Главная » Книги

Толстой Лев Николаевич - Интервью и беседы с Львом Толстым, Страница 5

Толстой Лев Николаевич - Интервью и беседы с Львом Толстым


1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22

меня - народ гордый, спускаться со своих высот не любят, не любят! - подчеркнул он шутливо и глянул на меня с тем чудным выражением юмора, который так бесподобно освещает его серьезное, умное лицо, стушевывая некоторую его суровость. - Дайте мне просмотреть вашего "Винокура", - взмолилась я, - но... боюсь... не справлюсь! - Только проще, проще... забудьте, что вы оперу писали, имейте в виду вашу аудиторию; она будет требовать простоты и жизненности. Я еще задумал другую вещь... ну, да посмотрим, что вы с "Винокуром" нам скажете? Весь вечер прошел в мечтах, в проектах, в добрых намерениях, казавшихся так легко осуществимыми! Нам слышались уж хоры и напевы наших дорогих композиторов, проникших в недры народа, откуда черпались материалы для их великих созданий... Как хороши подобные минуты! Как Лев Николаевич способен человека выхватить живьем, из будничной обстановки, поставить его мысленно в рамки идеальных условий и заставить его пожить, хоть одно мгновение, жизнью светлого будущего. Это удел великих, художественных натур - уметь так объективно отвлечься и отвлекать других от сейчасочной жизни. И чего-чего мы только не коснулись в этот достопамятный вечер. И распространения музыкальной грамотности в селах, и деревенских концертов, наконец, устройства музыкальных зрелищ. - Значит, опростевшая, примененная к пониманию народа, опера? - спросила я. - Нет, нет! только не опера! - воскликнул Лев Николаевич. - Это отвратительный, фальшивый род искусства. Петь нельзя по пьесе, когда в жизни не поется. Я уродливее ничего не знаю, как изображение предсмертной агонии в операх. - Но ведь монологи также в жизни не говорятся... - Да, но это я еще могу себе представить в виде "думы вслух", но петь о своих заветных мыслях, - нет, нет! это безобразие! Лев Николаевич стоял только за дополнение словесных произведений музыкой. В этом, конечно, сказывался литератор. Прочитав "Винокура", я должна была сознаться, что мало нашла моментов, возможных для пристегивания к ним музыки. Увертюры и антракты немыслимы в народных театрах; к ним даже интеллигентная публика не умеет относиться с достодолжным вниманием. Пришлось в виде вступления заставить пройтись хор девушек с граблями, под аккомпанемент фисгармонии, заменяющей деревенскую гармонию до полной иллюзии. Вместо антракта пришлось втиснуть инфернальный марш, под звуки которого дефилировали все обыватели ада. Пляска опьяневшей четы, доходящая до умоисступления, под звуки чертовского наигрыша - эффект, достижимый только оркестровыми средствами или с помощью виртуоза-балалаечника. Из музыкальных моментов всего богаче оказалась вставка хоровода на пирушке, с солистом, со скрипкою на завалинках, с сопровождением фисгармонии, фортепиано и трубы. Написав все эти номера, я отправилась к Льву Николаевичу. Он выслушал внимательно, выслушал и - молчал. - Был я проездом на одной станции, - заговорил он, - и один солдатик или фабричный (не приметил я в точности) наигрывал и плясал под гармонию; то есть, я вам скажу, ничего подобного я себе представить не мог! Просто не устоял было на ногах, вот так тебя и тянет пуститься в пляс! Верите ли? Вся окружающая его толпа так и заколыхалась... так и заколыхалась... Критика Льва Николаевича вся сказалась в этих немудрых словах. Нет, от моей музыки, - я это чувствовала, - не заколыхалась бы толпа! "Оперность" ада, хоровода и хора девушек окончательно расхолодила его: я потерпела фиаско... Когда же Лев Николаевич мне прочел "Власть тьмы", то я, потрясенная до мозга костей этим чтением, еле доведенным автором до конца (его душили слезы, так он взволновался), решила про себя: я ему не сотрудник! Горько и больно мне стало от этого решения... Какую музыку можно написать к этой мрачной, потрясающей душу драме? Для музыки и мрак, и заскорузлая беднота может дать материалы, но образы во "Власти тьмы" поставлены в исключительные рамки, музыка только помешала бы, отвлекла бы зрителя от цельного, выдержанного тона, в который музыканту попасть невозможно по немузыкальности всей ситуации. Есть в деревне своя поэзия, есть просветы, пробуждающие звуки в душе музыканта, но именно во "Власти тьмы" их нет. После поименованной драмы Л. Н. только еще написал для сцены "Плоды просвещения", не подошедшие к его первоначальной программе обогатить репертуар балаганных театров. Когда наступила пасха, я полюбопытствовала узнать об участи "Винокура". Если бы даже моя музыка оказалась подходящей, она не увидала бы света божьего в балагане: нужны были хоры, оркестр, хоть в самом элементарном составе; но об этом Л. Н. нимало не задумывался и на мой вопрос: "Кто же будет исполнять музыку?" - очень затруднился ответом. "Винокур" давался в балагане и не имел успеха, та же участь постигла его в спектакле у Н. В. Верещагина (*3*), данным с музыкой, на сыроварне, при громадном стечении простонародной публики. Тут же давалась драма Островского "Не так живи, как хочется" с вкладными муз<ыкальными> номерами из оперы "Вражья сила" Серова, имевшая полный успех; а "Винокур", несмотря на юмор, на понятную всем фабулу, провалился при громком протесте народа, не скрывшего своего неудовольствия. Причины, вызвавшие его, крылись в фальши ситуации и в несправедливой морали, выведенной из всей фабулы. Фальшь состояла в опьянении самого мироеда, угощавшего мужиков, что было тотчас окритиковано зрителями: мол, мироед угощает, но никогда сам не сопьется (особенно когда опаивает из-за делишек, обделываемых под шумок). Мораль, возмущающая своей неправдивостью, пущена Л. Н. под концом: "Я уродил хлеба лишнего, вот и заговорила в мужике лисья, волчья и свиная кровь". Зрители обиделись и решили, что "господа потешаются над мужиком". Да и действительно сцены пьянства проведены уж очень грубо и карикатурно. Сообщив Льву Николаевичу об эффекте, произведенном "Винокуром" на народ, я попросила у него позволенья изменить конец, т. е. прогнать с позором черта и тем прекратить пьянство, которое он завел своей наукой "курить вино из о хлеба". - Делайте как знаете, - засмеялся Л. Н - я не признаю авторских прав и авторской собственности. Не пришлось проверить, какое действие произведет перемена конца, потому что голод прекратил движение в вопросах о сельских театрах. А уж проектировалось дать "Рогнеду" в опростелом виде... есть немецкая пословица: aufgeschoben ist nicht aufgehoben (*). (* отложить - не значит отменить (нем.). *) Немного более мне посчастливилось во мнении Л. Н. с моими иллюстрациями к его очерку "Чем люди живы", но, к сожалению, "розовой ленточкой" я во всяком случае не могла предстать пред художественными очами нашего маститого художника. Судосеево, 15 января 1894 г.

