Главная » Книги

Толстой Лев Николаевич - Интервью и беседы с Львом Толстым, Страница 21

Толстой Лев Николаевич - Интервью и беседы с Львом Толстым


1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22

отзывов читателей о прочитанном. - Да, это очень важно, - говорит Лев Николаевич. Когда он выходит вместе со всеми на крыльцо, фотограф просит разрешения снять участников торжества. Лев Николаевич покорно останавливается. Близкие окружают его тесной группой. Возле крыльца направо становится кучка его бывших учеников. Аппарат щелкает. - Теперь все? - кротко осведомляется Лев Николаевич. Ему подают лошадь, которая что-то упрямится, пока Александра Львовна не берет ее под уздцы. Лев Николаевич садится и, в сопровождении доктора Душана Петровича, едет на свою обычную прогулку. Его твердая посадка на седле вызывает общую похвалу. - Он сегодня чудно себя чувствует! - вырывается у Татьяны Львовны. Оказывается, что и теперь еще "не все". Когда Лев Николаевич, миновав усадьбу, направляет лошадь на дорогу к Засеке, фотограф опять вырастает перед ним с своим аппаратом. И издали видно, как Лев Николаевич, задержав лошадь, вновь покорно останавливается и "позирует". Едва гости из усадьбы уходят, как на смену им, словно вода из прорвавшейся плотины, в библиотеку вливается толпа деревенских ребят, сейчас же с жадностью принимающихся рассматривать интересные картины. Задержавшийся здесь кн. Долгоруков напоминает им о необходимости бережного отношения к картинам. - Тише! Так нельзя. Вы изорвете!.. Весь вечер 31-го января Лев Николаевич был в самом лучшем расположении духа. Оживленно беседовал с окружающими, читал, играл в шахматы с кн. П. Д. Долгоруковым. Несколько раз разговор заходил о только что открытой библиотеке, и Лев Николаевич выразил намерение лично просмотреть книги и сделать, какие он найдет нужными, указания об изъятии некоторых книг и пополнении библиотеки новыми.

    Комментарии

А. С. Торжество в Ясной Поляне (От нашего специального корреспондента). - Русское слово, 1910, 2 февраля, No 26. Автор заметки, по-видимому, В. Г. Куприянов. Выл в Ясной Поляне вместе с фотографом "Русского слова" 31 января 1910 г. Толстой скептически отнесся к церемонии открытия библиотеки в деревне Ясная Поляна. "Все очень выдуманно, ненужно и фальшиво", - записал он в дневнике (т. 58, с. 14). "Я смотрел списки библиотеки, - сказал Толстой Маковицкому, - нехорошо составлено. Что ни посмотрел - все пустяки" (Маковицкий Д. П. Яснополянские записки, кн. 4, с. 173). 1* Павел Дмитриевич Долгоруков (1866-1927), общественный деятель, кадет, председатель Московского общества грамотности. 2* Мария Яковлевна Шанкс (1866-?), английская художница, пропагандистка идей Толстого. 3* Маковицкий называет следующих яснополянских крестьян, учеников Толстого, присутствовавших на открытии библиотеки: Тараса Фоканова, Степана Резунова, Адриана Болхина и Алексея Жидкова (Яснополянские записки, кн. 4, с. 171). 4* По-видимому, книга Н. Дмитриева "Недалекое прошлое" (Спб., 1865).

