Главная » Книги

Кузминская Татьяна Андреевна - Моя жизнь дома и в Ясной Поляне, Страница 10

Кузминская Татьяна Андреевна - Моя жизнь дома и в Ясной Поляне


1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23

bsp; Как-то, на одной из прогулок, когда я была особенно оживлена, Лев Николаевич сказал мне полушутя, полусерьезно:
   - Таня, ты что же это опять в большую играешь?
   Он, очевидно, не мог отрешиться от мысли, что девочка, катающаяся у него на спине, уже выросла - объяснил он мне впоследствии, когда мы с ним говорили об Анатоле.
   Не помню, что я ответила ему, но прекрасно поняла, что он хотел сказать мне этим. Когда он был женихом, как-то вечером у нас были гости, и я, оставшись в гостиной с Сергеем Николаевичем и Тимирязевым, сочла своим долгом занимать их разговором.
   Соня пишет про это в своих воспоминаниях: "Естественно, что та неуловимая симпатия, которая соединила меня с Львом Николаевичем, сблизила и наших - сестру мою с его братом.
   Симпатия эта проявилась впервые, когда Лев Николаевич был моим женихом и приехал с Сергеем Николаевичем в Москву. Сестре моей не было еще 16-ти лет. Смелая, быстрая, с прекрасным голосом, кокетка и ребенок в то же время, она прельщала всех и в том числе и Сергея Николаевича. Раз вечером, сидя на маленьком диванчике с Сергеем Николаевичем, она безумствовала так грациозно, обмахиваясь веером, как большая, так была мило оживлена, что Сергей Николаевич удивился, почему Лев Николаевич не женится на такой обворожительной девочке, а на мне.
   Через пять минут Таня-сестра, свернувшись на этом диванчике, прихрапывая, спала крепким сном, по-детски открыв рот.
   "Посмотрите, какая прелесть!" - говорил Сергей Николаевич".
   Лев Николаевич, подойдя ко мне, когда я проснулась, сказал:
   - Таня, ты что же это? В большую играла, а потом вдруг стала маленькой с открытым ртом!
   - А что лучше, быть большой или маленькой? - спросила я.
   - Маленькой лучше, - подумав, ответил он. Ухаживание Анатоля, как и мое увлечение, стало всем заметно. Я никогда не умела скрывать своего чувства. Да и не старалась. Я шла в сад, потому что знала, что он пойдет за мной. Когда мне подавали оседланную лошадь, я знала, что именно его сильная рука подсадит меня на седло. Я слушала его льстивые, любовные речи, я верила им, и мне казалось, что только он один, этот блестящий, умный человек, оценил и понял меня. Кроме того, мне льстило то, что он считал меня за большую.
   "А. Шостак был один из тех людей, которых часто встречаешь в свете. Он был самоуверен, прост и чужд застенчивости". Он любил женщин и нравился им. Он умел подойти к ним просто, ласково и смело. Он умел внушить им, что сила любви дает права, что любовь есть высшее наслаждение. "Преград для него не существовало. Не бывши добрым, он был добродушен. В денежных делах честен и даже щедр. В обществе он бывал остроумен и блестящ, прекрасно владел языками и слыл за умного малого".
   Соня говорила мне:
   - Таня, что с тобою? Твое увлечение Анатолем всем заметно. Левочка намедни говорил: "Ах как жаль ее! Он не стоит ее, он опасен для таких девочек".
   - Да, да, вы все против него, вы его не любите, я вижу это, - обиженно говорила я. - Он хороший, он любит меня, а вы нападаете на него! - кричала я, чуть не плача.
   - Почему же никто не нападал на тебя и на Сашу? Скажи, пожалуйста?
   - Потому что... потому что... Я не знаю, почему. Потому что мы не сидели в саду... а вы этого не любите, - торопясь говорила я.
   - Да, ты постоянно с ним удаляешься, это все заметили. Намедни Левочка спросил: "А где же Таня?" И ни тебя, ни Анатоля не было с нами, и он покачал только головой и проговорил: "Ах-ай, ай, ай!". Ты посмотри, как Саша изменился с тобой. Он совершенно удалился от тебя, - продолжала Соня.
   - Да, это правда. Мне это жаль. Я его очень люблю.
   - Что же у вас объяснение с ним было? - спросила Соня.
   - Нет, он ни слова не говорил мне и ни в чем не упрекал, и я молчу.
   - Да, потому, что он благородный. Он молча удалился от тебя. Он скоро уезжает к матери, а потом к себе в имение.
   Я заплакала. Этот разговор расстроил меня. Мне стало жаль этого прошлого, жаль любви, полной поэзии, чистой, бессознательной. Я пошла в тетенькину комнату, взяла свой дневник и написала несколько строк:
   "Почему он так завладел мной? Когда я с ним, мне и хорошо и страшно. Я боюсь его и не имею сил уйти от него. Он мне ближе всех! Господи, помилуй и спаси меня и спаси их двух!".
   Но от чего спасти, и что я хотела бы, я не отдавала себе отчета. Я только чувствовала, что я хоронила свою чистую первую любовь и была одержима чем-то властным, сильным и непонятным мне.
   Вошла тетенька Татьяна Александровна и, увидя меня в слезах, с удивлением спросила меня:
   - Pourquoi pleurez vous, ma chere enfant? (Почему вы плачете, мое милое дитя? (фр.))
   - Je ne sais pas pourquoi (Я не знаю почему (фр.)). Мне так тяжело, тетенька, - отвечала я.
   И действительно, я не умела ответить, о чем я плакала. Она погладила меня по голове и молча поцеловала меня. Эта ласка благотворно подействовала на меня.
  