    Комментарии

В. Серова. Встреча с Л. Н. Толстым на музыкальном поприще. - Русская музыкальная газета, 1894, апрель, No 4, с. 81-85. Валентина Семеновна Серова (урожд. Бергман, 1846-1924), композитор и музыкальный критик. Автор воспоминаний о муже - композиторе А. Н. Серове и сыне - художнике В. А. Серове (См.: Серова В. С. Серовы Александр Николаевич и Валентин Александрович. Спб., 1914). В. Серова встречалась с Толстым, по-видимому, в 1886 и 1890 гг. (См.: Серова В. С. Как рос мой сын. Л., 1968, с. 38-39). В марте 1886 г. Серова обратилась к Толстому с письмом, в котором просила прислать ей текст пьесы "Первый винокур". В 1886 г. эта пьеса с музыкой, сочиненной В. Серовой, была поставлена в селе Едимокове Тверской губернии. 1* Опера "Уриэль Акоста" Серовой была поставлена в 1887 г. в Киеве и в 1893 г. в Петербурге на сцене Малого оперного театра. 2* На пасхальной неделе. 3* Николай Васильевич Верещагин (1839-1907), брат художника В. В. Верещагина, пытался наладить артельное сыроварение в России по образцу Швейцарии. Одновременно занимался просветительской деятельностью и организовал народный театр.

    1895

    "Самарская газета". И. С. У графа Толстого в Ясной Поляне

Летом 1893 г. один из моих казанских приятелей ездил с молодой женой путешествовать по России. С дороги он писал мне письма, в которых, само собой разумеется, восхищался видами гор, городов, морей... И только. Встречаю его нынешним летом и с удивлением узнаю, что он заезжал в Ясную Поляну, где имел беседу с Л. Н. Толстым. - Как тебе не совестно умолчать об этом! - обращаюсь к нему с упреком. - Я, собственно, никому не хотел открывать своей тайны... Да вот проболтался... - Что сие значит? - Ты знаешь, я состою на государственной службе... А у нас в Казани атмосфера весьма неблагоприятна для имени Толстого... Профессор академии Гусев (*1*) поставил против каждого его положения неумолимое "напротив", а профессор университета А. обозвал графа, после поездки к нему, сумасшедшим... Я рассеял опасения приятеля, обещав не открывать его имени, после чего он рассказал следующее. - Неподалеку от Ясной Поляны живет наш родственник, помещик средней руки. Он читает "Московские ведомости" и "Гражданин" и ругается, как князь Мещерский (*2*). Первым делом - лишь мы успели с ним познакомиться - он обрушился на "знаменитого сумасброда, который вот тут неподалеку от нас живет...". Особенно почитатель "Гражданина" негодовал на Льва Толстого за "совращение" местного помещика, князя N (*3*), который, по примеру знаменитого романиста, "опростился" и отказался от своего богатого имения. От злобствующего родственничка повез нас в Ясную Поляну мужичок, много раз видавший графа Толстого. - Хороший барин, - оценивал мужичок Толстого, - уж такой хороший... Подумаешь, он граф, а такой простяк... лучше, чем свой брат мужик. Простой, добреющий барин... Уж такой простой... Куда случится ехать, нет чтобы в тарантас сесть да разлечься: сядет беспременно на облучок да вожжи в руки. Добреющий барин... Когда еще он сам хозяйством заведовал, грешным делом, поедешь в графский лес за дровишками... Хвать - навстречу граф! "Да разве этот лес твой, умная голова?! Какое имеешь право?" - скажет граф. "Виноват, ваше сиятельство. Лев Николаевич! Простите!" - "Ну, смотри, - скажет граф, - в чужой лес больше не езди, а то засужу..." Да с тем и отпустит... Простой, хороший барин! У крыльца графского дома встретила нас какая-то женщина. - По делу вы к Льву Николаевичу или только познакомиться? - спросила она нас. - Познакомиться, - отвечали мы. Через несколько минут в дверях показался старик, в котором мы признали великого писателя. Лев Николаевич на вид стар, пожалуй, - дряхл. Он пригласил нас к себе. Мы спустились по ступенькам в кабинет графа, помещающийся в нижнем этаже дома. По стенам кабинета - простые, некрашеные полки с большим количеством книг. Большой письменный стол тоже завален книгами и бумагами. Завязался разговор. Лев Николаевич - добродушнейший старик, присутствие которого оживляет, а не стесняет. Мы спросили Л. Н какого он мнения о книгах профессора Гусева. - Вздорные книги и престранная логика, - ответил граф. - Единственная польза от них та, что по ним можно с моими взглядами познакомиться... (*4*) Наш разговор был прерван приездом заведующего редакцией "Посредника" (*5*), после чего беседа естественно сосредоточилась на деятельности этой фирмы. Л. Н. находил эту деятельность полезною, но жаловался на стеснительные условия издательного дела. Вот скоро наберется двести сочинений, которые не могли выйти в свет... - говорил граф, указывая рукой на одну из полок с книгами. - А какого вы мнения, Лев Николаевич, о школьной деятельности? - спросила моя жена. - Учительская деятельность может стать великим делом, но только тогда, когда в ней выражается свободное стремление вашей души, когда вы не опутываете себя цепью программ... Всякий род деятельности должен быть служением истине; и если вы сознали, что ваше призвание в учительстве, то и работайте на этом поприще, но работайте так, чтобы ваш труд являлся действительным служением людям. А как могут ваши усилия дать подобный результат, если вы наперед свяжете себя по рукам и ногам? Необходимы такие условия, чтобы ваши педагогические воззрения могли свободно осуществиться в жизни... Да вы почему интересуетесь этим вопросом? - Я работала три года в школе. - Вы были учительницей? - Да, я сама открыла школу и сама учительствовала. - Как хорошо, как хорошо! Скажите, находили в этом душевное удовлетворение? - Я с удовольствием вспоминаю о тех днях. - Как относился народ к вашей школе? Все зиждется в этом случае на симпатиях народа... - Народ, кажется, любил и школу, и меня... - Как же вы этого достигли? Скажите, какого вы, происхождения? - Я дочь помещика и кончила курс в институте. - Ужасно! Какое же может быть единение между вами и рабочим народом? Вы - хрупкое существо... - Я одевалась, Лев Николаевич, в крестьянское платье и в летнюю пору работала вместе с бабами... - Хорошо, как хорошо! В самом деле, чтобы быть понятым народом и понять его, существует единственное средство - встать в одинаковые условия с ним. Какая же может быть духовная связь между мужиком и человеком, проживающим в каменных палатах? Это два различные мира, и сближение невозможно. И вы никогда мужика не поймете, да и он никогда к вам не будет питать доверия. Ну, и что же дальше? - Я вышла замуж и уехала оттуда. - Ах! да зачем же это? Пожениться - значит наложить руки на нравственную свободу. Ведь это подобно тому, как если бы двух людей связали нога к ноге да и пустили бы по белому свету ходить в таком виде... - Лев Николаевич! Вы когда-то говорили, что материнство - высшее назначение женщины... Признаться, я очень смутился подобным оборотом речи. Л. Н. заметил это и тоном, преисполненным добродушия, сказал: - Извините, мне не следовало бы так выражаться... Но жена моя не унималась. - Да, вы раньше призвание женщины находили в материнстве, а потом воздвигли брань на семейные отношения... - Я, собственно, нигде и никогда не умалял значения материнских обязанностей. Я только настаиваю на том, что христианская деятельность выше семейной жизни. А материнские обязанности могут быть сами по себе весьма почтенными... Моя жена - вегетарианка и под конец коснулась в беседе с Толстым вопроса о вегетарианстве. Л. Н. одобрил ее взгляды. Когда мы садились в тарантас и готовились выезжать из графской усадьбы, к нам подошел Лев Николаевич и подарил на память "Вегетарианскую кухню" изд. "Посредника".

