Главная » Книги

Толстой Лев Николаевич - Интервью и беседы с Львом Толстым, Страница 17

Толстой Лев Николаевич - Интервью и беседы с Львом Толстым


1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22

лово". П. Сергеенко. Герцен и Толстой Начало сентября 1904 года. В Ясной Поляне группа гостей. За вечерним чаем в огромной полуосвещенной столовой идет оживленная беседа, усердно подогреваемая Вл. В. Стасовым. Он гостит в Ясной Поляне со своим неизменным спутником И. Я. Гинцбургом (*1*). И в столовой то и дело гремит буйный голос "былинного богатыря могучей кучки". Все в нем огромно и громозвучно. Стасов демонстрирует на конце стола привезенные им фотографии, на которых он снят в различных положениях с М. Горьким и И. Е. Репиным на даче в Куоккала... Л. Н. Толстой не принимает особенного участия в беседе. А демонстрация фотографий, видимо, совсем его не интересует. И вероятно, чтобы только не охолаживать увлекающегося 80-летнего юношу, Л. Н. иногда полуодобрительно произносил: "Г-м!", когда к нему подсовывались фотографии. Весь этот день Л. Н. был занят какой-то напряженной работой. И его сосредоточенное лицо с раздвоившейся белой бородой являло не то чтобы усталость, а некоторое отчуждение или, скорее, отдаление от происходящего вокруг него. Особенно это выразилось, когда зашла речь о тогдашней "весне", делаемой в России кн. Святополк-Мирским (*2*). Стасов и другие гости очень увлекались "весенним" периодом и возлагали на кн. Святополк-Мирского великие надежды. Л. Н. грустно покачал головой. - Ну что может сделать один... какой-то Миропольский или как там его?.. Нет, нет, я не верю, чтобы из этого вышло что-нибудь хорошее. Речь перешла на прежние весенние дни в России: на 50-е и 60-е годы. Кто-то упомянул о Герцене. На Стасова это подействовало, как стук дирижерской палочки на музыкантов. Он с юношеским увлечением заговорил о Герцене, о его обаятельной личности и о своем знакомстве с Герценом в Лондоне. Но, лишенный художественной палитры, милейший Владимир Васильевич не прибавил к портрету Герцена ни одного яркого мазка. - Ах, Герцен! - сказал, оживляясь, Лев Николаевич. - А я как раз сегодня просматривал его. Какой удивительный талант! И Л. Н. начал полуцитировать прочитанный им намедни юмористический очерк Герцена о смотре войск в Австрии (*3*). Но затем, видимо не полагаясь на память и желая угостить нас чем-то особенно вкусным, Л. Н. попросил принести из его кабинета книжку Герцена. - Вы послушайте, как все это удивительно метко у него схвачено! - говорил Л. Н. интригующе и подсаживаясь к столу. Принесли небольшую потертую книгу: "Немой свидетель о заслуге" (*4*).
* * *
Будучи в ударе, Л. Н. читает юмористические вещи бесподобно. И тут, читая искрящиеся юмором отрывки из Герцена, он как-то особенно вкусно пропускал сквозь белые пушистые усы юмористические нотки, когда читал о "габсбургской губе" кронпринца, о "зачислении по химии" после смерти и т. п. Было действительно прелестное эстетическое угощение, прерываемое взрывами смеха всех присутствовавших, самого Льва Николаевича особенно. (Он бывает очень смешлив. И его иногда так же тянет посмеяться, как некоторых к рюмке водки или к хорошей сигаре.) После чтения Стасов опять заговорил о Герцене, о его жизни в Лондоне и т. п., но опять не давая ни ярких красок, ни характерных штрихов, Лев Николаевич не возражал и не поддакивал Стасову, а только повторял свое универсальное "гм". - Владимир Васильевич, ведь Лев Николаевича лично знал Герцена и бывал у него в Лондоне, - шепнул Стасову один из присутствовавших, когда внимание Льва Николаевича было на минуту отвлечено чем-то. Стасов откинулся своей богатырской фигурой на спинку стула, всплеснул от радостного изумления руками и молебно загудел на весь дом: - Лев Николаевич, напишите ваши воспоминания о Герцене! Ведь это так страшно интересно! Так глубоко, значительно!.. Ради бога, не откладывайте!.. Л. Н. улыбался и пытался отделаться какой-то шуткой, вроде того, что он "уж столько написал пустяков в своей жизни, что пора и честь знать". В. В. Стасов вскрикивал при этих словах, как будто ему рвали зуб: - Ай, что вы говорите!