IX. Пикник

   Приближалась развязка моего краткого увлечения. Было это в воскресенье. Погода была хорошая, вечера длинные, светлые, и жаль было проводить их дома. За обедом решено было ехать с чаем куда-нибудь в лес. После совещаний, куда ехать, решили отправиться в Бабурине, деревню за три-четыре версты от Ясной. Соня, боясь тряски экипажа, решила остаться дома, Лев Николаевич тоже. Он просил Сергея Николаевича ехать с нами, боясь отпустить с лошадьми одну молодежь.
   Когда линейка и две верховые лошади были поданы к крыльцу, Лев Николаевич вышел посмотреть наши сборы.
   - Сережа, - сказал он брату, - вы поедете через Кабацкую гору. Советую вам слезть с линейки и пройти гору пешком, боюсь, лошади не поднимут вас.
   Я сидела уже на лошади и стояла в стороне, когда подошел ко мне Лев Николаевич. Он внимательно своим проницательным взглядом посмотрел на меня и сказал:
   - Таня, смотри же, не будь "большой".
   - Постараюсь, но это трудно, - усмехнувшись, ответила я.
   В линейке ехали Сергей Николаевич с сыном, Ольга, Кузминский и брат Саша. Анатоль и я ехали верхом.
   На горе мы обогнали линейку. Лошади шли полной рысью. Мы ехали полем. Над нашими головами, заливаясь, вились мои любимые жаворонки. Ни одна птица не умеет и не может так петь на лету, как поет жаворонок. За то я и люблю его.
   Быстрая езда, открытый вид поля и сама молодость привели меня в хорошее, веселое настроение. Вчерашний разговор с Соней был не то, чтобы забыт, но он нашел себе утешительный уголок в моем сердце, как это часто бывает, когда мы всячески заглушаем то, чего не хотим признать плохим. Так было и со мною. Мне было утешительно думать, что вчерашним разговором с Соней я как бы отдала дань своему прошедшему, молясь и оплакивая его. А сейчас, проезжая мимо линейки, я видела, как весело болтал Кузминский с Ольгой, сидя с ней рядом, и я успокоилась.
   Мы снова пропустили линейку вперед и ехали шагом, порядочно отстав от них.
   - Как хорошо в деревне после Петербурга и как красиво поле, - сказал Анатоль.
   - Как, и вы замечаете природу и любуетесь ею? - спросила я с удивлением, не зная его с этой стороны.
   - Постольку замечаю ее, поскольку она дает мне наслаждения. Вот теперь я еду с вами, то есть с тобой (ведь мы условились быть на "ты"), и природа дает мне наслаждение.
   - Вы знаете, я никак не могу перейти на "ты", - сказала я. - Мне кажется это каким-то банальным, пошлым. Нет, я не хочу быть на "ты", - прибавила я. - Если хотите, говорите вы мне "ты", вы старше меня.
   - Таня, ваше седло ослабло, ремень от подпруги висит, - сказал он, как бы не слушая меня.
   - Как же быть теперь? - спросила я.
   - Я вижу впереди нас лесок. Мы остановимся там, и я поправлю подпругу.
   Мы ехали шагом. Лошади дружно отбивали такт своими копытами по твердой, торной между ржи дороге. Вдали виднелась наша линейка. Анатоль близко подъехал ко мне так, что его рука касалась моего плеча. Лошади шли тесно рядом. Я не отъехала от него, что меня впоследствии мучило.
   - Как хорошо ты сидишь на лошади, и как тебе идет амазонка! Ты училась в манеже? - спросил он.
   - Нет, мой учитель Лев Николаевич.
   - А я так брал уроки в манеже, - сказал он.
   Мы въезжали в молодой лес с старыми пнями. Солнце стояло высоко; лесок еще не затих, и в нем шла жизнь.
   Я не могла оставаться равнодушной к прелестям этого вечера, но ни слова не говорила Анатолю и не указала на то, что трогало меня. Он не понял бы меня, я это чувствовала.
   Мы остановились у большого пня. Он слез с лошади и привязал ее к дереву. Его движения были медлительны и как-то неопределенны. Он о чем-то думал или был чем-то недоволен. Я не понимала.
   - Вы подтянете мою подпругу? - спросила я, чтобы что-нибудь сказать.
   - Да, непременно и сейчас.
   - А мне слезать не надо?
   - Нет надо, я сейчас сниму вас.
   При этих словах я живо спрыгнула сама. Он повел мою лошадь к дереву и тоже привязал ее. "Зачем он привязывает ее, подпругу и так можно подтянуть", - подумала я. Я вскочила на большой широкий пень, путаясь в длинной амазонке, и сама хотела сесть на лошадь.
   - Ведите мою Белогубку к пню, я сяду. Как мы отстали! Вы поправили седло?
   Он не отвечал мне и шел ко мне без лошади.
   - Какая тишина, как хорошо здесь, и мы одни, а ты так спешишь к ним! Мы никогда не бываем одни в Ясной. Мне даже часто кажется, что за нами следят, как это неприятно.
   Я не знала, что отвечать. Разговор с Соней сказал мне многое. Мы замолчали. Он пристально глядел на меня.
   - Как красиво ты стоишь в зелени, - сказал он и, подойдя ближе ко мне, взял мою руку и стал медленно снимать перчатку с крагой, которую я носила три верховой езде. Он поднес мою руку к губам и стал целовать ладонь.
   Я молчала и не отнимала руки. "Что я делаю? Это ужасно!" - мелькнуло у меня в голове.
   - Таня, ты не хочешь понять, как я люблю тебя, как я давно хочу сказать тебе это и не могу, - говорил он, бережно снимая меня с высокого пня и осыпая меня поцелуями.