    "Русское слово". П. Сергеенко. Вечер в Ясной

<...> В вагоне мне рассказывали о замечательном эпизоде, случившемся недавно со Львом Николаевичем в Туле. В судебной палате судили крестьян Денисовых (*1*). Дело было темное и запутанное. Судили, как в большинстве случаев судят. Вдруг в зал суда вошел старик с типическими чертами русского крестьянина и, севши, начал прислушиваться. Кто-то узнал старика, и по залу пронеслись магические слова: "Лев Толстой здесь!" И случилось не поддающееся описанию. Зал суда преобразился, как по мановению волшебства. Гнетущая атмосфера исчезла. Все стали неузнаваемы. И когда прокурор, волнуясь и краснея, начал говорить обвинительную речь, то всем было ясно, что и он прежде всего живой человек, взволнованный и потрясенный случившимся. И слова обвинителя говорили одно. А все его взволнованное существо доказывало другое, что нельзя было подвести ни под какую статью уложения о наказаниях. Защитник тоже очень волновался. Шутка ли: надо было проповедовать человеческое в присутствии представителя человечества! Впрочем, присутствовавшие мало обращали внимания как на прокурора, так и на защитника. Они прислушивались к иному голосу, который убедительнее всех прокуроров говорил им, что "на земле мир" возможен только тогда, когда назреет в "человецех благоволение". И этот голос одержал победу: подсудимые были оправданы.
* * *
Полозья скрипят. Бубенцы звенят. Скоро и Ясная Поляна. Мы проезжаем деревню с широкой засугробившейся улицей и спускаемся с небольшой горы в старинный седой парк с просвечивающими между деревьев огнями. Вместе со мною подъезжает к крыльцу молодой человек, студент Б. (*2*), поселившийся невдалеке от Ясной Поляны. Его мечта - заменить собою Н. Н. Гусева и хоть немного помочь Льву Николаевичу в его работах. Мы вместе входим в прихожую с книжными шкапами и тут же знакомимся. Слуга сообщает, что Лев Николаевич совершенно здоров и сидит наверху, в столовой. Я поднимаюсь по скрипучей лестнице наверх. В большой, полуосвещенной комнате, у длинного стола с цветами сидела семья Толстых, Лев Николаевич играл в шахматы с своим зятем М. С. Сухотиным. С первого взгляда я не нашел во Льве Николаевиче никакой перемены. Но затем мне показалось, что в лице его время от времени появлялись тени усталости и грусти. И было такое впечатление, будто он только что вернулся с утомительной прогулки, расставшись надолго с милым другом.
* * *
Эти "тени" появлялись не раз в течение вечера, проведенного мною в Ясной Поляне. Особенно заметно это было, когда за чаем зашла речь о России и плохой жизни наших крестьян. Л. Н. слушал обвинение с грустным видом, и когда заговорил, то в нем сразу вспыхнули горячие ноты в защиту народа. - Если народ наш, - сказал Л. Н., - живет плохо, то одна из главных причин заключается в том, что мы мерзки и живем отвратительно, живем, как паразиты... Льву Николаевичу стали возражать. И купцы-де, и ученые, и фабриканты тоже не живут трудами своих рук. Но Л. Н., видимо, нашел эти аргументы настолько незначительными, что даже и не возражал на них, а перенес беседу на свою поездку в Тулу. Он около 40 лет не был на суде (*3*) и ездил в Тулу вместе со своим старым приятелем и единомышленником М. В. Булыгиным (*4*), который должен был выступить на суде в качестве защитника. И Льва Николаевича поразило в суде бросающееся в глаза несоответствие между правом и правдой. Чем дальше правда, тем все яснее и проще на суде. Чем ближе правда, тем труднее суду разобраться в ней и выйти с честью из своего положения. Таково приблизительно было впечатление Льва Николаевича. Лев Николаевич рассказал, как он делал в Туле попытки, чтобы повидаться с одним подсудимым и по-человечески поговорить с ним. В имении Фигнеров (певцы) (*5*), невдалеке от Ясной Поляны, один из рабочих убил кинжалом лесного порубщика и теперь сидит в тюрьме. С ним-то и хотелось Льву Николаевичу побеседовать. - Помимо сего, - сказал он, - меня еще очень интересует психология этого человека. Убил кинжалом такого же мужика, как и сам. Почему кинжалом? И откуда у него кинжал? Но все его старания повидаться в Туле с убийцей не привели, однако, к желанной цели. Барьеры оказались непреодолимыми даже и для Толстого. А ему, видимо, необходимо это было для разрешения какой-то важной задачи, занимающей его, потому что он сейчас же как-то связал рассказ об убийце с полученным письмом от одного рабочего из Сибири. И, не сгоняя с лица грустной тени и все тем же печально-недоумевающим тоном, каким он говорил о суде, Л. Н. начал передавать содержание полученного письма. Но на полуфразе остановился. - Нет, нет!.. Необходимо прочесть самое письмо. Доктор и друг Льва Николаевича, Душан Петрович, быстро, но бесшумно и молчаливо приносит нужное письмо. Стараясь подавлять волнение, Л. Н. начал читать. Письмо было очень сильно по языку и лаконизму аргументации, искренно по тону и ужасающе по содержанию. Неведомый корреспондент старался, с дружелюбными вставками, убедить Льва Николаевича, что делами любви на этом свете ничего не добьешься, а можно улучшить свое положение только упорной и беспощадной борьбою, уничтожая своих врагов и даже их детей, чтобы очистить поле от сорных трав. В заключение корреспондент выражал сожаление, что Льву Николаевичу не придется, вероятно, дожить до этих счастливых дней... - Слава богу, что не доживу, - проговорил Л. Н. с страдальческим выражением. И глаза его затуманились. Он ответил на это письмо (*6*), характер которого не является исключительным за последнее время. И всякий раз в подобных случаях Льву Николаевичу хочется помочь людям в самом главном для них: в указании страшной пропасти, к которой может привести заблуждающийся ум...
* * *
Сила вещей так складывает в настоящее время жизнь Льва Николаевича, что он вынужден бывает отдавать и большую часть своего времени, и наивысшее напряжение своей души переписке с неведомыми ему людьми, обращающимися в Ясную Поляну со своими скорбями, упованиями и всякими "проклятыми вопросами" со всех концов мира... Но noblesse oblige - как Л. Н. сам иногда характеризует свое положение. В последнее время в Ясную Поляну стали направляться запросы по поводу кооперативного движения в России. И Л. Н. горячо откликается на эти запросы, заявив недавно в полушутливой форме, что в настоящее время в России единственное приличное занятие для порядочных людей - это кооперация. Кроме писем, у Л. Н. в настоящее время, как всегда, несколько начатых работ. Недавно он окончил два очерка, один - в виде сна, другой - из деревенской жизни (*7*). Но оба отложил до поры до времени. На очереди более назревшее. - Работа на триста лет, а жить осталось несколько дней, - говорит он. Но да продлятся эти дни еще надолго ко благу людей!

    Комментарии

П. Сергеенко. Вечер в "Ясной". - Русское слово, 1910, 5(18) февраля, No 28. О П. А. Сергеенко см. коммент. к интервью 1906 г. Сергеенко был в Ясной Поляне 26-27 января 1910 г. Маковицкий записал 26 января: "Вечером приехал П. А. Сергеенко; привез граммофон от общества, который раньше Л. Н. отклонил, и пластинку со словами Л. Н. из "Круга чтения". Сергеенко приехал и по делу печатания писем Л. Н-ча. <...> Сергеенко, как всегда, много говорил Л. Н., сидевшему в кресле у дверей" (Яснополянские записки, кн. 4, с. 165). Толстой отметил в дневнике, что ему "было неприятно" (т. 58, с. 13). 1* 16 января 1910 г. Толстой был в Туле на выездном заседании Московской судебной палаты: судили крестьян, ехавших обозом, по дороге повздоривших с почтальоном и обвиненных в ограблении почты. 2* Валентин Федорович Булгаков. 3* Ошибка: в 90-е гг. Толстой неоднократно бывал в суде - в Москве, Туле и Крапивне. 4* Михаил Васильевич Булыгин пытался организовать защиту крестьян на процессе, происходившем в Туле. 5* В Тульской губернии, в пятнадцати верстах от Ясной Поляны, было имение певца Николая Николаевича Фигнера (1857-1918). 6* На письмо ссыльного С. И. Мунтьянова от 5 января Толстой ответил 24 января 1910 г. (т. 81, с. 73-75). 7* "Сон" и "Три дня в деревне" (т. 38).

