным предметом исследования. Так, он уже здесь пытается развеять миф о неосуществимости, неисполнимости заповедей Христа, намечая основные способы своей аргументации. Здесь же он пытается опровергнуть господствующее убеждение о том, что учение Христа касается только личного спасения, а не каса­ется вопросов общих, государственных67 и т. д.
   Но, пожалуй, главной проблемой этого периода становления философии непротивления Толстого стала проблема веры как основного источника и стимула исполнения заповеди непротивле­ния. Если бы все люди исполняли заповеди Христа, полагает Тол­стой, то на земле бы установилось Царство Божие; если хотя бы один человек исполнял эти заповеди, то он сделал бы самое лучшее для всех и для себя. "Без исполнения учения Христа нет спасения".
   Но где взять веру для того, чтобы следовать учению и никог­да не отрекаться от него? - Вот вопрос, который оказался в цен­тре религиозно-философских исканий Толстого в середине 80-х годов. Название его главного произведения этого периода гово­рит само за себя: "В чем моя вера?"
   Итак, где взять веру в непротивление и в чем должна состоять эта вера? Основа веры, считает Толстой, есть смысл жизни, из ко­торого вытекает оценка того, что неважно и дурно. Вера может основываться только на определенной жизненной иерархии цен­ностей. Для того, чтобы эта иерархия сформировалась, человек должен прежде всего осознать свое положение в мире. "Вера зиждется только на разумном сознании того, что лучше делать, находясь в известном положении"68. А положение человека та­ково, что каждое мгновение его жизни есть "бытие к смерти". И что бы человек ни предпринимал для блага своей личной жиз­ни, все это нисколько не отодвигает от него страшный конец и погибель, обессмысливающие любые его деяния. Следовательно, для того, чтобы верить в учение и исполнять заповедь непротив­ления, необходимо радикально изменить взгляд на жизнь, совер­шить духовный переворот, "умоперемену" ("метанойя"), в ре­зультате чего призрак смерти должен рассеяться в лучах нового понимания жизни. И первым условием такой умоперемены долж­но стать "отречение от личного блага".
   Необходимо заметить, что учение о непротивлении и учение о жизни в философии Толстого связаны самым тесным образом, что это - две стороны одного учения, причем "философия жизни" является в данном случае одним из моментов обоснования "фило­софии непротивления".
  
   2. Работу "О жизни" Толстой начинает с установления основ­ного противоречия жизни, суть которого - в желании человека блага самому себе и невозможности обретения этого блага при том устройстве мира и том положении, которое он в нем занима­ет. Вначале человеку представляется, что единственно оправдан­ная цель его жизни есть благо его личности, "но блага для лично­сти не может быть; если бы и было в жизни нечто, похожее на благо, то жизнь, в которой одной возможно благо, жизнь личнос­ти, каждым движением, каждым дыханием, неудержимо влечется к страданиям, к злу, к смерти, к уничтожению"69. Невозможность шага личного существования определяется, по Толстому, тремя основными моментами: 1) борьбой ищущих личного блага су­ществ друг с другом; 2) обманом наслаждения, приводящего к трате жизни, к пресыщению, к страданиям; 3) смертью. Все это ведет к раздвоению сознания человека и обнаружению истинной жизни, "которая всегда хранится в человеке, как она хранится в зерне". "Обнаружение истинной жизни состоит в том, что животная личность влечет человека к своему благу, разумное же созна­ние показывает ему невозможность личного блага и указывает какое-то другое благо"70. Перспектива этого другого, высшего, сверх личного блага открывается прежде всего благодаря подчи­нению животной личности закону разума, требующему отречения от блага животной личности. "Истинная жизнь человека, - пишет Толстой, - проявляющаяся в отношении его разумного сознания к его животной личности, начинается только тогда, когда начинается отрицание блага животной личности"71.