   - Tout m'attire vers toi, tu es charmante, adorable, le t'aime, depuis que je t'ai vu a Petersburg... (Все влечет меня к тебе, ты мила, очаровательна. Я люблю тебя с тех пор, как встретил тебя в Петербурге... (фр.))
   Его лесть кружила мне голову. Его волнение передалось и мне. Я чувствовала полное бессилие уйти, убежать, зажать уши, не слушая его признаний, столь новых, непривычных мне.
   - Si j'avais seulement des moyens, j'aurais ete heureux de t'epouser, si tu m'aimais, ne fut ce qu'un peu! (Если бы у меня были средства, я был бы счастлив жениться на тебе, хотя бы ты и немного любила меня (фр.)) - продолжал он, держа меня в своих объятьях.
   Прошло минут десять, пятнадцать, не знаю сколько. Солнце уже заходило за деревья. На небе слева я увидела молодой серп луны. "К слезам!" - подумала я и вспомнила сказанные Львом Николаевичем слова при прощаньи: "Таня, смотри не будь "большой"!". Эти слова сразу отрезвили меня. Я вырвалась из его объятий и подбежала к лошади.
   - Поедемте, Боже мой! Что подумают о нас? - говорила я.
   Мне казалось, что все, все должны узнать, что я слушала его признания. В глазах моих прочтут его преступные поцелуи. А Левочка? От него ничего не скроешь... Мы молча скакали до Бабурина.
   - Отчего вы так долго не ехали? Что с вами было? Мы так беспокоились, - закидали нас вопросами.
   Мы объяснили, что останавливались переседлать лошадь. Я видела по лицу Сергея Николаевича и Кузминского, что ни тот, ни другой не поверили нам. Сергей Николаевич, как мне показалось, пытливо устремил на меня свои выразительные серовато-голубые глаза и неодобрительно глядел на меня. Кузминский, напротив, избегал моего взгляда, разговаривая с братом.
   Около избы был вынесен стол и самовар. Ольга хлопотала с чаем. Немного дальше стояли девки и бабы, глазея на нас.
   - Я заставлю их петь и плясать! - сказала я. Мне хотелось, чтобы было оживленно и весело. Хотелось забыться, стряхнуть с себя эту "большую".
   - Гриша, пойдем со мной просить их плясать.
   Гриша был рад какой-нибудь перемене, и мы побежали к бабам. Через пять минут послышалось пение, а затем началась и пляска. Бабы лет сорока так лихо плясали, что каждый взмах руки говорил сердцу. Сергей Николаевич, любивший пение, называл песни, какие они должны петь. Чай был готов, и колесо оживления было пущено.
   Вечером, когда мы приехали домой и сидели за чайным столом, нас расспрашивали, как прошел пикник, и весело ли нам было. Льва Николаевича не было за столом, и мне казалось, что Сергей Николаевич рассказывает ему обо мне. Через несколько минут они пришли к чаю. Меня заставили петь, и вечер прошел незаметно.
   Уже поздно. Все разошлись, и я иду к себе.
   - Таня, постой, куда ты спешишь? - окликнул меня Лев Николаевич, идя в кабинет.
   - Я не спешу, а что?
   - Зачем вы отстали с Анатолем и слезали с лошади? - прямо, как и всегда без всяких подходов, спросил меня Лев Николаевич.
   Я молчала. "Все, что я скажу - будет ложь", - думала я.
   - У меня подпруга ослабла, - сказала я наконец. Он пристально глядел на меня, и мне казалось, что его глаза насквозь пронизывают меня и читают все мои сокровенные мысли без всяких препятствий.
   - Почем ты знаешь, что мы отстали? - спросила я.
   - Мне сказал Сережа.
   - Я так и думала, что он скажет тебе.
   - Таня, ты молода и не знаешь людей, береги себя, - не обращая внимания на мое возражение, продолжал он, - тебе в твоей жизни придется еще много бороться против соблазна; не попускай себя. Это попущение кладет неизгладимые следы на душу и сердце.
   - А что я сделала дурного? - вдруг спросила я.
   - Дурного? - повторил он, и снова его пытливый взгляд устремился на меня. - Ты должна это сама знать.
   - Он любит меня так, как никто еще меня не любил, - чуть не плача говорила я. - Вы... вы все ненавидите его за это...
   - А почему он не женится на тебе, если он тебя так любит?
   - У него нет состояния, - повторила я слова Анатоля.
   - Это не причина, чтобы не жениться. Многие женятся без состояния и прекрасно живут.
   - Он мне говорил, что этого никак нельзя.
   - Ах, Боже мой, - как бы простонал Лев Николаевич.
   Он имел эту привычку, когда что-либо удивляло или огорчало его.
   - И говорить тебе это! и вести себя так!
   Слово "так" сказало мне, что я не ошиблась - он подозревал правду. "Сказать ему все, все, - думала я. - Нет, не могу". И я молча стояла перед ним.
   - Таня, иди спать, прощай, ты устала, - сказал он тихим голосом, как бы успокаивая меня.
   Он, конечно, видел мое смущение и понял меня лучше моих слов.
   Я записала в своем дневнике:
   "Левочка все знает. Он осуждает его, а может быть, и меня. Мне тревожно после его разговора со мной и тревожно после того, что было в лесу! Я хотела ему все сказать, но есть слова, которые не выговоришь!"
   - Вы что это пишете? - подходя ко мне с хитрой, но добродушной улыбкой, спросила меня Наталья Петровна.
   - Дневник, - сказала я.
   - Небось, все про Анатолия сваво.
   - Наталья Петровна, какая вы нескромная! - смеясь сказала Татьяна Александровна. - Оставьте ее, душенька, она чем-то расстроена.
  