    Комментарии

И. С. У графа Толстого в Ясной Поляне. - Самарская газета, 1895, 9 марта, No 53. Автор статьи не установлен. 1* Профессор Казанской духовной академии А. Ф. Гусев выпустил в Казани и Москве целый ряд книг и брошюр с критикой идей Л. Н. Толстого. 2* Князь В. П. Мещерский (1839-1914) издавал ультраконсервативную газету "Гражданин" (1872-1914). 3* Речь идет о Дмитрии Александровиче Хилкове (1858-1914), опростившемся аристократе, последователе Толстого. 4* Имеются в виду книги А. Гусева: "Любовь к людям в учении гр. Л. Толстого и его руководителей" (Казань, 1892), "Основные "религиозные" начала гр. Л. Толстого" (Казань, 1893), "О клятве и присяге" (Казань, 1891) и др. 5* Павел Иванович Бирюков (1860-1931).

    "Новости дня". Московские новости

Вчера в VII отделении Окружного суда в Москве, в среде немногочисленной публики, собравшейся слушать неинтересные дела о пустых кражах, был и граф Л. Н. Толстой. Наш маститый писатель был не в обычной блузе, каким его рисуют на портретах, а в костюме европейского покроя. Граф живо интересовался всем ходом судебного следствия, прений и даже формальностями по составлению присутствия суда. Все время у него в руках была записная книжка, куда он часто вносил свои заметки. Слух о пребывании графа Л. Н. Толстого быстро разнесся по всем коридорам суда, и в Митрофаниевскую залу то и дело заходили посмотреть известного писателя. Все удивлялись лишь тому, что граф Л. Н. выбрал так неудачно день, когда рассматривались совершенно неинтересные дела.

    Комментарии

Московские новости. - Новости дня, 1895, 12 апреля, No 4250. Толстой был в Московском окружном суде 11 апреля 1895 г. В дневнике он отметил: "За это время был в суде. Ужасно. Не ожидал такой неимоверной глупости" (т. 53, с. 23). В записной книжке Толстой сделал обширную запись, касающуюся процедуры судебного заседания, для романа "Воскресение", над которым в то время работал (т. 53, с. 245-247).