   Отречение от блага животной личности ставит перед челове­ком новые требования, продиктованные его разумным сознани­ем: "Не бороться с другими за свое личное благо, не искать на­слаждений, не предотвращать страданий и не бояться смерти".
   Такие требования кажутся человеку на первый взгляд невозможными, выражающими отречение от самой жизни. Однако таковыми они представляются только с внешней, отрицательной стороны. Их положительный, жизнеутверждающий смысл обнаруживается, когда человек обретает благо любви. Здесь Толстой впервые в рамках своей философской системы подходит к понятию любви, наиболее тесно и органически связанному с запове­дью непротивления. На протяжении всей последующей эволюции учения он постоянно обращался к рассмотрению соотношения любви и непротивления, их ценностной значимости и иерархии. В итоге Толстой вывел определенную форму взаимосвязи любви и непротивления, которая в целом имела следующее выражение: "Непротивление есть неизбежное условие любви". Если человек отказывается от идеи непротивления, то тем самым подрывает корни любви, ибо непротивление питает любовь, способствует увеличению энергии любви. Вот почему везде, где Толстой раз­мышляет о сущности и природе любви, он так или иначе затрагивает вопрос о непротивлении. Его учение о любви имеет самое прямое непосредственное отношение и к принципу непротивле­ния злому.
   В работе "О жизни" Толстой рассматривает любовь как единственно возможный способ разрешения основного противоречия жизни, избавляющий человека от бессмысленной борьбы с други­ми за свое личное благо, от обмана наслаждений, от безрадостно­сти и мучительности страданий и, наконец, от страха неминуемой смерти. Чувство любви ведет человека к тому, чтобы отдать свое существование на благо других людей, сделав ненужной борьбу с ними, наполнив пустоту животных наслаждений совершенной радостью самоотречения, облегчив и просветлив страдания, развеяв иллюзию смерти как величайшего зла.
   Толстой пытается определить природу любви как высшего блага жизни. Человек может обрести любовь только в результа­те разумного осознания жизни: разум указывает человеку один путь - любовь. Таким образом, для Толстого чувство любви есть проявление деятельности личности, подчиненной разумному со­знанию. Такая деятельная любовь выражается прежде всего в "предпочтении других существ себе". Отсюда Толстой приходит к различным вариантам определения любви. Главным родовым признаком при этом является самоотречение. "Истинная любовь всегда имеет в основе своей отречение от блага личности и возни­кающее от этого благоволение всем людям", "Любить - значит делать доброе". "Любовь - только тогда любовь, когда она есть жертва собой" и т. д.
   Характерно при этом, что на данном этапе развития своей философии непротивления Толстой ставит обретение блага любви в полную зависимость от следования принципу непротивления зло­му, ибо, прежде чем человек будет в состоянии любить, т. е., жертвуя собой, делать благо, "ему надо перестать ненавидеть, т. е. делать зло"72.
   Толстой устанавливает самую непосредственную зависимость между любовью и непротивлением через состояние самоотрече­ния, самопожертвования. Непротивление злому необходимо предполагает возможность жертвы своей жизнью. Эта жертва только тогда будет рассматриваться и переживаться как нечто положительное и ценное, когда она будет сопряжена с любовью. Любовь деонтологизирует и обнаруживает иллюзорность смерти и стоящих за ней страданий и мук, придавая позиции непротивле­ния более высокую ценностную значимость, чем возможность потерять жизнь. В данном случае Толстой обосновывает и оценива­ет ситуацию непротивления не по признаку страдания, боли, му­чения, смерти, а по степени проявления любви и ненасильствен­ного участия в судьбе ближнего.
   На этом основании он строит свою аргументацию в пользу абсолютного следования закону непротивления, отступление от которого не может быть оправдано никакими соображениями, включая, например, аргумент "третьего лица" - невинной жертвы.