X. ДЕДУШКА И ОТЪЕЗД АНАТОЛЯ

   На другой день меня ожидали и радость и неприятность. Из Ивиц приехал дедушка, мой любимый, милый дедушка, дня на два с тем, чтобы снова ехать в Ивицы, а потом уже в Петербург к сыну.
   Неприятность же была та, что Кузминский уезжал в Воронежскую губ., к матери, а потом к себе в имение. У меня щемило сердце, мне хотелось плакать. Но не от расставания с ним, а от этого безмолвного прощания и сознания, что между нами и нашей чистой детской любовью стояла какая-то преграда. В последние минуты мы условились переписываться, что облегчило мое тяжелое чувство. Брат уезжал с ним.
   Дедушке всюду сопутствовал его лакей Сашка, теперь уже женатый, но все тот же "Сашка" в устах дедушки и с теми же жесткими вихрами на голове.
   Лев Николаевич и Соня всегда радушно принимали дедушку, и вечером, чтобы потешить старика, сели играть в преферанс.
   Я сидела у карточного стола, чтобы не расставаться с дедушкой и чтобы при всех показать, что я не все время с Анатолем, как меня в том упрекали.
   Дедушка временами горячился из-за какого-либо хода, возвышал голос и подергивал плечом. Несмотря на свой преклонный возраст, он играл бойко и скоро, часто оборачиваясь ко мне, чтобы поцеловать меня, или чтобы положить мне в рот кусочек домашней смоквы. Сергей Николаевич, улыбаясь, глядел на нас.
   После чая, по просьбе Сергея Николаевича, дедушка сел за рояль и запел старинную цыганскую песню:
  
   Зеленая роща шуметь перестала,
   А я, молоденька, всю ночку не спала.
  
   Но так запел своим старческим, угасшим голосом, с таким умением и цыганским пошибом, что задел всех за живое.
   - Еще, дедушка, милый, еще! Я не пущу тебя, не вставай! - крича
   ла я.
   Сергей Николаевич просил спеть "Мне моркотно молоденьке". Дедушка спел и научил меня и вторил мне.
   - Экая жизненная энергия, эта Исленьевская кровь, и во всех вас, черных Берсах, течет она! - обращаясь к Соне и ко мне, сказал Лев Николаевич.
   "Черными" назывались те из нас, у кого были темные глаза и черные волосы.
   Помню, как Лев Николаевич расспрашивал дедушку, как он справляется с работами без крепостных. - Да в доме и на дворне почти все осталось по-прежнему - у нас устроились, а вот на деревне с иными мужиками туго приходится, особенно моему управляющему. Ведь эти канальи работать не хотят, пьянство усилилось, - говорил дедушка.
   Помню, что я сочувствовала ему. Лев Николаевич утешал, что это все перейдет. Сергей Николаевич не соглашался с ним и держал сторону дедушки. Хотя Сергей Николаевич не был, что называется, "крепостником", но всегда старался дальше держаться от крестьян, признавая в них непобедимую дичь.
   Дедушка попросил меня позвать Сашку, чтобы ложиться спать. Заспанный, лохматый Сашка, спавший в буфете на полу, на войлоке, насилу поднялся. Я с Алексеем с трудом добудились его. Я провела его в комнату дедушки и слышала разговор их.
   - Разожги трубку, - сказал дедушка. - Чего стоишь, сонная тетеря! Слышишь, что ль?
   - Уморился, ишь вон уже первый час! - отвечал Сашка.
   - Поел, что ль? Поужинал? - заботливо спросил дедушка.
   - Ничаво, накормили, - нехотя отвечал Сашка, не любивший и не допускавший никаких забот о себе и даже считавший эти заботы унизительными для деда. "Нас-то много, а барин-то один", - говорил он.
   Сашка был угрюм, неразговорчив, любил изредка выпить, за что получал от деда потасовки. Обиды за них он не чувствовал, признавая себя виновным. Когда вышла вольная, Сашка остался у деда за маленькое вознаграждение.
   Соня и Лев Николаевич решили отправить Анатоля, но я ничего не знала об этом. Соня жаловалась дедушке на него и на меня. Дедушка осуждал его.
   - Этот англичанин (так звал дедушка Анатоля) у нас в Петербурге известен за "победителя", но я не понимаю, как он позволяет себе ухаживать в Ясной!
   - А ты, моя девочка, - лаская меня, сказал дедушка, - ты не увлекайся им. Он тебя не стоит.
   Отец писал 24 июня Толстым:
   "Я думаю, что тебе, и даже вам обоим, наскучила молодежь. Насчет Анатоля я вперед уверен был, что он встанет вам поперек горла, подавно, твоему мужу - они не охотники до этого народа. Анатоль годился бы с своей английской дорожкой* на нашу Покровскую английскую дорожку. Там бы разинули бы на него рты, но в Ясной он диспарат**.
   Надеюсь, что Саша уже в дороге. Сегодня получил я на его имя бумагу от Фрейганга, в которой его обязывают явиться завтра к присяге".
   _____________________
   * пробором позади головы.
   ** несоответствие (фр.)
  