    "Русское слово". А. П<анкратов>. В Ясной Поляне

(От нашего корреспондента)
По пути на Юг я заехал в Ясную Поляну. Ехать мимо и не заехать к Л. Н. Толстому непростительно для журналиста. Тихий, затерянный сейчас в сугробах снега, дом великого писателя дает всегда столько нового, хорошего... Лев Николаевич только что вернулся с обычной продолжительной прогулки. Бодрый, свежий... - Раздавал сейчас книжечки крестьянам, - сказал он, войдя ко мне в "нижнюю" комнату. Два, три его ласковых слова, и моя робость исчезла. Мы разговорились. Я спросил его о "Чингис-хане". Эту статью он написал недели две тому назад. - Она не для нашей печати! - сказал он. - Разве можно... Я назвал ее сначала "Анархизм". В ней я восстаю против власти... "Чингис-хан" будет напечатан за границей, в Лондоне. - Я написал недавно еще три статьи: "Три дня в деревне" (*1*). Это можно печатать и у нас. В первой статье говорится о бродягах и странниках, которых так много ходит по деревням и селам. Во второй, озаглавленной: "Живущие и умирающие", описывается печальная жизнь крестьян. В третьей говорится о податях Л. Н. Толстой не интересуется теперь художественной литературой, редко читает ее и сам совсем не пишет художественными образами. Его "Три дня в деревне" - простое репортерское изображение деревенской жизни, с моралистическими выводами. Заговорили о Туле, откуда я только что приехал. Об адвокате Б. О. Гольденблате... (*2*) - Я все к нему посылаю крестьян. Он, наверно, тяготится?.. Вот недавно послал к нему с одним, очень неприятным для меня, судебным делом. Такой нехороший случай. Один священник обольстил жену своего церковного сторожа. Муж застал их на колокольне, собралась толпа прихожан. Я слышал уже об этом деле от Б. О. Гольденблата. - Мне очень неприятно говорить о таком деле, - продолжал Лев Николаевич, - наши крестьяне и так ненавидят духовенство. А ведь и между духовенством есть хорошие люди... Я передал со слов Б. О. Гольденблата, что, как выясняется, дело обстояло не так: сторож и его жена мстили священнику за что-то и сами создали картину обольщения им женщины, улучив удобный момент, когда священник был на колокольне. - Я-то слышал одну сторону, - сказал Л. Н., - это хорошо, что священник оказывается невиновным... И другое дело направил недавно Л. Н. к Б. О. Гольденблату. Тоже тяжелый случай из жизни деревни. Крестьянин постучал в избу своего соседа. Ему отперла жена соседа. Он повалил ее на пол и хотел изнасиловать. Муж ее был в избе. Увидал, схватил топор и убил насильника на месте. Все эти "дела" всегда очень волнуют Л. Н., так живо принимающего к сердцу нужды приходящих к нему крестьян. Мы простились. Л. Н. легкой походкой прошел наверх заниматься. Оттуда доносился стук пишущей машинки.

    Комментарии

А. П. В Ясной Поляне (От нашего корреспондента). - Русское слово, 1910, 17 февраля, No 38. Автор статьи - А. С. Панкратов. См. о нем коммент. к интервью 1909 г. Панкратов был в Ясной Поляне 6 февраля 1910 г. Маковицкий отметил: "Утром был корреспондент "Русского слова" А. С. Панкратов. Он был раньше в Туле - разузнать о суде над юрьевскими крестьянами, на котором присутствовал Л. Н. Л. Н.: "Очень рад, что я хорошо и долго поговорил с ним" (Яснополянские записки, кн. 4, с. 176), 1* "Три дня в деревне" состояли из трех очерков: "Первый день. Бродячие люди"; "Второй день. Живущие и умирающие"; "Третий день. Подати". 2* Борис Осипович Гольденблат (1864-?), тульский адвокат, к услугам которого не однажды прибегал Толстой.