    "Новости дня". С. К<угульский>. День у Толстого

Наш талантливый художник К. Ф. Вальц (*1*), ездивший с режиссером Малого театра С. А. Черневским (*2*) к знаменитому автору "Власти тьмы" по поводу постановки этой пьесы на Малом театре, любезно поделился со мною впечатлениями своего пребывания в Ясной Поляне. - Выехав из Москвы в пятницу вечером, - рассказывал мне К. Ф., - мы в субботу, в восемь часов утра, уже были перед домом знаменитого писателя. Нас встретила какая-то баба, оказавшаяся единственной прислугой в доме, так как семья графа обходится в своих повседневных потребностях без посторонней помощи, и проводила нас в нижний этаж, в библиотечные комнаты, отводимые для приезжающих в Ясную Поляну гостей. Граф Лев Николаевич еще спал, но не прошло и получаса, как к нам вошел Лев Николаевич. Граф кажется несколько уставшим и постаревшим сравнительно с распространенными его портретами. На авторе "Войны и мира" был какой-то длинный кафтан, напоминающий подрясник; встретил нас граф очень любезно и, осведомившись о цели нашего посещения, просил подождать, пока он переоденется, а пока пригласил перейти в столовую. В столовой мы застали за чаем большое общество, состоявшее из дочерей Льва Николаевича и нескольких знакомых семьи графа. Через несколько времени вошел сам Лев Николаевич, одетый вместо кафтана в блузу. За чаем завязался общий разговор и, между прочим, говорили о предстоящей постановке "Власти тьмы" в Малом театре. - Как же отнесся граф к этому вопросу? - спросил я. - О, - последовал ответ, - Лев Николаевич проявил самое тщательное внимание, которое только присуще автору, любящему свое детище и желающему воспроизвести его перед публикой во всех деталях по-своему. В этом отношении знаменитый писатель, как и большинство драматургов, входил до мелочей во все касающееся постановки, обсуждая каждую ничтожную подробность. Лев Николаевич, например, потребовал, чтобы постановка была сделана не только вообще верно, но и этнографически верно, чтобы декорации дали не только деревню, но именно деревню Тульской губернии. Вы, несомненно, будете поражены, когда увидите на сцене Малого театра каменные избы. Декоративное искусство не знает такого реализма, но Лев Николаевич желает, чтобы избы были именно тульские, а там они из камня. - После чаю, - продолжал К. Ф. свой рассказ, - мы гуляли, я делал эскизы и рисунки, а в три часа мы были приглашены к обеду. Стол, конечно, чисто вегетарианский: ни мяса, ни рыбы; исключений ни для кого не полагается. Семья и знакомые графа довольствуются тем же меню. После обеда мы сделали, под руководством дочерей графа, закупки образцов одежды и предметов домашнего обихода крестьян Тульской губернии. Дочери графа любезно написали, какой костюм и в каком сочетании должен быть надет каждым исполнителем. За послеобеденным чаем и ужином, состоявшим из тех же вегетарианских блюд, граф продолжал чрезвычайно внимательно обсуждать каждую подробность постановки. Я представил ему наброски и план декораций. И тут Лев Николаевич интересовался всем до мелочей, отстаивая каждую дверь, указывая окно, отмечая, где стоять столу или скамейке. Знаменитый писатель обещал приехать в Москву через неделю; он лично будет читать исполнителям "Власть тьмы" (*3*). С. А. Черневский говорил с Л. Н. о распределении ролей во "Власти тьмы". До сих пор не намечены исполнители для роли девочки Анютки и для главной роли Никиты, которую предполагалось поручить и К. Н. Рыбакову, и г. Падарину, и г. Рыжову, но до сих пор еще ничего определенного не решено. Остальные роли распределены между гг. Садовским (Петр), Музилем (Митрич), Макшеевым (Аким), г-жами Никулиной (Анисья), Лешковской (Акулина) и Садовской (Матрена).

    Комментарии

С. К. День у Толстого. - Новости дня, 1895, 8 ноября, No 4460. Автор статьи - журналист Семен Лазаревич Кугулихес (1862-?), писавший под псевдонимом С. Кугульский. К. Ф. Вальц и С. А. Черневский были у Толстого 4 ноября 1895 г. 1* Карл Федорович Вальц (1846-1929), театральный художник московских императорских театров. 2* Сергей Антипович Черневский (1839-1901), в это время главный режиссер Малого театра, обращавший в своих постановках особое внимание на историческую верность костюмов и обстановки. 3* Толстой читал пьесу артистам Малого театра 23 ноября 1895 г.