   Дедушка погостил два дня и уехал с Ольгой в Ивицы.
   Я была огорчена отзывами об Анатоле и, конечно, не верила им.
   Дня через два после отъезда дедушки Лев Николаевич велел заложить лошадей, а Саня сказала Анатолю, что ввиду ее скорой болезни она думает, что ему будет лучше уехать. Анатоль был сконфужен своим вынужденным внезапным отъездом. Он, конечно, догадывался о причинах его.
   Я сидела одна в пустой гостиной. Я знала, что он уезжает.
   - Вы что же это тут сидите, горюете? - вдруг услышала я голос Натальи Петровны.
   - Анатоль уезжает, - отвечала я.
   - Ну, горевать не стоит, другой кто приедет, утешит вас, - говорила Наталья Петровну. - А то нехорошо - увидят еще.
   Дверь отворилась, и вошел Анатоль. Он сказал мне про свой отъезд. Наталья Петровна вышла из комнаты, оставив нас вдвоем.
   Мне вспомнилась вдруг наша прогулка в Бабурине, маленький лесок и молодой серп луны слева... "К слезам", и я горько заплакала.
   Не буду описывать наше прощание - он было печально. На Толстых я была озлоблена за их отношение к Анатолю. Анатоль и я, сами того не зная, расстались надолго.
   В первый раз мы свиделись после 16 - 17 лет. Я была замужем и имела детей. А он был женат на сестре мужа - Шидловской. Анатоль служил тогда губернатором в Чернигове.
  