  
   3. От философско-антропологического обоснования личност­ного смысла непротивления и установления строгой зависимости между принципом непротивления злу насилием, самоотречением и благом любви Толстой переходит в конце 80-х годов к система­тическому обоснованию социальной и прикладной значимости за­поведи непротивления, исследованию ее регулятивно-ценностной функции. В этот период он впервые проявляет интерес к ис­тории вопроса о непротивлении злому. Свои размышления Тол­стой излагает в самом крупном своем религиозно-философском сочинении "Царство Божие внутри вас, или Христианство не как мистическое учение, а как новое жизнепонимание".
   Замысел данного произведения возник у Толстого в процессе работы над "Предисловием" и "Заключением" к книгам двух американских мыслителей - проповедников идеи непротивле­ния - А. Баллу ("Катехизис непротивления") и В. Л. Гаррисона ("Декларация чувств"). Эта работа, начатая Толстым в 1890 г., включала в себя целый ряд духовных и жизненных материалов по вопросу о непротивлении, полученных Толстым после публика­ции работы "В чем моя вера?". В результате рамки задуманного "Предисловия" постепенно расширялись, и оно перерастало в крупное самостоятельное произведение. Осознание нового каче­ства работы появляется у Толстого в ноябре 1890 г. "Хорошо бы выразить учение Христа, как я его понимаю теперь"73, - записы­вает он в "Дневнике".
   Работа Толстого над книгой велась в двух направлениях: на­писание "Предисловия" и "Заключения" к сочинениям Баллу и Гаррисона (вместе с исправлением перевода) и изучение новых материалов о непротивлении злу насилием прежде всего в плане их соотношения с учением Христа и учением церкви, в особенно­сти по вопросу о войне. Здесь Толстой впервые столкнулся с необходимостью изучения истории вопроса о непротивлении. "Я очень мало знал, - признается он, - о том, что делалось и было проповедуемо и писано в прежнее время по вопросу непротивле­ния злу. Я знал то, что было высказано об этом предмете у отцов церкви, - Оригена, Тертуллиана и других, - знал и о том, что су­ществовали и существуют некоторые так называемые секты ме­нонитов, гернгутеров, квакеров, которые не допускают для хрис­тианства употребления оружия и не идут на военную службу; но что было сделано этими сектами для разъяснения этого вопроса, было мне мало известно"74.
   Среди материалов, оказавших существенное влияние на раз­витие толстовской философии непротивления, давших новый им­пульс его учению, выделяется прежде всего книга чешского рели­гиозного писателя Петра Хельчицкого "Сеть веры". Оценивая в целом ее содержание, Толстой замечает, что Хельчицкий учит тому, чему учили и учат теперь непротивляющиеся менониты, квакеры, а в прежние времена - богомилы, павликиане и др. Он учит тому, что христианство, требующее от своих последовате­лей кротости, смирения, незлобивости, прощения обид, терпения, любви к врагам и т. п., несовместимо с насилием, составляющим необходимое условие власти.
   Наряду с этим Толстой изучает материалы по истории первых веков христианства, а также по истории церквей и ересей. Харак­терно, что большинство этих книг вызывало у Толстого весьма негативное отношение, причину которого передают следующие его слова по поводу "Истории Нового Завета" А. Гаусрата: "Как много труда положено и как мало узнаешь. Научный приём - это прием умерщвления живого"75. Тем не менее некоторые книги Толстой считал для себя полезными. К их числу он относил рабо­ту немецкого богослова, историка протестантской церкви Г. Ар­нольда "Unpartetische Kirchen und Ketzer-Historie" (1729 г.). Эта и другие книги с многочисленными пометками Толстого хранятся в яснополянской библиотеке. Знакомство с пометками Толстого оставляет ощущение, что Толстой все-таки не почерпнул для се­бя тех сведений, которые могли бы сыграть принципиально важ­ную роль в его философии непротивления. В основном эти сведе­ния имели косвенное отношение к принципу непротивления. Прежде всего они вновь и вновь указывали Толстому на опреде­ленное расхождение между учением Христа и учением церкви. И, разумеется, в наибольшей степени это расхождение ощуща­лось в отношении заповеди "не противься злому".