    "Курьер торговли и промышленности". Conto. У гр. Л. Н. Толстого

<...> Я отрекомендовался графу, он любезным жестом пригласил меня сесть и сам поместился против меня в широком и удобном кресле. - Цель моего посещения, Лев Николаевич, - начал я, - узнать ваше мнение о возникшей мысли об устройстве приюта для престарелых литературных тружеников. - Дело это, несомненно, доброе, - сказал граф, - истинно христианское, и я своевременно выскажусь о нем. Хотя я очень близко и не знаком с газетным миром, но к работникам его чувствую всегда некоторую зависть. - Почему так? - Журналистам не приходится так уходить в работу с головой, отдаваться всем телом и душой своей идее и, наконец, испытывать те родовые муки, которые неизбежно сопровождают всегда появление на свет божий какого-нибудь произведения. Независимо от этого у журналистов вырабатывается техника, которой, признаюсь, даже у меня совсем нет. Не говоря уже о том, что я самым старательным образом отделываю каждую строку моих произведений, мне даже написать простое письмо чрезвычайно трудно и иногда приходится переписать его до пяти, шести раз. Пишу я только тогда легко, когда совершенно забываю о самом процессе и отдаюсь моим мыслям. В настоящее время я так усиленно занят переделкой и отделкой моей новой повести (*1*), что особенно это чувствую. Работы очень много, а времени очень мало. Старость берет свое, чувствуется приближение смерти, и она уже не далеко. - Как вы чувствуете себя вообще? - Здоровье мое находится, в общем, в удовлетворительном состоянии, но простая арифметика показывает, что жить мне осталось уже очень и очень немного. Отсутствие времени не мешает мне высказаться о новом направлении в литературе. Я хочу сказать о декадентах. - Как вы определяете декадентизм? - Декадентами я называю тех художников, которые, не имея своей мысли и не зная, что сказать, стремятся произвести на читателя впечатление сопоставлением ряда сцен или просто слов, но идеи, проходящей через все произведение красной нитью, у них нет. Декадентизм гораздо сильнее и опаснее, чем это принято у нас думать. Критики наши относятся к декадентам свысока и с насмешечкой, а сами не подозревают, что это направление отразилось уже на всех родах и видах литературы. Нужно только различать криптодекадентов, то есть тайных, от явных. Первые скрывают, что они принадлежат к этой школе, а другие просто действуют. У нас есть теперь уже и пьесы такие, и свои и переводные, и, как я слышу, публика ходит их смотреть и довольна, когда ей растрогают нервы, а автор только этого и добивается. Криптодекаденты опасны, а явные в публике никогда успеха иметь не будут, так как передаваемое ими настроение слишком интимно и никем понято не будет, а, следовательно, нервов не расстроит, иначе говоря - не понравится. Просматривая современных беллетристов, я должен сознаться, что почти никогда не нахожу ни оригинальной мысли, ни даже нового какого-нибудь выражения. Только свое, хотя маленькое что-нибудь, ценно и может обеспечить жизнеспособность художественному произведению. Эту мысль еще раньше меня выразил Альфред Мюссе: "Mon verre n'est pas grand, mais je bois dans mon verre!" (*) Может быть, причиной тому мои годы, и старикам все прошлое всегда кажется лучше, но не только я люблю старые произведения, но даже старые люди, иначе говоря отражение пережитой эпохи, кажутся мне лучше, чище и нравственнее, чем современное молодое поколение. Эту мысль я и старался провести во "Власти тьмы", резко проводя грань между представителями старого и нового. Там заветы добра и веры держатся крепко и незыблемо, здесь заметно шатание, и нет цельности выдержки даже в зале. Насколько мысль моя была воспринята публикой и понята, конечно, я судить не в силах, но я собираюсь пойти как-нибудь в "Скоморох" (*2*) в раек, и послушать, что там будут говорить о моей драме и, что самое интересное, - обо мне. Мнение людей, не знающих вас лично, а потому и беспристрастных, - несомненно самое ценное. (* Мой бокал невелик, но я пью из своего бокала! (фр.) *) - Что вы скажете относительно исполнения "Власти тьмы" на сцене Малого театра? - Об исполнении "Власти тьмы" на сцене Малого театра я не могу вам ничего сказать по той простой причине, что я не бываю в театре уже около тридцати лет. Так что мои указания, сделанные артистам, и не должны были служить им какой-нибудь руководящей нитью, а просто - советом (*3*). Прислушиваясь к отзывам и читая рецензии в газетах и журналах, я пришел к убеждению, что ни один из артистов, даже хвалимых, не играет так роль Акима, как я этого хотел и как я ее задумал. - А как бы вы хотели, Лев Николаевич? - Акима обыкновенно играют проповедником, серьезным и важным. Акима, по моему представлению, нужно играть совершенно иначе. Он должен быть вертлявый, суетливый мужичонко, вечно волнующийся, весь красный от пронимающего его волнения, беспомощно хлопающий себя руками, качающий головой и частящий свое "тае-тае". - Но тогда. Лев Николаевич, он может показаться публике смешным. - Вот этого-то я и хочу. Выходит Аким; что он ничего не стоящий мужичонко - видно даже из того, что его ни жена, ни сын в грош не ставят. Публика добродушно смеется над его заиканием, но вот настает момент, и Аким раскрывает свою душу, обнаруживает в ней такие перлы, что каждому должно сделаться жутко, невольно подумаешь в эту минуту о себе: "Я-то сохранил ли доброе и хорошее, что было мне дано наравне с Акимом?" Я не отрицаю того, что эта задача очень трудна и вряд ли какой-нибудь актер решился бы так вести роль. Он мог бы вдруг чем-нибудь вызвать смех и в самый трагический момент, и для него все бы пропало, а мне, автору, было бы все равно. Публика, просмеявшись даже всю пьесу и разойдясь по домам, в тишине и на досуге одумалась бы и в конце концов пришла бы к тем выводам, которые мне желательны. Относительно других ролей я ничего не могу сказать, только Никиту не нужно изображать ни Дон-Жуаном, ни героем. Он самый обыкновенный крестьянский парень, каких по деревням целая куча. Все его несчастье состоит в бесхарактерности и нравственном шатании. В общем, я бы дал совет всем артистам, играющим мою пьесу, как можно меньше стараться изображать чувства. Внешнего проявления чувств у крестьян вы не заметите, они их скрывают в своей душе гораздо лучше нас. Артисты должны стараться держать себя как можно проще, приложив все старания к толковой и правильной передаче своих слов. - Как вы отнесетесь, Лев Николаевич, к изданию сборника на образование фонда для приюта неизлечимых больных и престарелых тружеников пера? - Понятно, что это дело доброе, и хорошо, если каждый пишущий даст что-нибудь из своего портфеля на этот сборник. Я лично сейчас ничего не могу дать, так как у меня нет ничего готового, но не отказываюсь категорически. Повесть, которая должна быть скоро мною окончена, потребовала от меня капитальной переработки и отняла гораздо более времени, чем я того ожидал. - Долго вы пробудете еще в Москве? - Положительно не знаю, но думаю, что скоро уеду опять в деревню. Слишком уж я привык к ней за последние годы, да и работается там гораздо лучше и скорее, а работы еще очень, очень много. Хочется высказаться о целой массе вопросов, которые мучают и не дают покоя. Лев Николаевич смолк. Лицо его было сурово, тяжелая складка легла посередине лба, придавая ему выражение репинского портрета. Глаза его смотрели в темный угол комнаты. Он задумался глубоко, глубоко... - Много времени ушло, - сказал он тихим голосом, - в молодости бесплодно и бесцельно, и с каким удовольствием смотрю я на тех, кто уже в ранние годы может работать ясно и определенно! От души желаю успеха вашим начинаниям и замыслам! Я встал и горячо поблагодарил Льва Николаевича за беседу, которой отвлек его от труда художника, с вопросами жизни и действительности. Граф тепло и любезно простился со мною. Мы вышли в залу. На пороге простились еще раз, и я повернул налево, на лестницу, а граф - направо, в коридор. Я остановился еще раз поглядеть на него. И сейчас, когда я пишу эти строки, передо мною как живая рисуется удаляющаяся фигура великого писателя Земли Русской, колеблющаяся фигура, согнутая спина и руки, заложенные за спину. Еще одно мгновенье, и Лев Николаевич исчез из моих глаз...

    Комментарии

Conto. У гр. Л. Н. Толстого. - Курьер торговли и промышленности, 13, 14 и 15 декабря 1895 г., No 641, 642, 643. Псевдоним раскрыть не удалось. 1* Роман "Воскресение". Толстой начал работу над новой редакцией романа в декабре 1895 г. 2* Толстой был на представлении "Власти тьмы" в театре "Скоморох" 12 декабря 1895 г. "Знаменитый писатель, - сообщал журнал "Литературное обозрение" (1895, No 52) - одет был в свой обычный зимний костюм; на нем были полушубок, валенки и войлочная шапка. В театре он находился вместе со своим сыном, приехав совершенно инкогнито, и поместился в "райке", на второй лавочке". 3* Толстой присутствовал на репетиции в Малом театре своей пьесы 28 ноября 1895 г.