XI. РОЖДЕНИЕ ПЕРВЕНЦА

   Когда приехала к родам Сони в Ясную мама, сестра ей обо всем рассказала. Мама одобрила отъезд Анатоля и, вероятно, написала об этом отцу, который писал (19 июля 1863 г.) Толстым:
   "...Насчет Татьянки делайте, как знаете, но вы вряд ли удержите ее от разных безумств. Я потерял к ней всякую веру. Она проучила меня в Петербурге. На словах она города берет, а на деле все вздор выходит. Голова набита разными глупыми грезами; ей нужны еще гувернантки, но так как большая часть из них такие же дуры, как и сама Анютка, то и не знаю, что с ней делать.
   Я тебя прошу серьезно, мой добрый друг Лев Николаевич, принять ее в руки; тебя послушает она скорее всего, почитай ей мораль. Вам все кажется, что это не нужно, а я говорю вам, что это необходимо; вы поверьте мне. Очень нужно было отпускать ее в Тулу. Ты, моя милая мамаша, судишь по себе, и вообразила себе, что она похожа на тебя; в ней и тени нет похожей на тебя, ты всегда была серьезна и обстоятельна во всем, а она верченая девчонка. Ей-богу, я говорю вам серьезно; ей скоро 17 лет, пора оставить ребячество и сделаться пообстоятельнее. Веселость в девице всегда приятна и уместна, но ветреность и верченость не красят девицу, а, напротив, делают ее несчастие.
   Я желаю, чтобы вы дали ей прочесть мое письмо; она поймет меня и, может быть, изменится..."
   Не больше как через два-три года желание отце исполнилось - я изменилась. Меня исправила не умная гувернантка, а сама жизнь, как будет видно из моих записок.
   Но что бы только ни дал отец, чтобы снова вернуть своего чертенка, буйно-веселого Татьянчика, как он называл меня тогда. Эти слова отца я узнала впоследствии от матери.
   27 июня, с вечера, заболела Соня и довольно тяжело в 2 часа ночи родила сына.
   При ней была акушерка Мария Ивановна Абрамович - полька, женщина лет 45, небольшого роста, с приятным лицом, умелая, обходительная и услужливая. В другой комнате сидел молчаливый доктор Шмигаро с польским акцентом.
   Суматоха в доме разбудила меня. Тетенька сказала мне:
   - Le bon Dieu a donne un fils a Sophie et a Leon (Бог дал сына Соне и Левочке (фр.)).
   Я наскоро оделась и пошла в столовую. Там нашла я мать, доктора, Наталью Петровну, и вскоре пришли тетенька и Лев Николаевич. Лицо его было бледно, глаза заплаканные - видно было по нем, как он волновался. К Соне мать меня не пускала. Подали шампанское и ходили поздравлять ее, я настояла, чтобы и меня пустили. Соня лежала с утомленным, но счастливым лицом.
   В доме настала тишина. Я много сидела с матерью, читала, гуляла с маленьким братом и няней. Няня как-то раз сказала мне:
   - Что же это, "саратовская", - она часто называла меня так, когда говорила со мной полушутя, - говорят, вы нашего Александра Михайловича на другого, чужого, петербургского променяли?
   - Кто это сказал? - спросила я.
   - Да все говорят, и Агафья Михайловна, намедни, когда я у ней чай пила, тоже говорила.
   - Няня, я не променяла его, мы с ним переписываемся и с Анатолем тоже, потому что я и его люблю.
   - Вы - бедовая, мамаше с вами беда, да и папаша ваш, приехавши из Петербурга, все беспокоился о вас.
   - Молчи, няня, расскажи что-нибудь другое, мне надоели упреки.
   - Вот Елизавета Андреевна чисто профессорша, такая солидная, и родителям с такой-то покойнее.
   Няня Вера Ивановна в Ясной со всеми уже перезнакомилась, все уже знали, что она не простая, а из духовного звания. Наталья Петровна, сидя с ней на скамейке в саду, выпытывала у нее все подробности жизни нашего дома.
   - Ну, и что же, много женихов к вам ездят? - спрашивала она.
   - А как же, три невесты дома были, - с гордостью отвечала няня, - всякие бывали. Теперь Елизавету Андреевну будем отдавать.
   - Что же, и военные ездят? - жуя табак и как-то кося рот набок, выспрашивала Наталья Петровна.
   - Двое их ездят. Один-то... как его бишь... флигель, кажется, да адъютант, гусар, значит, - говорила няня, - а другой-то тоже военный - штабной, сказывали, хочет через два года приехать и нашу Татьяну Андреевну взять, так и родителям сказывал. Потому ему отказали, что молода еще.
   - Ах, батюшки! - ахала Наталья Петровна, - женихов-то в Москве много небось? Ну и хлопот же с дочерьми, только, знай, приданое готовь! Да и отцам трудно: "дом - яма, хозяин, стой прямо".
   - Ну, а как же? - говорила няня, - известно трудно, только и знай, что заготовляй все дочерям! У нас уже многое и пошито: прошивки к рубашкам и кофтам и всякие такие батисты уже куплены. Монашка, сестра Евлампия, из монастыря, что у Боровицких ворот, знаете? Так вот она к нам по воскресеньям после обедни чай пить ходит, ей-то Любовь Александровна _ и дает работу. А уж шьет-то она, словно бисером нижет! - захлебываясь говорила няня. - Она и Софье Андреевне вашей одеяло стегала! - По мнению няни. Соня уже стала "ихняя".
