Главная » Книги

Кузминская Татьяна Андреевна - Моя жизнь дома и в Ясной Поляне, Страница 23

Кузминская Татьяна Андреевна - Моя жизнь дома и в Ясной Поляне


1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23

ночь, я ходил с ружьем по дороге, луна, всходившая очень поздно, тускло освещала лес, как вдруг увидел я, что какая-то черная фигура шла вдоль оврага. Я испугался, взялся за ружье, подошел ближе... Она бросилась на землю, у самой могилы. Я разглядел - это была женщина в черном длинном платье, с черным платком на голове.
   "Не стреляй", - только и сказала она. Долго молилась она, а потом так же быстро удалилась. Так приходила она две ночи сряду".
   Перед моим отъездом уже, в начале декабря, черкес снова видел эту женщину. Она две ночи приходила на могилу в те же самые часы. Совершенно неизвестно, кто она. Через два дня все почти разъехались. Остались двое старших сыновей и Михаил, Варвара
   Валерьяновна, дочь Марьи Николаевны Толстой, мой старинный друг детства; с нею неразлучно прожили мы весь этот месяц.
   Меньшая дочь Саша переехала к себе в имение за три версты. Дни тянулись длинные, грустные, погода была пасмурная и холодная; сестре становилось с каждым днем все хуже. Чем хуже она себя чувствовала, тем радостнее становилась, надеясь более не встать с постели и тем покончить с нравственными страданиями.
   Сыновья нежно и заботливо относились к ней. Доктор Маковицкий находился все время дома, а затем приезжал еще доктор из Тулы. Через десять дней сестре стало лучше.
   Мы сходились в большом зале за обеденным столом и много толковали о недавно прошедшем грустном времени. Я расспрашивала о смерти Льва Николаевича и осуждала, что не пускали к нему сестру.
   - Она ведь так страдала этим, разве можно было так поступать? - говорила я.
   - Тетя Таня, - говорили они, - в начале его болезни, когда доктора надеялись на его выздоровление, всякое волнение могло бы на него подействовать пагубно. Доктора не видели опасности, и доктор Щуровский, который был при папа еще в Крыму, говорил, что он был теперь в лучшем состоянии, чем тогда в Крыму. Они надеялись на его выздоровление и лишь один доктор Беркенгейм видел неминуемую опасность. (Саша говорила мне потом, что Беркенгейм мрачно глядел на состояние папа, и что она даже избегала спрашивать его об отце.)
   - Ты знаешь ведь, тетенька, как бы папа волновался при встрече с мама, - говорил Илья. - Но когда мама все-таки настаивала идти к нему, мы сказали, что двери ей открыты и что пускай поступает как хочет, но что доктора не ручаются за последствия, и тогда мама сама не пошла.
   - Какие были последние слова Льва Николаевича? - спросила я у Душана Петровича.
   - Сережа, люблю истину... много... много... люблю всех...
   А раньше в дремоте он говорил:
   - Как хорошо, и как просто!
   Сестра рассказывала мне, что когда она пошла прощаться с ним, он сначала часто дышал и только что затих.
   - Я тихо шептала ему на ухо, что я все время была здесь, что люблю его, и нежно прощалась с ним... И вдруг выразительный глубокий вздох ответил мне. Это поразило окружающих. Опять я заговорила с ним тихо и нежно. Снова точно с нечеловеческим усилием ответил мне такой же вздох, и все навеки стихло. Я целовала ему лицо, руки и тихонько закрыла ему глаза.
   Доктора уже после говорили сестре, что умирающий последнее что теряет - это слух, что человек уже остывает, а слух все еще сохраняется. Это было хотя маленькое утешение в большом ее горе.