    "Утро России". Мистер Рэй <С. С. Раевский>. Леонид Андреев у Л. Н. Толстого

Как уже сообщала наша газета, Л. Н. Андреев проездом из Орла в Москву был у Л. Н. Толстого в Ясной Поляне. Эта давно жданная, но не налаживавшаяся по разным причинам встреча двух русских писателей происходила в чрезвычайно интересной обстановке. По нашему поручению корреспондент "Утра России" был специально командирован в Финляндию и со слов Л. Н. Андреева записал содержание беседы с Л. Н. Толстым. Отправляясь по поручению редакции "Утра России" в Финляндию, я опасался, что застану Л. Н. Андреева слишком утомленным дорогой. Но опасения мои оказались совершенно напрасными - Леонид Николаевич нисколько не чувствует усталости после долгого пути, с увлечением отдается занятиям цветной фотографии и почтительно выслушивает критиков, немилосердно бранящих его опыты с масляными красками. Гостей у него, как всегда, полон дом. С увлечением и много рассказывает Леонид Николаевич о своей поездке к Толстому. Часть из того, что было рассказано, мы и представляем, с согласия Леонида Николаевича, нашим читателям. - Он светится весь, - говорит он о Льве Николаевиче. И частые повторения слов "светозарность, святость, сияние" производят такое впечатление, точно поездка в Ясную Поляну была для него паломничеством. На первых же ступеньках яснополянского рома ему довелось встретиться с теми особенными людьми, которые постоянно обращаются к Льву Николаевичу за помощью. Это люди удивительной искренности, люди, непременно несущие в жизни какое-нибудь тяжелое испытание. На этот раз на террасе Льва Николаевича ожидала дама с двумя дочерьми-гимназистками - одной из них было 13, другой - 15 лет. Андреев впоследствии встретился с этой дамой на станции - ее испытание заключалось в том, что дочери ее проникнуты самыми пошлыми интересами. Своими хулиганскими выходками они привели ее в совершенное отчаяние, и она решила поехать к Толстому, чтобы тот повлиял на них... Но, по заявлению самих девиц, Лев Николаевич "даже не понравился им". Приезд Андреева совпал с получением в Ясной Поляне известия о тяжелой болезни Александры Львовны. Но, с другой стороны, встреча была удачна, так как не было посторонних людей, и Лев Николаевич свободно располагал своим временем. Непосредственно за обменом приветствий состоялась прогулка, в которой приняли участие Софья Андреевна и Михаил Львович (*1*). Но вскоре писатели остались одни, Лев Николаевич водил своего гостя по самым глухим местам, нигде не придерживаясь дороги, тщательно избегая даже тропинок. Идет Лев Николаевич очень легко, ничуть не задыхаясь, и ориентируется с поразительной легкостью. Темы разговора были разнообразные. - Я не предполагал застать вас дома, - сказал, между прочим, Леонид Николаевич, - подъезжая, я видел кого-то проезжавшего верхом, и мне показалось, что это вы. - Нет, с сегодняшнего дня я больше не катаюсь, - ответил Лев Николаевич, - это вызывает нехорошие чувства. Только впоследствии Андреев узнал причину, заставившую Льва Николаевича отказаться от любимых прогулок. На этих днях к яснополянскому дому подкатил какой-то старый, седой полковник, разодетый, как на парад, в орденах и отличиях (*2*). Он приехал "обличать" Льва Николаевича. Между прочим, он указал на поездки верхом - это должно производить на крестьян нехорошее впечатление. - Да и лошадь совсем старая... - Старая-то старая, а красивая. Нехорошо. Неизвестно, какие еще обвинения представил полковник, но только, кончив беседу с Львом Николаевичем, он заплакал и воскликнул, обращаясь к Татьяне Львовне: - Вы знаете кто я? Я - предатель!.. Я написал в стихах обличение Льва Николаевича, а теперь я вижу, что Лев Николаевич - святой человек. Вот, посмотрите... И он вытащил из кармана брошюрку. - Их четыре тысячи отпечатано, и я должен теперь уничтожить их! Полковник уехал расстроенный, а Лев Николаевич категорически отказался от верховой езды - необходимого моциона, о любви к которому Льва Николаевича излишне говорить. Домашние очень обеспокоены этим отказом, так как возле дома Лев Николаевич гулять не любит, а дальние прогулки для него слишком утомительны. Из других интересных посещений Лев Николаевич рассказывал о двух японских философах (*3*), бывших у него накануне. Но к Японии он не относится с большой симпатией - он видит за японцами стремление к внешней цивилизации; совершенно иначе он относится к другим восточным народам, и много раз подчеркивал свою связь с китайцами и индусами. Постоянная переписка и свидания с лучшими представителями этих народов укрепляют в нем давнее убеждение, что ех oriente - lux (*).
  (* свет - с востока (лат.). *) Погода, прекрасная с утра, стала портиться. Нашли тучи, нашумел ветер. Уже началась гроза с сильным дождем, когда показался старый каменный флигель, в котором никто не живет; и под каменным навесом крыльца счастливо укрылись писатели, причем последние шаги Лев Николаевич пробежал бегом. И было вовремя: воздух резанул сильный град... Тут же по близости бродила, не умея укрыться от дождя и задирая на голову красный сарафан, деревенская дурочка Паша (*4*). - Что, Паша, промокла? - окликнул ласково Лев Николаевич. - Иди к нам, здесь сухо. Дурочка свернула с дороги и зашла под навес. - Ну, вот... А наряд-то свой попортила, - ласково говорил Лев Николаевич, разглядывая дурочку. А дурочка смеялась и что-то бормотала в ответ. Когда немного стихла гроза, писатели вышли из своего убежища и вторично попали под дождь возле самого дома. Здесь Лев Николаевич снова слегка побежал навстречу домашним, вышедшим с плащами и зонтиками. За обедом велись деревенские разговоры: о грозе, о том, кто кого видел и на какой лошади проехал встречный; о том, что в такой-то деревне сошла баба с ума... Поднялся вопрос: пьяницы или не пьяницы горяченские мужики? Юноша Чертков (сын В. Г. Черткова) (*5*) сказал: - Да у них репутация такая. Лев Николаевич возразил: - Вот так бывает: создастся репутация, а потом и не отвяжешься. И, слегка подумав, добавил добродушно - Хотя пьют-то они сильно... Неожиданно обед был прерван: послышался издалека звон бубенцов, и к крыльцу подкатила лихая тройка. Доложили, что приехал некто Б-в, молодой и разгульный, часто выпивающий господин (*6*). Вышел к нему Михаил Львович. - Ну, что? - с интересом, весь сияя, каким-то мягким, внутренним смехом спросил Лев Николаевич. - Да приехал пьяный совсем, - ответил Михаил Львович. - Товарища с собой привез - так тот совсем не встает, бормочет что-то... Говорит, что хотел бы о душе побеседовать. - Ну, а ты что сказал? - Да сказал, что он выпил и пусть придет, когда проспится. - Ну, а он? - А он говорит, что может только пьяный. Трезвый боится. Лев Николаевич тихо засмеялся и сказал с крайним добродушием, ни к кому, собственно, не обращаясь: - Я люблю пьяниц. И долго жалел о том, что не приняли пьяного, разгульного, но, видимо, не злого Б-ва. После обеда, за чаем, коснулись вопроса об упадке литературы, и Лев Николаевич сказал: - Кто теперь пишет на Западе? Вот во Франции никого нет. А были Гюго, Мопассан, Золя. Да и у нас были... А еще раньше, во время прогулки по лесу, Лев Николаевич жаловался, что ничего не понимает в стихах современных поэтов. - Может быть, вы знаете, для чего они так пишут? - спросил он Леонида Николаевича. Но Леонид Николаевич не мог ему ответить. - Может быть, меня Фет испортил, но не могу я помириться с этой их непростотою. А как хорошо писал Фет о весне... И с тихой задумчивостью, глядя под ноги на молодую травку, Лев Николаевич сказал стихи о душистой черемухе, о весенних зорях... Вообще, о литературе говорилось много. Лев Николаевич не успевает совершенно следить за литературой, да и не имеет особенной охоты, занятый религиозно-философскими вопросами. Целый ряд писателей, о которых с большой похвалой говорил Леонид Николаевич, оказались совершенно неизвестными Льву Николаевичу (С. Ценский, Крюков и некоторые другие) (*7*). О Куприне (*8*) Лев Николаевич беседовал с больший интересом и удовольствием; сам разыскал номер "Утра России", в котором был напечатан рассказ Куприна "По-семейному" - очень искренний, красивый и ясный, как определил его Леонид Николаевич; сам же вслух и прочел его, и только к концу остановился и сказал, обращаясь к Ольге Львовне (*9*): - Кажется, очень чувствителен конец, а я теперь слаб стал - прочти ты. Спрашивал Лев Николаевич и о критиках. Между прочим, Леонид Николаевич указал на Чуковского, который умеет и смеет касаться тем, до которых не решаются спуститься высокопоставленные критики. Как на образец, он указал на статью Чуковского о кинематографе (*10*) - этом новом "художественном" явлении последних дней, имеющем такое громадное влияние на толпу. Имея в виду именно это влияние, Леонид Николаевич рассказал о своих впечатлениях от русского и заграничного кинематографа; упомянул о своем совете русскому кинематографисту Дранкову устроить конкурс для писателей в целях создания лучшего репертуара. Эта мысль, видимо, понравилась Льву Николаевичу, и несколько раз он возвращался к этой теме, внимательно и подробно расспрашивая. После того разговор перешел на общественные темы: о массовых самоубийствах, о казнях. Волнуясь, Лев Николаевич прочел несколько выдержек из известной статьи о самоубийствах доктора Жбанкова, напечатанной в "Современном Мире" (*11*). Позднее Лев Николаевич встал из-за стола, и Софья Андреевна искренно и просто посвятила Леонида Николаевича в жизнь яснополянского дома. Много рассказывала она о семейных делах, о жизни своей с Львом Николаевичем, водила его в свою комнату. Все большое хозяйство, все дела по изданию лежат на руках Софьи Андреевны. До 93-го года она вела записки о жизни Льва Николаевича (*12*). - Это теперь, - сказала она, - знают все подробности о жизни Льва Николаевича, а тогда ведь никого не было. Насколько велики ее труды и заботы и какое значение имеют они для всех, почитающих Льва Николаевича, показывает недавнее открытие: в старых бумагах она нашла письмо Льва Николаевича, помеченное 52-м годом и адресованное к одному из его друзей (*13*). В нем Лев Николаевич просит все скверные, слабые и "пошлые" места в "Детстве" и "Отрочестве" считать делом рук цензуры... И сейчас она занята разборкой рукописей. Это громадный труд. Все это на клочках, а привычка Льва Николаевича не дописывать слова страшно затрудняет сличение. Над этим работает несколько человек. В течение вечера действительно к ней постоянно подходили с вопросом: "Что написано?" Энергичная, увлекающаяся Софья Андреевна кажется совсем молодою. - Недавно, - рассказывала она, - захотелось музыки. Села и сыграла сонату Бетховена. И Левушка сидел и слушал. И почувствовала я себя совсем молодою... Между прочим, Софья Андреевна рассказывала о своем посещении в Москве Литературно-Художественного кружка. Стахович читал доклад о Льве Николаевиче, и ей были устроены шумные овации. После того ей показали помещение кружка. - И вдруг вижу: сидят люди за зелеными столами и играют, и у всех дам лица перекошены от азарта. И я говорю: да это игорный дом! При чем тут бюст Льва Николаевича? И вообще, какое отношение имеет Лев Николаевич к игорному дому? В конце вечера Софья Андреевна прочла новый рассказ Льва Николаевича: "После бала" (*14*). Уходя спать и пожимая руку Андреева, Лев Николаевич сказал: - Ого, какой вы сильный! Вы, вероятно, занимаетесь гимнастикой? - Нет, не занимаюсь, - ответил, улыбаясь, Леонид Николаевич, встряхивая руку. И у самого у него рука крепкая, сильная, горячая. - Вы знаете, - встретил утром Лев Николаевич, - я все думал о кинематографе. И ночью все просыпался и думал. Я решил написать для кинематографа. Конечно, необходимо, чтобы был чтец, как в Амстердаме, который бы передавал текст. А без текста невозможно. После обычной своей одинокой прогулки Лев Николаевич пригласил и Андреева, и они долго ходили по старой липовой аллее и беседовали. Шел разговор о личных делах, Лев Николаевич спросил, как относится Андреев к писательскому съезду, и Леонид Николаевич ответил, что отрицательно. - Да, да, - сказал Лев Николаевич, - они и меня приглашали, но я написал письмо, говорю, что, при настоящих ограничениях, считаю съезд не достигающим цели и даже вредным (*15*). Я просил, чтобы в случае, если они опубликуют мое письмо, то пусть опубликуют полностью. На это они отвечают мне, что полностью напечатать невозможно, так как письмо содержит в себе резкую критику правительства... Ну, - махнул рукою Лев Николаевич, - пусть их!.. Ласково прощаясь, Лев Николаевич сказал: - Дайте вас поцеловать... Суммируя свое впечатление от поездки, Леонид Николаевич сказал: - Сейчас Лев Николаевич представляет единственное в мире явление. Он давно уже переступил какую-то грань, за которой нет борьбы, за которой - тишина и сияние святости. Он светится весь. В каждой его улыбке, взгляде, в каждой морщине лица столько же, если не больше, глубочайшей мудрости, как и в его словах. И быть может, даже не так важно слышать его, как видеть. Ни один портрет не передает Толстого. Все они рисуют его крайне суровым, но он весь мягок, начиная с глаз, с улыбки, с бороды, и кончая теплой фланелевой рубашкой. Только в бровях его осталась некоторая суровость... Со стороны домашних Лев Николаевич окружен необыкновенными заботами и вниманием. Вся жизнь Софьи Андреевны - это служение Льву Николаевичу. Можно сказать наверное, не касаясь вопроса о духовном воздействии, что долголетием Льва Николаевича, этой единственной в мире удивительной старостью, осененной ореолом мудрости и святости, мы обязаны графине Софье Андреевне. Все в доме проникнуто какой-то высшей искренностью и добротой. И все необыкновенно просто. И даже самый дом у них какой-то добрый... В заключение Леонид Николаевич сказал: - Я особенно слежу за тем, чтобы о моем посещении Толстого не писалось произвольно. Так, мне очень неприятна появившаяся в "Театральном Еженедельнике" заметка: она является для меня крайне нежелательной...