    1896

    "Новости и биржевая газета". Н. Ракшанин. Беседа с графом Л. Н. Толстым

(Впечатления)
На этот раз я поехал к великому писателю земли русской, чтобы побеседовать о курьезном заявлении г-жи Бренко... (*1*) Впрочем, возможно, что вы совсем не знаете г-жи Бренко - спешу, ввиду этого, дать вам историческую справку. Г-жа Бренко - артистка, антрепренерша и писательница. Талант, вообще, разносторонний. Антрепренерствовала она в бывшем московском "пушкинском" театре, который волею судеб и "искусством" г. Корша превратился затем в театр этого последнего. Как антрепренерша, г-жа Бренко отличалась добрыми намерениями и безалаберностью. Добрые намерения вымостили путь для "театра Корша", а безалаберность погубила блестящее дело "пушкинского" театра. Артистки Бренко я не знаю вовсе. В качестве драматической писательницы г-жа Бренко заявила себя, кажется, всего одной пьесой, по поводу которой в каких-то "Губернских Ведомостях" было пропечатано, что живет-де на свете драматическая писательница А. А. Бренко, но пишет она, не в обиду будь ей сказано, не слишком хорошо. Мало-помалу о г-же Бренко забыл мир, но на днях она напомнила о себе, сделав заявление сотруднику одной петербургской газеты (*2*), что лавры, довлеющие автору "Власть тьмы", в значительной степени принадлежат ей, а не Л. Н. Толстому... Как?.. Почему?.. На каком основании?.. Очень просто. Двенадцать лет тому назад г-жа Бренко читала графу Толстому свою народную драму "Дотаевцы". Драма эта очень понравилась великому писателю, так понравилась, так понравилась, что бедная г-жа Бренко должна была читать ее Толстому "три дня подряд от 12 час. утра до 6 ч. вечера"... Чтение это привело в восторг Толстого и, окончательно зачитанный г-жою Бренко, он в конце концов заявил: - Я непременно сам напишу нечто в этом же роде... То есть Толстой захотел написать "вроде" г-жи Бренко. И, вообразите: взял и написал "Власть тьмы", ни словом не обмолвившись о том, что ставшая уже знаменитой драма навеяна ему произведением отставной антрепренерши... А между тем сходство между "Властью тьмы" и "Дотаевцами" поразительное. У г-жи Бренко был свой собственный Аким, но его лишь по недоразумению звали Алехой. Вероятно, по недоразумению же Алеха этот разговаривает возмутительно деланным, псевдомужицким жаргоном, в чем легко убеждает всех приводимый г-жой Бренко отрывок... Имеется в "Дотаевцах" и случай убийства ребенка. Мало того: даже знаменитое "тае" не целиком принадлежит бедному Толстому: Алеха г-жи Бренко постоянно повторяет шаблонное "братец мой", повторяемое без счета, между прочим, в известных кафешантанных куплетах, а Толстой самовольно переделал это "братец мой" в свое "тае". Фантастичность заявления становилась очевидной при первом беглом ознакомлении с ним (*3*). Тем не менее я все-таки поехал к Л. Н. Толстому, потому что меня глубоко заинтересовала, так сказать, "психология события". Мне хотелось узнать, в чем заключается та доля правды, которая должна же быть в заявлении бывшей антрепренерши?.. Мне казалось, что беседа с Львом Николаевичем даст мне возможность постичь, на какой почве выросла фантазия г-жи Бренко, и я сумею объяснить себе ее логику... Я употребляю слово "логика" из нежелания употреблять более точное, но и более сильное выражение, памятуя, что заявительница все-таки женщина... Я не видал Л. Н. Толстого давно, около двух лет, и за это время он сильно постарел. Борода стала совершенно седой, черты лица точно обострились. Вообще, он заметно похудел, больше горбится, проявляет меньше подвижности. Но бодр еще очень. Глаза полны блеска и жизни. Речь отличается прежним оживлением. Лицо быстро отражает смену впечатлений, а беседа обнаруживает живой интерес ко всем явлениям жизни. Застал я Льва Николаевича в небольшой комнате верхнего этажа давно уже заслужившего историческую известность дома в Хамовническом переулке. Облаченный во фрак лакей пригласил меня в эту комнату, и я последовал за ним по лестнице, затем через зал, обстановка которого живо напоминает дела давно минувших дней, спустился по ступенькам в узкий коридор и тогда уже очутился в комнате с удивительно простой меблировкой. Внешность комнаты ясно указывала на то, что она предназначена для работы. Лев Николаевич сидел в кресле и читал, приблизив рукопись к пламени единственной свечи, стоявшей тут же на небольшом столике и освещавшей всю комнату. - Что могу я сказать вам по поводу заявления г-жи Бренко? - начал Л. Н. Толстой после первых приветствий. - Помнится, эта любезная особа действительно читала мне когда-то свою пьесу... Занятый другими делами, я всеми силами старался отделаться тогда от чтения, но в конце концов вынужден был слушать... Помню, пьеса мне понравилась по основной мысли и я тогда искренно похвалил ее. Правда, написана она была... как бы это сказать? - по-женски... расплывчато. Впоследствии, читая рассказ Чехова (*4*), рассказ о том, как некая драматическая писательница чтением длиннейшей драмы доводит слушателя, кажется, даже до убийства, я весело смеялся, вспоминая тогдашнее мое впечатление... Тем не менее помню и рад удостоверить, что в пьесе г-жи Бренко было много хорошего. - Но неужели же она в самом деле читала вам... - Три дня подряд в течение шести часов ежедневно? - добродушно улыбаясь, спросил знаменитый писатель. - О, нет! Разумеется, нет! Это преувеличение, это маловероятно. Далее Лев Николаевич с большою живостью рассказал мне, что натолкнуло его на мысль написать "Власть тьмы". - Теперь я решительно не помню содержания драмы г-жи Бренко, но, во всяком случае, могу объяснить себе ее претензию лишь простым недоразумением... Можете заявить, если хотите и если это вас интересует, что фабула "Власть тьмы" почти целиком взята мною из подлинного уголовного дела, рассматривавшегося в тульском окружном суде. Сообщил мне подробности этого дела мой большой приятель, тогдашний прокурор, а теперешний председатель суда, Давыдов... В деле этом имелось, именно такое же, какое приведено и во "Власти тьмы", убийство ребенка, прижитого от падчерицы, причем виновник убийства точно так же каялся всенародно на свадьбе этой падчерицы... Вы легко