_____________________

   Когда сестре стало лучше, уехали и сыновья, и остались мы вчетвером.
   Душан Петрович, милая молодая сиделка, Варвара Валерьяновна и я.
   Мы жили в одной комнате с Варварой Валерьяновной по моей просьбе, и проводили все дни почти вместе. У нас было так много общего в прошедшем, что мы служили друг другу большим утешением в нашем одиночестве.
   По мере того как сестра выздоравливала, она все больше тосковала. Ей не хотелось поправляться и не хотелось жить.
   "Ничего меня не берет!" - говорила она с горечью. Я спала рядом с ее комнатой. Нас отделяла тонкая стена. С пяти часов утра слышался ее сухой кашель и затем плач и стоны.
   Она говорила мне, что пробуждение ее рано утром, при мертвой тишине и темноте, всего тяжелее. Мысли появляются с ясностью, только усиливающею скорбь, а сон отлетает далеко... далеко...
   И так каждое утро.
   Ежедневно приходило и приезжало на могилу пропасть народу со всех стран. Они приходили в дом, входили наверх, и им показывали комнаты Льва Николаевича и фамильные портреты.
   Один из студентов обратился ко мне и говорит:
   - Как жаль, что, вероятно, уже многое унесено из спальни графа.
   - Почему вы это думаете? - спросила я, - ничего здесь не тронули.
   - Как, граф жил в такой простой обстановке? - с удивлением спросил он.
   - Вот, как видите.
   - Так где же эта роскошь, про которую он говорил?
   Этот вопрос был более чем справедлив. Действительно, какая роскошь может быть с простым некрашеным полом, с простыми столами, стульями, комодом и простой железной кроватью.
   Я многих расспрашивала, откуда они приехали? И меня удивляло разнообразие стран: из Киева, Сибири, Греции, Казани, Самары, из Ташкента, Финляндии, и не перечтешь. Депутация из Лесного института привезла чудный венок из двадцати двух пород невянущих деревьев. На красной широкой ленте было написано:
   "Льву Николаевичу Толстому, огласившему пустыню русской жизни криком:
   Не могу молчать!"
   Был венок от неизвестного с нежной надписью; "Тихо спи, яркое солнце России".
   На могилу приходил часто народ из деревень, по ночам караулили могилу крестьяне, когда пронесся слух, что за голову Льва Николаевича обещают миллион.
   Приходили и бабы и выли на могиле:
   "От сумы ли, от тюрьмы ли, от беды ли, кто-то защитит нас обездоленных...", и голоса их гулко раздавались в тиши леса и жалобно терялись в пространстве.
   Мы как-то раз гуляли с Варварой Валерьяновной и встречали знакомого мужика Семена. Мы стали его спрашивать, ученик ли он Льва Николаевича?
   Он ответил утвердительно и разговорился с нами.
   - Да, такого барина не наживешь, - говорил он.
   Бабы сказывают: "Идем это мы за хворостом в графском лесу, набрали полные охапки и вдруг самого графа увидели... напугались... и не знаем, куда идтить, и остановились. А граф-то, как увидел нас, должно догадался, что мы напугались и схоронился в кустах. Мы и прошли".
   - Варя, ну как тут хозяйничать в Ясной, - смеясь сказала я, - ты подумай только.
   - Да ведь это так похоже на дядю Левочку, - сказала она с любовью. - А вот Соня мне рассказывала, что было в этом самом Заказе: "Идет Лев Николаевич по купальной дороге и видит, что мужик срубленное дерево на телегу тащит, да не осилит. А Лев Николаевич подошел к нему и говорит:
   - Хорошо, что я тебя встретил, не то тебе одному, пожалуй, и не оправиться. - И помог ему. А дерево-то было ворованное, и дядя Левочка это знал".
   После прогулки мы шли домой.
   В 4 часа, к дневному чаю, обыкновенно кто-нибудь приезжал к нам.
   Саша с Марьей Александровной из Телятинок часто навещали нас, что я очень любила. Приезжали из Петербурга С.А. Стахович, А.Е. Звегинцева, профессор Цингер из Москвы. Сестра читала ему вслух свои "Воспоминания", что немного оживило ее. Бывали и Бирюков, Буланже и другие, которые вносили в наш тесный кружок некоторое разнообразие.
   Приехали Сухотины из деревни с маленькой дочерью Таней. Они пробыли шесть дней. И пребывание их внесло такое что-то подушевное, участливое и оживило нашу грустную жизнь. Сестра как будто ожила немного с любимой дочерью и внучкой.
   Таня уговаривала мать ехать зимою в Рим, куда они теперь едут до апреля. В этом поддерживал Таню и Михаил Сергеевич Сухотин.
   Но сестра не делает никаких планов.
   Она сама не знает, где она будет жить, что будет делать, пока ее притягивает лишь могила мужа. Равнодушие и апатия ко всему заставляют ее сидеть в яснополянском доме, хотя бы совсем одной, где ей все напоминает прежнее.
   5 декабря уехала в Москву Варвара Валерьяновна, и сестра все повторяла:
   "Еще несколько дней, и я останусь совсем, совсем одна. Это ужасно".
   Через два дня уехали и Сухотины, и снова в доме стало тихо и пусто.
   Я должна была ехать и не знала, как оставить ее одну. Но утром приехала Софья Николаевна, жена Ильи, а потом и ее муж.
   Я назначила день своего отъезда и с тяжелым сердцем мысленно прощалась уже не только с одинокой сестрой, но и со всей Ясной Поляной, где столько было мною пережито и перечувствовано за всю мою жизнь.
  
   7 декабря 1910 г. Ясная Поляна.
  
  
  
  
  

Другие авторы
  • Тургенев Андрей Иванович
  • Лажечников Иван Иванович
  • Шопенгауэр Артур
  • Коропчевский Дмитрий Андреевич
  • Неведомский Николай Васильевич
  • Неизвестные А.
  • Нарежный В. Т.
  • Короленко Владимир Галактионович
  • Фет Афанасий Афанасьевич
  • Розанова Ольга Владимировна
  • Другие произведения
  • Грот Николай Яковлевич - Нравственные идеалы нашего времени
  • Станюкович Константин Михайлович - Ужасная болезнь
  • Михайловский Николай Константинович - Герой безвременья
  • Кони Анатолий Федорович - Иван Дмитриевич Путилин
  • Романов Пантелеймон Сергеевич - Крепкие нервы
  • Панаев Иван Иванович - Спальня светской женщины
  • Аксаков Иван Сергеевич - О "Записке" К.С. Аксакова, поданной императору Александру Ii
  • Лукомский Георгий Крескентьевич - Художественная жизнь Петербурга
  • Стерн Лоренс - Лоренс Стерн: биографическая справка
  • Рачинский Сергей Александрович - Сельская школа
  • Категория: Книги | Добавил: Armush (25.11.2012)
    Просмотров: 69 | Рейтинг: 0.0/0
    Всего комментариев: 0
    Имя *:
    Email *:
    Код *:
    Форма входа