   Соня плохо поправлялась. Ребенок был беспокойный. Няни не было. Лев Николаевич осуждал тех матерей, которые не ходят за детьми сами и не кормят их. Соня кормила, конечно, сама и няни не нанимала в угоду мужу.
   Когда через десять дней уехала Мария Ивановна, а Соня, еще совсем слабая, еле стояла на ногах, мать настояла на том, чтобы взяли кого-нибудь, хотя временно, чтобы ходить за ребенком. С дворни привели сестру нашей Дуняши Варю, девушку лет 24-х. Она была уже невеста бывшего крепостного Ивана шорника. В уходе за ребенком она мало смыслила, и матери пришлось ей все показывать.
   Мать была очень недовольна, что не было постоянной няни. Она говорила: "Левочка все чудит, хочет жизнь Сонечки по-бабьему устроить, а тут у нас и уход за ребенком и матерью не тот, что у баб на деревне, да и силы не те. Он не хочет понять этого. Да к тому же и кормление идет неблагополучно, вряд ли Соня сможет кормить, раз у ней кожа на груди потрескалась. Это - длинная история".
   Тетенька и я слушали это и очень огорчались, но делать было нечего, пришлось выжидать и смотреть на страдания Сони, которые, по предсказаниям матери, все усиливались, так как уже начало нарывать.
   Лев Николаевич ходил расстроенный. Он, очевидно, никак не ожидал этого и не верил матери. А Соня слабела, не поправлялась и страдала ужасно.
   В доме, после большого оживления, царила теперь тишина и тяжелая атмосфера. Мама уговаривала Соню взять кормилицу, Соня и слышать не хотела, так же как и Лев Николаевич. Тетенька тоже уговаривала Соню, но все напрасно. Лев Николаевич согласился на просьбу матери послать за Шмигаро. Послали за ним меня, чтобы я непременно привезла его. Доктор, осмотрев Соню, сказал, что ей кормить нельзя, и советовал взять кормилицу. Лев Николаевич, был очень недоволен его советом и был еще более не в духе.
   Отец писал (8 августа 1863 г.) по поводу болезни Сони очень длинное и недовольное письмо.
   "К... сожалению, я должен вам сказать, что живете вы, мои любезные друзья, без всякого расчета и не умеете даже смириться перед теми обстоятельствами, которые вы сами на себя навлекли вашими необдуманными поступками. Вопрос в том, брать или не брать кормилицу, равнялось у вас Гамлетовскому - "to be, or not to be" (быть или не быть (англ.)) - и эту трагедию разыгрывали вы целых 6 недель, вопреки всех просьб и увещеваний людей, желающих вам добра. Вы согласились на это только тогда, когда уже были доведены до maximum физических и нравственных страданий, продолжающихся до сих пор.
   Письмо твое, любезная Соня, от 31 июля, раздирающее душу, я не мог прочесть двух раз, - довольно было одного, чтобы расстроить себе все нервы. Ты считаешь себя совершенно несчастной матерью, потому что сочла себя вынужденной взять кормилицу, а муж утешает жену свою тем, что обещает не ходить в детскую, потому что ему противна теперешняя ее обстановка etc., etc. Я вижу, что вы оба с ума сошли, и что мне придется к вам приехать, чтобы привести вас в порядок. Неужели тебе неизвестно, любезный муж, как вредно и пагубно действуют на организм душевные скорби, подавно на недавно родившую женщину и изобилующую притом молоком. Такое настроение духа, в котором находится теперь Софья, может повести к весьма дурным последствиям. Перестань дурить, любезная Соня, успокойся и не делай из мухи слона. Не стыдно ли принимать к сердцу самые обыкновенные неудачи, встречающиеся так часто в нашей жизни. Экая беда, что не удалось кормить своею грудью ребенка, и кто ж виноват этому? Сама, - подавно муж, который, не соображаясь с положением жены своей, заставляет ее делать все, что могло ей только повредить. Будь уверен, мой друг Лев Николаевич, что твоя натура никогда не переобразуется в мужичью, равно и натура жены твоей не вынесет того, что может вынести Пелагея, отколотившая мужа и целовальника в кабаке около Петербурга ("Московские ведомости" N 165 или 166).
   Как жаль мне, что вы так безбожно напортили себе ваше существование и чрез это так сильно огорчили нас. Нет другого блага в мире, как здоровье, а вы им-то именно и пренебрегаете. Вы находитесь оба в ужасной ошибке, если полагаете, что оно дается нам даром, как свет Божий. Оно приобретается и сохраняется единственно только нашими разумными поступками и опытами своими собственными и чужими, которые, к сожалению, служат нам менее всего в пользу... Кланяйтесь тетеньке и Тане. Очень рад, что она тебе в утеху. Ходи, Таня, по пятам за твоей неугомонной сестрицей, брани ее почаще за то, что она блажит и гневит Бога, а Левочку просто валяй, чем попало, чтобы умнее был. Он мастер большой на речах и писаньях, а на деле не то выходит. Пускай-ка он напишет повесть, в которой муж мучает больную жену и желает, чтобы она продолжала кормить своего ребенка; все бабы забросают его каменьями. Смотри, хорошенько его, требуй, чтобы он вполне утешил свою женку".
  