    Комментарии

Мистер Рэй. Леонид Андреев у Л. Н. Толстого. - Утро России, 1910, 29 апреля, No 134. Мистер Рэй - псевдоним журналиста Савелия Семеновича Раевского. Воспоминания Л. Андреева о встрече с Толстым "За полгода до смерти" см. также: Солнце России, 1910, ноябрь, No 53 (93). Перепечатано в сб.: Л. Н. Толстой в воспоминаниях современников, т. 2, с. 410-413. Л. Андреев был в Ясной Поляне 21-22 апреля 1910 г. Толстой записал в дневнике 21 апреля: "Потом приезжал Андреев. Мало интересен, но приятное, доброе обращение. Мало серьезен" (т. 58, с. 41). В. Ф. Булгакову Толстой сказал: "Хорошее впечатление. Умный, у него такие добрые мысли, очень деликатный человек" (Булгаков В. Л. Н. Толстой в последний год своей жизни. М., 1957, с. 201). 1* Михаил Львович Толстой (1879-1944), сын Толстого. 2* Отставной полковник Троцкий-Сенютович. 3* Харада Тацуку (1860-?), директор училища в Японии, и Ходже Мизатуки (Мидзутаки), слушатель народного университета в Москве. 4* В позднейших воспоминаниях Л. Андреев называет ее Палаша, в действительности - Параша. 5* Владимир Владимирович Чертков (1889-1964). 6* Владимир Александрович Бибиков (1877-?), тульский помещик. 7* Писатели, начавшие приобретать известность в первое десятилетие века: Сергей Николаевич Сергеев-Ценский (1875-1958) и Федор Дмитриевич Крюков (1870-1920). 8* Об отношении Толстого к Куприну см. с. 433. 9* Ошибка: имеется в виду Ольга Константиновна Толстая, невестка Л. Н. Толстого. 10* Кинематографу посвящены многие страницы К. Чуковского в его книгах "Нат Пинкертон и современная литература" и "Куда мы пришли". 11* В день приезда Л. Андреева Толстой читал вслух статью Д. Н. Жбанкова "Современные самоубийства" (Современный мир, 1910, No 3). 12* После 1893 г. С. А. Толстая продолжала вести свои записи, хотя временами менее систематично. 13* Письмо Толстого Н. А. Некрасову от 27 ноября 1852 г. (т. 59, с. 214). 14* Рассказ "После бала" написан в 1903 г., но оставался не напечатанным при жизни Толстого. 15* Письмо Г. К. Градовскому от 6 апреля 1910 г. (т. 81, с. 211).

    "Русское слово". Рабочие у Л. Н. Толстого

Вчера возвратилась в Москву группа слушателей, рабочих Пречистенских курсов, посетившая Ясную Поляну. Группа состояла из рабочей молодежи (26 чел.). Прибыв в Ясную Поляну, экскурсанты чрез депутатов просили разрешения повидать и беседовать со Львом Николаевичем. Лев Николаевич вышел в парк, где, окруженный молодежью, беседовал с ними более часа, сначала гуляя по парку, затем присев на скамью. Рабочие забросали Л. Н. вопросами. Спрашивали о современных событиях. Интересовались его взглядами на тех или иных писателей, говорили о религии, науке. - Я не могу отвечать на столько вопросов сразу, - смеясь говорил Лев Николаевич. Один из рабочих, мечтающий подготовиться и стать со временем народным учителем, спросил Л. Н. о его взгляде на деятельность народных учителей. - Стоит ли работать, учиться, чтобы потом всего себя посвятить обучению народа? - Не это нужно, - возразил Л. Н. - У народа мы должны учиться, а не его учить. Вы выбьетесь на более высокое место из него и сядете ему на шею. Вы счастливчики, - говорил он рабочим. - Настоящие рабочие там, в деревне. Л. Н. очень удивился, видя работниц в шляпах, модных поясах и пр. Рабочие не могут удержаться и не задать вопросов о политических событиях, о Финляндии... (*1*) Беседа очень утомляет Л. Н., и экскурсанты, прекращая свои вопросы, просили лишь Л. Н. сняться с ними. У крыльца яснополянского дома снимается ряд фотографических снимков фотографами-экскурсантами и другими. Простившись с Л. Н., рабочие покинули Ясную Поляну.

    Комментарии

Рабочие у Л. Н. Толстого. - Русское слово, 1910, 10 (23) июня, No 131. Автор корреспонденции неизвестен. Рабочие, слушатели Пречистенских курсов были в Ясной Поляне 6 июня 1910 г. "Очень хорошо с ними говорил", - отметил Толстой в дневнике (т. 58, с. 62). Маковицкий записал слова Толстого: "Очень милые ребята, все рабочие; приехали нарочно. Вопрос, за вопросом - кто о Дарвине, кто о Геккеле. Мне приятно было с ними" (Яснополянские записки, кн. 4, с. 270). Картина этой встречи осталась и в воспоминаниях С. Т. Семенова: "Лев Николаевич шел, тесно окруженный молодежью, обратно от башен вверх и говорил. Вид у него был усталый, говорить на ходу ему было трудно, но молодежь, жадно слушая его, ничего не замечала; я попросил Льва Николаевича сесть где-нибудь и сидя разговаривать, он свернул в аллеи английского сада: дошел до одной скамейки и сел, но и сидя он говорил с трудом. Я попросил молодых людей не утруждать его расспросами, но они и слышать не хотели: недаром же они сюда ехали, у них сотни вопросов, и эти вопросы нужно разрешить" (Семенов С. Т. Воспоминания о Льве Николаевиче Толстом. Спб., 1912, с. 140-141). 1* В июне 1910 г. обсуждался правительственный проект о Финляндии, где возникло движение за независимость, с целью "охраны русских имперских интересов".