   Толстой так и не получил из этих источников четких и убеди­тельных аргументов, которые бы впоследствии пригодились ему для обоснования и доказательства своего учения. Не случайно, что в своих последующих работах он практически не упоминает о сектантских и еретических способах толкования заповеди непротивления, подменяя христианскую историю этого вопроса мысля­ми Лао-цзы, Будды, Эпиктета и других философов древности. Христианская традиция непротивления важна для Толстого своей глубиной расхождения с официальным христианством, прежде всего, в социально-практическом аспекте - в отношении к войне, государственной власти и другим формам социального насилия. В философском же плане Толстой оставался свободным от влияния христианских мыслителей.
   Еще одним источником работы Толстого явились отклики и критические статьи на книгу "В чем моя вера?". В одном из писем он просит достать ему эти материалы, чтобы "точно цитировать, как духовные писатели отделываются от предписаний Христа о непротивлении злу"76. С той же просьбой он обращается и к В. Г. Черткову, чтобы тот прислал ему английские критические статьи на свое сочинение77. Изучив литературу своих оппонентов, Толстой во второй главе своего произведения подвергает ее де­тальному разбору на основе выработанной им системы аргумен­тации, к подробному рассмотрению которой мы перейдем в сле­дующем параграфе.
   Однако главным источником на этом этапе развития учения о непротивлении для Толстого явился социальный материал, по­скольку в сочинениях историков христианства его не устраивало прежде всего "умерщвление живого". Способность Толстого глу­боко черпать из жизненного источника во многом определяет своеобразие его философии непротивления, обладающее огром­ной критической силой. Это в полной мере проявилось в заклю­чительной XII главе книги Толстого, которую Ф. А. Страхов на­зывал "бесценной" и "несравненной" и которая "сама по себе есть целый мир".
   Характерно, что работа над трактатом протекала в тот же пе­риод, когда Толстой принимал деятельное участие в помощи го­лодающим центральных губерний России (1891-1892). Не следует забывать, что и первому обращению Толстого к систематическо­му размышлению над принципом непротивления злому предше­ствовало его деятельное участие в переписи населения в Москве (1882); перед ним открылись факты социального неравенства, ни­щеты и нравственной деградации общества, именующего себя христианским. Именно жизненный материал побуждал Толстого осмыслять христианство не как мистическое учение, а как определенное жизнепонимание. И этот жизненный материал был столь существен, глубок и символичен, что не требовалось ника­кой специальной философии, чтобы попытаться объяснить и ос­мыслить его. Оригинальность Толстого-философа, непосредст­венно соприкасавшегося с такого рода фактами, в полной мере проявилась именно в учении о непротивлении злому. Другое дело, что он чувствовал себя неуютно в этой своей оригинальности, пы­таясь подвести под свое учение мысли различных философов.
   Что же касается трактата "Царство Божие внутри вас", то Толстой как бы искал случая завершить его определенным жиз­ненным событием, освещающим его мысли и подтверждающим его выводы. Такое событие произошло 9 сентября 1892 г., когда Толстому пришлось ехать по железной дороге на место сбора по­мощи голодающим крестьянам. На одной из станций он столк­нулся с карательным отрядом, ехавшим для усмирения крестьян. Биограф Толстого, П. И. Бирюков, отмечает, что эта встреча была отнесена Толстым к числу самых важных событий своей жизни, в ряду таких, как смерть отца, наблюдение смертной каз­ни в Париже, московская перепись 1882 г. Под впечатлением этой встречи Толстой заново пишет заключительную главу, придав­шую всему трактату резко обличительный характер, в опреде­ленной мере затмевающий даже глубину философского осмысле­ния идеи непротивления.