поймете, с каким захватывающим интересом я вслушивался в это интересное сообщение. - Отравление мужа, - продолжал Лев Николаевич, - было придумано мною, но даже главные фигуры навеяны действительным происшествием. Сцена покаяния в пьесе выражена мною значительно слабее. Прототип Никиты, так же как и в драме, не хотел было идти благословлять молодых и звать его действительно приходили разные члены семьи. Пришла, между прочим, и девочка-подросток, вроде моей Анютки... Мучимый совестью, виновник преступления чувствовал, что у него нет сил идти и благословлять, в озлоблении схватил оглоблю и так ударил девочку, что она упала замертво. Под впечатлением этого нового преступления он и решился, охваченный ужасом, на всенародное покаяние... Я не ввел этой сцены, во-первых, ввиду сценических условий, а во-вторых, не желая сгущать краски, - ужасов в пьесе и без того ведь достаточно... Но когда я увидел "Власть тьмы" на сцене, я понял, что конец ее гораздо сильнее рисовался моему воображению под впечатлением уголовного дела. По мере того как великий человек с полнейшей простотой передавал мне все это, весь эпизод с заявлением г-жи Бренко все более и более бледнел, терялся, уходил куда-то вдаль. От бывшей антрепренерши, от ее претензии, от всего "инцидента", очевидно рассчитанного на сенсацию, не осталось ровно ничего. Вопрос был окончательно и бесповоротно исчерпан... И мне оставалось лишь удивляться форме поразительного заблуждения г-жи Бренко. Никто, понятно, не мог отнестись хотя с известной долей серьезности к ее заявлению, но трудно было предположить, что оно до такой степени далеко от истины и что в нем справедливо лишь одно: г-жа Бренко действительно читала Л. Н. Толстому свою драму... А гр. Толстой продолжал все тем же спокойным, полным добродушия тоном: - Против г-жи Бренко я тем не менее ни малейшей претензии не имею... Очевидно, она заблуждается, и возможно, что заблуждается вполне искренно. Убежден, что, как только она узнает, что натолкнуло меня на мысль написать "Власть тьмы", она сама же поспешит признать свое заявление результатом простого недоразумения... Разговор, естественно, перешел на другие темы и коснулся, между прочим, недавно помещенной в "Московских Ведомостях" корреспонденции из Варшавы (*6*), в которой говорится об одном письме Льва Николаевича. - Я не читал еще этой статьи - мне лишь говорили о ней... Помещена она, кажется, была в нумере от второго января. Говорят, что в ней обвиняют меня чуть ли не в государственной измене!.. - Лев Николаевич рассмеялся, и глаза его заблестели. - Это, разумеется, только смешно, и мне не раз уже случалось выносить на своих плечах подобные, ни с чем не сообразные обвинения... <...> Лев Николаевич пожал плечами и махнул рукой. Лицо его теперь не носило следов оживления. Глаза точно потухли. Он показался мне утомленным. Но минуту спустя он опять оживился и беседа опять возобновилась. Теперь она коснулась профессионального съезда и вопроса о всеобщем обучении, как известно, дебютировавшем на съезде (*7*). Мне приходилось посещать заседания съезда, и Л. Н. расспрашивал меня, что говорилось на съезде о грамотности. Я обратил его внимание, между прочим, на то, что на грамотность съезд установил взгляд практический и рекомендовал ее, как средство повысить работоспособность народа. Лев Николаевич слушал с величайшим вниманием. Когда я кончил, он опустил голову. - Грамотность, знаете ли, это такое дело... такое дело!.. С нею нужно быть очень осторожным. Он задумался, а затем продолжал тихим голосом, перебирая листки лежавшей перед ним рукописи: - Разумеется, было бы хорошо, если бы грамотность получила самое широкое распространение... Но когда подумаешь, что для того, чтобы запастись этой грамотностью, подрастающему поколению народа приходится пройти через школу, поставленную у нас в самые неблагоприятные условия... Нет, грамотность при этих условиях средство обоюдоострое. Я не мог, разумеется, распроститься с Львом Николаевичем, не расспросив его о его новой повести "Воскресение", о которой уже много раз упоминалось в газете. - Скоро ли появится, Лев Николаевич, ваша новая повесть? - спросил я, уже поднимаясь, чтобы прощаться. - О, я ее забросил пока!.. Она мне не понравилась, как-то не по душе... А главное - мне решительно некогда засесть за нее (*8*). Годы, знаете, берут свое. Мне не хватает времени... Теперь работа требует от меня гораздо более усидчивости, а между тем все усложняющиеся и усложняющиеся личные отношения отнимают много рабочих часов. Приходится много читать, кроме того... В результате и оказывается, что работать над повестью некогда, а она требует еще много работы. Я еле успеваю справиться с текущей срочной работой. Лев Николаевич говорил это, смотря куда-то в сторону. В голосе его теперь слышались мне нотки грусти. Я стал прощаться. Л. Н. еще раз повторил мне, что никакой претензии против г-жи Бренко не имеет. Она, разумеется, и в мыслях не имела его обидеть... Я со вниманием всматривался в черты этого характерного старческого лица, дорогого всем русским, всему человечеству. Он стоял передо мной все еще бодрый, со светящимся, проникновенным, спокойным взглядом, и лицо его казалось мне точно озаренным каким-то внутренним светом. Я долго не мог отвести глаз от этого лица... И долго удерживал в своих руках его руку, пожатием отвечавшую на мои пожатия. Всякий раз, когда на долю мою выпадает редкое счастье беседовать с этим величайшим из современных художников слова, меня охватывает, мною завладевает какое-то особое чувство, близкое - каюсь - к восторженному идолопоклонству. Одно простое общение с Толстым поднимает душу, она умиляется и начинает громко вопить против грязи окружающего нас существования. В его присутствии мне всякий раз становится и стыдно, и жутко, и в то же время радостно. Я умиляюсь и за грех себе этого не считаю. Бывают моменты, когда мне неудержимо хочется поклониться этому старцу в ноги... выразить ему как-нибудь силу моего настроения: в этот раз я мысленно благословлял г-жу Бренко и ее "недоразумение", так как, благодаря этому эпизоду, я еще раз всмотрелся в глаза Толстого, слушал его живую речь...