    "Обозрение психиатрии..." В. Люстрицкий

"Обозрение психиатрии, неврологии и экспериментальной психологии".
В. Люстрицкий.
Лев Николаевич Толстой
в Московской окружной лечебнице для душевнобольных
В середине июня 1910 года Лев Николаевич Толстой приехал пожить к своему другу Черткову в окрестности с. Мещерского. Дача, где жил Чертков, "Отрадное", находится приблизительно в 1 1/2 - 2 верстах от Московской Окружной лечебницы. 19 июня 1910 года товарищи, побывавшие у Льва Николаевича, для приглашения его на кинематографическое представление, назначенное в лечебнице на 20 июня в воскресенье, на конференции врачей сообщили, что Лев Николаевич обещал быть на этом представлении и, кроме того, приезжает в тот день, т. е. 19 июня, в три часа дня для осмотра лечебницы. Эта радостная весть, эта возможность увидать "великого писателя земли русской" быстро облетела всю лечебницу и мгновенно заслонила и как бы прекратила нить обычных интересов и разговоров... Неизвестно откуда взялось легкое волнение, и к трем часам все врачи лечебницы, их семейные и другие служащие не спускали глаз с дороги от дачи Мальвинского "Отрадное": не едет ли он. Среди ожидавших было несколько детишек. Невольно думалось, зафиксируются ли представления, полученные сегодня у нас, до периода взрослой жизни, когда, быть может, великого старца уже не будет в живых... Мы, врачи, встретили Льва Николаевича внизу в вестибюле и здесь с ним поздоровались. Психиатр привыкает наблюдать за мимикой, жестикуляцией, манерой говорить, ассоциациями и невольно обращает внимание и на эту сторону даже у Льва Николаевича. Можно отметить, что зрачки у Льва Николаевича равномерны, сужены; радужные оболочки сильно обесцвечены. Мимическая мускулатура довольно подвижна, преобладающее выражение ее - светлое, самое симпатичное благожелательство, что по преимуществу выражается в сокращении большой скуловой мышцы совместно с приподнятым нижним веком. Такое выражение часто прерывалось выражением глубокой думы. Брови прямы, нависли над глазами, имеются две вертикальные складки на переносье; как известно, прямые и опущенные брови и эти складки суть, по Сикорскому, три мимических признака мышления. Если прибавить, что лоб Льва Николаевича с достаточно развитыми лобными буграми и достаточной высоты, слегка превышающей длину носа, то можно его лоб характеризовать так: красивый, благородный лоб мыслителя. В области нижней ветви n. facialis с правой стороны преимущественно в мышцах квадратной нижней губы и треугольной нижней губы отмечается клоническая судорога, смещающая нижнюю губу в сторону. Уши сформированы правильно, симметрично расположены, но велики. Лицо по своему складу напоминает лицо великорусского крестьянина. Стан согбен. Походка и движения быстры. Одет Лев Николаевич был в чистую белую рабочую блузу с ременным кушаком, за который он по временам закладывал свои ладони. На голове мягкая шляпа, на ногах сапоги поверх брюк. Свое пальто он то снимал, то опять надевал, например когда шел по пустым коридорам, вероятно для того, чтобы не простудиться. В общем, несмотря на свои 82 года, Лев Николаевич представлял собою пример хорошо сохранившейся бодрости; одышки при ходьбе и движении у него нельзя было заметить. Голос у Льва Николаевича негромкий, спокойный, говорит он не торопясь, даже медленно. На основании медленного темпа речи можно предполагать, что акт мышления у Льва Николаевича даже несколько замедлен - это все равно как работа глубоко забирающего плуга. Затем все мы гурьбой пошли на мужскую половину: сначала прошли по пансионерскому мужскому отделению, далее в наблюдательное, полуспокойное, спокойное и наконец в беспокойное отделение. В наблюдательном отделении Лев Николаевич подробно осмотрел изолятор, который несколько раз называл "карцер", спрашивал, кого сюда помещают. В садике этого отделения он снялся среди душевнобольных. Наиболее долго он здесь говорил с испытуемым Поповым (paranoia chronica) и заболевшим психически арестантом Федоровым (также paranoia chronica). Между прочим, первый из этих больных спросил Льва Николаевича, придет ли на земле бессмертное царство и скоро ли оно придет. Из расспросов оказалось, что Попов под "бессмертным царством" разумел такую жизнь, когда человек не будет обижать другого человека, всем будет хорошо жить и т. п. На этот вопрос Лев Николаевич ответил: "Такая жизнь несомненно наступит на земле", - и далее на дополнительный вопрос о времени наступления: "Мы не знаем, когда она наступит, но она наступит; каждый человек должен стараться, чтобы такая жизнь наступила скорее, а для этого каждый должен жить хорошей нравственной жизнью". Этому же больному Лев Николаевич сказал, что он одинаково относится к Евангелию, Брамизму, Буддизму и Конфуцианству, где такая жизнь возвещается. Когда тут же зашла речь об отлучении великого старца от православной церкви (*1*), он сказал спокойно: "Ну и на здоровье. Это их дело". Затем Попов заметил, что вот Лев Николаевич сказал так: "Душа у всех одинакова". В дальнейшем Попов стал и Льву Николаевичу высказывать свой бред, что он, Попов, Петр Великий, живет уже 200 лет и т. д., Лев Николаевич продолжал слушать, затем пытался переубеждать больного и просил его "так" не говорить, добавив: "Вы так хорошо начали говорить, а теперь говорите другое". Простившись с этим больным, Лев Николаевич подошел к следующему своему собеседнику, больному Федорову, и, узнав от него, что он старообрядец с Рогожского кладбища, произнес: "Среди старообрядцев с Рогожского кладбища у меня много друзей". Когда Льву Николаевичу сообщили, что этот Федоров осужден военно-окружным судом на смертную казнь, которая ему заменена бессрочной каторгой, великий старец при словах "смертная казнь" как бы из глубины души издал возглас: "Ах!" и покачал головою. Направляясь к выходу из садика этого отделения, Лев Николаевич спросил окружающих врачей о том, может ли он этим больным прислать книг своего произведения. Лев Николаевич непременно, несмотря на предупреждения о небезопасности, захотел побывать в беспокойном мужском отделении; в садике этого отделения он долго оставался и безбоязненно беседовал с самыми опасными в смысле агрессивности больными. Что именно говорил здесь Лев Николаевич, я не знаю, так как ради его охраны многие врачи и я также, встав около него, повернулись лицом к окружающим больным и за последними внимательно следили. Желающих переговорить со Львом Николаевичем оказывалось все больше и больше, кругом сходились, образовалась порядочная толпа; в связи с этим шум около Льва Николаевича усилился. Под конец еще возбудились несколько слабоумных больных и стали издавать бессмысленные громкие крики. Когда Лев Николаевич выходил из садика этого отделения, крик был невероятный, а Лев Николаевич со слезами на глазах сказал: "Простите, простите, что я их так разволновал". Затем прошли в мастерские при мужском спокойном отделении. Посмотрел внимательно, но опять-таки заинтересовался больше личностью, чем обстановкой, вступал в разговор с работающими душевно больными, расспрашивал больных, почему они находятся в лечебнице. Часто различных больных Лев Николаевич спрашивал: "Какой губернии?" На женской половине в наблюдательном отделении Льва Николаевича увидела больная Аннина (dementia paranoides) и стала его всячески бранить, правильно называя его по имени и фамилии, Лев Николаевич заметил: "Что она имеет против меня?" - и прошел дальше. В том же отделении одна больная при виде проходивших обнажилась, Лев Николаевич сказал, обращаясь к сопровождавшему его Черткову: "Заметили ли вы, что сделала эта женщина?" - и тут же добавил слова, по-видимому относящиеся к душевно больным: "Женщины циничнее мужчин". Проходя по спокойному женскому отделению, Лев Николаевич встретил больную, ныне выписавшуюся Б., поправлявшуюся после алкогольного психоза (Alcoholismus chronicus). После объяснения врача, какое заболевание имеется в этом случае, он спросил, часто ли бывают психические заболевания под влиянием злоупотребления алкоголем и чем такие заболевания характеризуются. После этого пришли в помещение конференции врачей, разговаривали относительно группировки больных по отделениям. Но лишь только Лев Николаевич услыхал, что он не проходил по женскому беспокойному отделению, которое, как непроходное, осталось в стороне, он немедленно и непременно пожелал опять идти в отделения, для того чтобы осмотреть это отделение. В женском беспокойном отделении он был сразу окружен шумливыми беспокойными больными. Кто просил о выписке, кто пятачок, кто чтобы пускали в церковь, были и такие, которые просто бесцельно кричали. Уходя из этого отделения, Лев Николаевич спросил о религиозности больных; получив ответ, что многие больные, особенно эпилептички, религиозны, он поинтересовался узнать, каким образом удовлетворяются религиозные потребности больных. Затем он сказал, что душевно больные несчастны, что врачам-психиатрам нелегко видеть страдания их и что психиатры, вероятно, долго не могут привыкнуть смотреть на своих больных как на "больничный материал". Осмотр лечебницы продолжался около 2 часов. После него Лев Николаевич на дворе лечебницы снялся вместе со всеми врачами. Кроме этого, следует отметить то обстоятельство, что Лев Николаевич интересовался жизнью низших служащих и осмотрел помещение для них при одном из отделений. По пути в отделения Лев Николаевич заходил в электро-водолечебницу, посмотрел души, электрические аппараты и электрическую световую ванну. Когда ему демонстрировали подвижной душ, или, как его чаще называют, душ Charcot, то Лев Николаевич сделал какую-то пометку в своей записной книжке; точно так же, когда врач, дающий объяснения, сказал, что шкаф для электричества световых ванн устроен по идее Kellog'a, Лев Николаевич переспросил фамилию и быстро сделал пометку в своей записной книжке (*2*). По поводу демонстрируемых приборов он часто задавал вопрос: "Помогает ли?" Так осматривал Лев Николаевич Московскую Окружную лечебницу для душевнобольных. Резко бросалась в глаза разница между осмотром лечебницы кем-либо из лиц, не знакомых специально с психиатрией. Первые идут туда, куда их ведут, и видят то, что им показывают, Лев же Николаевич прежде всего непременно пожелал осмотреть наблюдательное отделение, а также, несмотря на отсоветывания, беспокойные отделения, ради одного из беспокойных отделений он даже второй раз отправился в обход. Мысль такого плана в осмотре лечебницы ясна, проста и глубока: именно в тех отделениях, где пребывают опасные и беспокойные больные, естественно, режим менее свободный, более стеснительный; больным в тех отделениях не так удобно и уютно, и вот оценить эти отделения, увидеть худшее, если можно так выразиться, в лечебнице, посмотреть, как обращаются с больными в этих отделениях, - разве не значит это получить истинное представление о характере учреждения. Равным образом особенность осмотра Льва Николаевича, заключающаяся в интересе к условиям жизни низших служащих, также характерна. Но самое важное, что должно быть отмечено из знаменательных моментов пребывания Льва Николаевича в психиатрической лечебнице, - это его обращение с больными. Деятельность психиатра зиждется на теоретической подготовке и на практических знаниях, но, кроме того, на принципах любви к страждущему. Последнее не следует недооценивать в области призрения душевнобольных. Не обладая, по-видимому, теоретическими и практическими знаниями по психиатрии, Лев Николаевич, как и следовало ожидать, относился к душевнобольным именно так, как этого требуют идеалы любви к страждущему, и с этой стороны явил лишний раз высокий личный пример, как можно было бы относиться к душевнобольным. <...>