XII. СЕРГЕЙ НИКОЛАЕВИЧ

   Я чувствовала, как ко мне понемногу возвращалось сначала спокойствие, а затем моя беззаботная веселость. Любовь эта не пустила корней. Это безотчетное, молодое увлечение, как волна в прибое, захлестнула и тут же освободила меня.
   Правда, что этому освобождению способствовали частые посещения Сергея Николаевича. Он приезжал на один день, а оставался два, три дня и не в силах был уехать, как сам говорил. Я относилась к нему, как к старшему, с уважением и доверием. Лев Николаевич часто говорил про него: "Сережа исключительный человек, это - тонкий ум в соединении $ поразительной искренностью".
   Сергей Николаевич 15 лет жил с цыганкой Марией Михайловной, взятой им из табора совсем молодой. Мария Михайловна жила в Туле, там же, где и ее родители, а он в своем имении Пирогове. Сергей Николаевич обыкновенно часть года проводил за границей с сестрой своей Марией Николаевной и ее детьми.
   У Сергея Николаевича были дети. О них я ничего не знала и видела лишь Гришу. Когда я спрашивала, кто же его мать, мне говорили: "Его мать цыганка: он незаконный". Слово "незаконный" для меня означало "ничей".
   Вот при каких условиях началось сближение мое с Сергеем Николаевичем. Сергей Николаевич чувствовал, что ездить ему в Ясную не следовало, и он говорил это брату, но все же продолжал ездить.
   Настали июльские теплые вечера. Сидеть дома казалось невозможным, и мы часто ездили верхом. Однажды Сергей Николаевич предложил мне ехать на "Провалы", за 18 верст от дома. Мать отпустила меня. К моему удивлению, дорога была та же, что на Бабурино. Мне это было неприятно. Я предвидела разговор о нашей прошедшей поездке и не ошиблась. Он спросил меня, почему мне нравился Анатоль, и любила ли я его. Я молчала и совершенно искренно не знала, как ответить.
   - Я не знаю, любила ли я его, - наконец сказала я - Может быть. Но знаете, мне было его так жалко при его отъезде. Его обидели, принудили уехать, ему было так неловко, грустно, и я плакала. Ну зачем Соня и Левочка так осрамили его? Это нехорошо, очень нехорошо...
   - Я думаю все-таки, что Левочка так даром не сделает этого. Верно, Анатоль сам виноват.
   - Нет, - почти закричала я, - это я во всем виновата, ведь вы не знаете...
   - Вы не можете быть виноваты в шестнадцать лет.
   - Мне скоро будет уже семнадцать.
   - В семнадцать, - улыбаясь, повторил он за мной.
   - А папа говорит, что женщина сама виновата, когда за ней ухаживают.
   Он засмеялся.
   - А когда же Левочка его отправил? за что? - спросил он.
   - Потому что, помните, мы отстали в лесу? Вы знаете, ведь у меня подпруга у седла ослабла, и мы слезли с лошадей...
   Я замолчала. "Что я могу ему сказать?" - подумала я. Сергей Николаевич пристально глядел на меня.
   - Да, вы долго не ехали, - сказал он. - Почему?
   - Так... Вы его осудите... Я ничего больше не скажу вам...
   - Отчего? - спросил он снова. - Не могу говорить.
   Мы оба молчали. Лошади скорым шагом шли вперед.
   - Он не стоит вас, - как бы отчеканивая каждое слово, сказал Сергей Николаевич. - Таких, как он, много, а вы - одна. Я понимаю Левочку, что он отправил его.
   Мы подъезжали к молодому лесочку. Большой пень, серп луны и сам Анатоль живо представились мне. Казалось, что Сергей Николаевич не может не знать, что было между нами - он все понимает.
   Я волновалась, мысли путались, и вдруг я решительно и сильно хлестнула лошадь. Она вздрогнула и сразу понеслась, так что с непривычки я еле усидела на седле. Она проскакала лес, понеслась дальше, дальше, по торной, знакомой дороге, унося мое постыдное увлечение, как мне казалось тогда.
   - Тише, тише, осторожнее, - кричал Сергей Николаевич, догоняя меня на своем золотистом Карабахе, накануне приехавшем с ним из Пирогова.
   Он догнал меня, пригнулся к шее моей Белогубки и, схватив поводья, остановил ее.
   - Ну какая же вы неосторожная. Можно ли так рисковать и скакать со старыми подпругами, - говорил он.
   - Я не хотела видеть этого лесочка и хлестнула лошадь; она испугалась и поскакала, я не могла ее удержать. Я не подозревала в Белогубке такой прыти, - оправдывалась я.
   - Нет, вас нельзя одну пускать, вы не знаете опасности...
   И помолчав сказал:
   - И не знаете себе цены.
   Последние слова он проговорил, ласково глядя на меня.
   Мы приехали к "Провалу" и остановились у сторожа в маленькой избушке. Старик рассказывал нам, как однажды ночью послышался страшный гул, такой, что сначала даже оглушил его.
   - Я и не понял, в чем дело, - говорил он, - только поутру пошел смотреть в лес и вижу: вода, как прудок какой. И деревья на том месте были - и их не видать и дна не достать.
   Сторож провел нас в лесок. Мне было очень интересно посмотреть на это подольше, но было поздно, темнело, и мы спешили домой.
   - Мама будет беспокоиться, что с нами что-нибудь случилось, - говорила я.
   Дома мы нашли все благополучно. Соня спала, но мама, действительно, сидя с тетенькой, с тревогой говорила о нас. Тетенька успокаивала мать, говоря:
   - Rien ne peut arriver а Таня, une fois que Serge est la (Ничего не может случиться с Таней, раз Сережа с ней (фр.)).
   Тетенька любила Сергея Николаевича и верила в него.
   Лев Николаевич сидел у себя и писал. Он говорил, что начал втягиваться в писание, свое обычное и любимое занятие.
   После чая я пошла проводить мать в "тот дом", как мы называли флигель. Мама легла спать, и я присела на край ее постели.
   - Мама, вы знаете, - начала я, - он все про Анатоля спрашивал.
   - Про кого ты говоришь? - спросила мать.
   - Ах, мама, конечно, про Сергея Николаевича.
   - Ну так что же?
   - Он меня расспрашивал про Анатоля, любила ли я его? Он говорит, что таких, как Анатоль, много, а я одна, и что он не стоит меня. Вы знаете, он такой хороший, он все понимает, все!
   Мать улыбнулась.
   - Это потому, что он тебя хвалит?
   - Ну, какая вы странная, мама. Он не хвалил меня, но я чувствую, как он понимает меня. Мы так хорошо с ним говорили.
   - Ты смотри, Таня, опять влюбишься.
   Я не отвечала, мне хотелось сказать свое:
   - Мама, вы знаете, что меня мучает? Это то, что Соня больна, а мне так весело, хорошо на душе, особенно сегодня вечером, я так счастлива! Отчего это? Я вас так люблю. Когда вы уедете, я подумать не могу, что я буду делать без вас.
   Я прилегла головой на подушку матери, поцеловав ее.
   - Я тогда все Левочке буду говорить, он очень хороший, но он все не велит "большой" быть, а я не хочу его слушать и засыпать с "открытым ртом", как он велит.
   Я засмеялась, и мне стало еще веселее.
   - Таня, я боюсь за тебя, ты слишком сильно в твои годы хватаешься за жизнь, - сказала мать. - Будь осмотрительнее, мой друг.

Другие авторы
  • Шубарт Кристиан Фридрих Даниель
  • Тик Людвиг
  • Коваленская Александра Григорьевна
  • Сухово-Кобылин Александр Васильевич
  • Трефолев Леонид Николаевич
  • Кигн-Дедлов Владимир Людвигович
  • Башилов Александр Александрович
  • Гутнер Михаил Наумович
  • Борн Иван Мартынович
  • Немирович-Данченко Владимир Иванович
  • Другие произведения
  • Толстой Лев Николаевич - Против 7-ми таинств
  • Вейнберг Петр Исаевич - Дон-Жуан. Поэма лорда Байрона. Перевод П. А. Козлова
  • Гуро Елена - Гуро Елена: Биографическая справка
  • Никитин Иван Саввич - Ф. Е. Савицкий. Иван Никитин
  • Суворин Алексей Сергеевич - Недельные очерки и картинки
  • Григорьев Аполлон Александрович - И. С. Зильберштейн. Аполлон Григорьев и попытка возродить "Москвитянин"
  • Радлов Эрнест Львович - Деизм
  • Хаггард Генри Райдер - Копи царя Соломона
  • Белинский Виссарион Григорьевич - Парижские тайны
  • Толстой Алексей Николаевич - Любовь
  • Категория: Книги | Добавил: Armush (25.11.2012)
    Просмотров: 96 | Рейтинг: 0.0/0
    Всего комментариев: 0
    Имя *:
    Email *:
    Код *:
    Форма входа