    Комментарии

Н. Ракшанин. Беседа с графом Л. Н. Толстым (Впечатления). - Новости и Биржевая газета, 1896, 9 января, No 9. О Н. О. Ракшанине см. комментарии к интервью 1894 г. 1* Анна Алексеевна Бренко-Левинсон (1849-1934), актриса, создательница Пушкинского театра в Москве и драматическая писательница, с осени 1895 г. руководила драматической школой в Петербурге. Автор пьесы "Дотаевцы" (М., 1884). 2* Имеется в виду статья "Идея "Власти тьмы" в "Петербургской газете" (1896, 3 января, No 2). 3* После появления статьи Н. Ракшанина Бренко обратилась с письмом к Толстому, в котором просила подтвердить факт чтения ему своей пьесы. Толстой ответил письмом, напечатанным "Новостями и Биржевой газетой" 14 января 1896 г. (No 14). В кратком письме Толстого говорилось: "Очень хорошо помню, как вы читали мне вашу драму и как она мне очень понравилась и местами сильно тронула меня" (т. 69, с. 12). 4* Рассказ Чехова "Драма" (1887). 5* Дело Колосковых, положенное в основу сюжета "Власти тьмы", было рассказано Толстому прокурором Тульского суда Н. В. Давыдовым. Позднее Толстой сам знакомился в архиве с этим делом (т. 26, с. 706). 6* В "Письме из Варшавы" Н. В-а (Московские ведомости, 1896, 2 января, No 2) говорилось о письме Толстого к М. Урсину (М. Э. Здзеховскому), опубликованном польской газетой. В письме от 10 сентября 1896 г. Толстой высказывался против всякого национального патриотизма (т. 68, с. 165-170). 7* В декабре 1895 г. состоялся 2-й съезд русских деятелей по техническому и профессиональному образованию. 8* По-видимому, речь идет о будущем романе "Воскресение".

    "Петербургская газета". Нард. В чем счастье?

(Беседа с Л. Н. Толстым)
<...> Ответить на этот вопрос, и ответить так, чтобы мнением этим можно было более или менее руководиться, может, разумеется, авторитетная личность, известный писатель, философ. А кто же с большим авторитетом, с большим правом может ответить на это, если захочет, как не граф Л. Н. Толстой? К нему я и отправился... Подъезжая к Хамовническому переулку, где в своем старинном, деревянном барском доме живет наш знаменитый писатель, я, признаться сказать, сильно сомневался, чтобы он стал беседовать на эту тему, узнав в особенности, что это для газетного интервью... Уж очень он не любит, чтобы его выспрашивали... Лакей отворил мне входные двери, и, пока я раздевался внизу в передней, он пошел вверх доложить обо мне, откуда я тотчас же услышал, как он сказал мне: "Пожалуйте!" Поднявшись наверх и пройдя большой зал, я вошел узеньким низеньким коридорчиком в маленькую комнату, а оттуда в другую, немного побольше, уставленную старенькой, но уютной мягкой мебелью, обитой черной кожей. У окна письменный небольшой стол, шкафик с книгами - вот и вся обстановка кабинета. В ожидании Льва Николаевича я с любопытством осматривался в этой комнате, освещенной мерцающей свечой. "Так вот откуда разошлось по миру столько глубоких мыслей!" - невольно думалось мне... По коридору послышались шаги, и в комнату вошел граф Лев Николаевич Толстой. Я думаю, его описывать нечего - кто его не знает, если не с виду, то по портретам? Единственно, чего ни один портрет не передал, - это взгляда его глаз, мягкого, доброго и ласкового. Мы уселись друг против друга в кресле, и Лев Николаевич, подвернув под себя на кресле ногу, сказал мне: - В чем же счастье, вы хотите знать? - и он засмеялся тихим, добрым смехом. - Счастье! Да разве можно о таком предмете вот так наскоро переговорить! Правда, там, за границей, это вошло в обычай трактовать в газете поверхностно о самых серьезных предметах. - И все же? Лев Николаевич, есть много людей, которым хочется, ну хоть бы поверхностно, узнать о том, о чем подробно узнать им недоступно! Вот хотя бы вопрос о том, в чем счастье? Всяк знает, в чем счастье для него лично, но что такое счастье в отвлеченном смысле, где искать, как достигнуть - не знает... - В отвлеченном смысле? Но ведь если истина отвлеченная есть истина, то она будет истиною и в действительности! Нужно только узнать эту истину, захотеть познать ее. А для того чтобы познать эту истину, нужно убедиться в той разнице, которая существует между учением мира и учением истинной религии. Ведь все эти разноречивые мнения одного или другого о том, что для каждого из них было бы счастьем, основаны на том, что по учению мира считается для них необходимым. И все они для этого побросали дома, поля, отцов, братьев, жен, детей, отреклись от всего истинного и пришли в город, думая, что здесь счастье... - Но разве в городе нельзя найти счастья? - В городе? Прикиньте ту жизнь, которую все ведут в городе, на мерку того, что всегда все люди называли счастьем, и вы увидите, что эта жизнь далеко не счастье. - Так какие же условия счастья, о которых никто спорить не будет? - Ну, разве это можно так прямо сказать - вот они, эти необходимые условия, и всем они понятны, приятны и симпатичны! Но если уж хотите, чтобы я непременно сказал вам свое мнение, какие такие условия нужны для земного счастья, то вот я ск

Другие авторы
  • Редько Александр Мефодьевич
  • Шапир Ольга Андреевна
  • Крашевский Иосиф Игнатий
  • Тихомиров Лев Александрович
  • Чириков Евгений Николаевич
  • Луначарский Анатолий Васильевич
  • Вяземский Петр Андреевич
  • Морозов Николай Александрович
  • Шекспир Вильям
  • Энквист Анна Александровна
  • Другие произведения
  • Крылов Иван Андреевич - Стихотворения
  • Бальмонт Константин Дмитриевич - Николай Банников. Жизнь и поэзия Бальмонта
  • Мамин-Сибиряк Д. Н. - Хлеб
  • Лубкин Александр Степанович - Письма о критической философии
  • Шишков Александр Семенович - Русский путешественник прошлого века за границею
  • Лесков Николай Семенович - Некрещеный поп
  • Стивенсон Роберт Льюис - Черная стрела
  • Ломан Николай Логинович - Стихотворения
  • Краснов Петр Николаевич - А. В. Марыняк. Генерал-от-кавалерии П. Н. Краснов
  • Льдов Константин - Вильгельм Буш. Духовое ружье
  • Категория: Книги | Добавил: Armush (25.11.2012)
    Просмотров: 378 | Рейтинг: 0.0/0
    Всего комментариев: 0
    Имя *:
    Email *:
    Код *:
    Форма входа