    Комментарии

В. Люстрицкий. Лев Николаевич Толстой в Московской окружной лечебнице для душевнобольных. - Обозрение психиатрии, неврологии и экспериментальной психологии, 1910, декабрь, No 12. В примечании к статье указывается, что текст статьи впервые сообщен В. В. Люстрицким на собрании врачей в толстовские траурные дни - 11 ноября 1910 г. В дневнике Толстого 16 июня 1910 г. записано: "В три часа пошел в Мещерское к сумасшедшим <...>. Ходил по всем палатам. Не разобрался еще в своих впечатлениях и потому ничего не пишу" (т. 58, с. 65). Разговоры Толстого после посещения лечебницы были записаны В. Ф. Булгаковым и Д. П. Маковицким. На вопрос А. Л. Толстой, какое он вынес впечатление, Толстой ответил: "Ужасное" (см.: Маковицкий Д. П. Яснополянские записки, кн. 4, с. 276). Однако 19 июня он пошел осматривать другую, расположенную неподалеку от Отрадного лечебницу для душевнобольных в селе Троицкое. 20 июня вновь был там на сеансе кинематографа. 1* 20-22 февраля 1901 г. Толстой определением Синода был отлучен от православной церкви. 2* См. т. 58, с. 183.

    "Жизнь для всех". В. Молочников. Сутки в "Отрадном" с Л. Н. Толстым

Было так хорошо, что не знаю, с чего начать. Буду рассказывать по порядку. День клонился к вечеру, когда я сошел на ст. Столбовая Московско-Курской ж.д. От станции до "Отрадного" - где поселился Чертков - 8 верст, которые я проехал в деревенской бричке вместе с молодым человеком - помощником Черткова. Дорогой мы проехали две, кажется, деревни. В одной из них мое внимание невольно остановилось на человеке, равномерно шагающем по утоптанному кругу вокруг дерева. Человек ни разу не оглянулся в нашу сторону. Оказывается, это один из тех

Категория: Книги | Добавил: Armush (25.11.2012)
Просмотров: 217 | Рейтинг: 0.0/0
Всего комментариев: 0
Имя *:
Email *:
Код *:
Форма входа