   Весьма знаменательно, что Толстой хотел написать философ­ское Послесловие к трактату, чтобы ввести свою работу в стро­гие философские рамки исследования непротивления. В После­словии он намеревался развить идеи, записанные им в "Дневни­ке" от 29 мая 1893 г., явно направленные против знаменитого ге­гелевского суждения: "все действительное разумно, все разумное действительно": "Говорят, - пишет Толстой, - существование разумно; напротив, все, что есть, всегда неразумно. Разумно только то, чего нет. Если бы то, что есть, было бы разумно, не было бы жизни; и точно так же еще не было бы, если бы не было разумно то, чего нет (т. е. идеала). Жизнь есть только вечное движение от неразумного к разумному"78. Тем не менее Толстому так и не уда­лось осуществить свой замысел. Сохранились только разрознен­ные черновые материалы Послесловия, свидетельствующие о том, что наряду с усилением философского звучания развитого им учения о непротивлении, Толстой хотел "покаяться" в излиш­не резком критическом тоне своего трактата. "Главная моя ошибка в этой книге, - писал он в одном из черновых набросков Послесловия, - ошибка, в которой я каюсь перед Богом и за которую прошу прощения у людей, состоит в увлечении, заставля­ющем меня отступать от того закона любви, во имя которого я писал то, что писал"79. Несмотря на определенную озабоченность по поводу философской направленности своего произведения, Толстому, тем не менее, удалось выдвинуть ряд принципиально новых философских идей, поднимающий его учение о непротив­лении злому на более высокий мировоззренческий уровень. Глав­ная философская задача, которую попытался разрешить Тол­стой, - показать, что заповедь непротивления злу является не просто правилом личного поведения и, тем более, не сверхчелове­ческим требованием, а формой общественного жизнепонимания, законом общественной жизни.
   Нам кажется сегодня, замечает Толстой, что требования христианского учения о всеобщем братстве, об отсутствии собственности и, в особенности, о непротивлении злу насилием - суть требования невозможного. Но точно такими же казались тысячеле­тия тому назад и требования, чтобы родители кормили детей, мо­лодые заботились о старых, чтобы супруги были верны друг дру­гу и т. п., т. е. все те требования, которые сегодня лежат в основе государственной семейной жизни. Еще более странными и даже безумными, по словам Толстого, могли казаться государственные требования, чтобы граждане подчинялись избранной власти, пла­тили подати, шли на войну для защиты отечества и т. д. Нам те­перь кажется, что эти требования просты, понятны, естественны, но когда-то они казались требованиями невозможного. "Общест­венное жизнепонимание, - делает вывод Толстой, - потому и слу­жило основанием религий, что в то время, когда оно предъявля­лось людям, оно казалось им вполне непонятным, мистическим и сверхъестественным"80. Исходя их этого, Толстой делает весьма убедительное предположение, что точно так же и сегодня христианское учение представляется людям, стоящим всего лишь на сту­пени языческого или общественного миросозерцания, в виде сверхъестественной религии, тогда как в действительности в нем нет ничего ни мистического, ни сверхъестественного, а есть одно только учение о жизни, соответствующее той стадии историчес­кого развития, на которой находится человечество. Толстой убежден, что недалеко то время, когда христианские основы жиз­ни, и в том числе заповедь непротивления злу насилием, сделаются столь же естественными и простыми, какими теперь кажутся основы жизни семейной и государственной.
   Однако христианское учение не было бы новым жизнепони­манием, если бы оно не предполагало и совершенно новые меха­низмы его воздействия на жизнь и руководства поведением. Первая особенность христианского учения, согласно Толстому, состоит в том, что его нельзя расценивать как некое законода­тельство (что было характерно для всех предыдущих обществен­ных установлений), которое, будучи введено насилием, может тотчас изменить жизнь людей. "Христианство, - подчеркивает То

Категория: Книги | Добавил: Armush (25.11.2012)
Просмотров: 279 | Рейтинг: 0.0/0
Всего комментариев: 0
Имя *:
Email *:
Код *:
Форма входа