* * *
<...> В январе текущего года в Ясную Поляну пришел с чемоданчиком в руке один из горячих почитателей Льва Николаевича, некто В. В. П<люснин> (*5*). Оказалось, что он совершил чуть ли не кругосветное путешествие, пока добрался до Ясной Поляны. Сам он из Сибири, сын зажиточных родителей. Но, почувствовав влечение к "новой жизни", оставил отца и мать и прилепился к своей идее. Был в Японии, был в Америке, в Англии и достиг наконец обетованной земли. С этим-то искателем новой жизни преимущественно и говорил Лев Николаевич за обедом в Ясной Поляне 15-го января текущего года, расспрашивая своего гостя о Сибири, о Японии, об Америке и различных подробностях морского путешествия. - А вы, Лев Николаевич, могли бы вынести подобное морское путешествие, - спросил один из гостей. Л. Н. на секунду задумался. - Не знаю, мог бы ли теперь. Но когда в 60-м году я ехал в Лондон, со мною в проливе произошло нечто странное, а главное - столь неожиданное, что я тут же, - Л. Н. нерешительным взглядом обвел присутствующих и, улыбаясь, добавил с комическим недоумением: - ...И отдал дань морю. И настолько, вероятно, это было нехорошо с моей стороны, что один матрос даже сделал мне замечание... Но на обратном пути, через Голландию, хоть и гораздо дальше пришлось ехать по морю, я отлично вел себя... Разговор сосредоточивается на лондонских впечатлениях. Л. Н., перед этим полужаловавшийся, полурадовавшийся, что в последнее время иногда забывает, что было вчера, с мельчайшими деталями рассказывает о лондонских улицах в 60-х годах минувшего века, о литературном вечере, на котором читал Диккенс, несколькими изумительными штрихами набрасывает портрет Диккенса, затем рассказывает о своей первой встрече с Герценом. Сначала Л. Н. хотел просто посетить Герцена, как русский. Но его не приняли. Тогда он послал наверх свою карточку. Через некоторое время послышались быстрые шаги, и по лестнице, как мяч, слетел Герцен. Он поразил Льва Николаевича своим небольшим ростом с наклонностью к полноте, светившимися умом глазами и точно каким-то душевным электричеством, исходившим из него. - Живой, умный, интересный, - пояснил Л. Н., по обыкновению как бы иллюстрируя свои мысли движениями рук, - Герцен сразу заговорил со мною так, как будто мы давно знакомы, и сразу заинтересовал меня своей личностью. Я ни у кого потом уже не встретил такого редкого соединения глубины и блеска мысли... Он сейчас же, - это я хорошо помню, - повел меня почему-то не к себе, а в какой-то соседний ресторан сомнительного свойства. Помню, меня это даже несколько покоробило. Я был в то время франтом, носил цилиндр, а Герцен был даже не в шляпе, а в плоской фуражке. К нам тут же подошли польские деятели, с которыми Герцен возился тогда. Он познакомил меня с ними. Но потом, вероятно, сожалел, потому что сказал мне, когда мы остались вдвоем: "Сейчас видна русская бестактность: разве можно было так говорить при поляках?" Но все это вышло у Герцена непосредственно и даже обаятельно. Я не встречал более таких людей, как Герцен... И всегда скажу, что он неизмеримо выше всех других политических деятелей. У него была глубина понятий, острота мысли и религиозное сознание... У него же я познакомился и с Огаревым. Но Огарев уже не то. Он милый, хороший, но не то. И у Тургенева этого не было... Но Тургенев был тоже милый и обаятельный человек, - поспешно добавил Л. Н., как бы желая предупредить всякую мысль, что ни питает к Тургеневу неблагожелательное чувство. - Кстати, куда девалась фотография Герцена с Огаревым, которую они мне подарили? - спросил Лев Николаевич, обращаясь к домашним. Ему объяснили, что фотография взята Сергеем Львовичем для отпечатания и распространения (*6*). Л. Н. делает одобрительный знак и опять с особенной душевностью начинает говорить о Герцене, о его замечательном языке, о силе мысли, о тонком остроумии. - Как это удивительно верно у него: "Когда бы люди захотели, вместо того, чтобы спасать мир, спасать себя; вместо того, чтобы освобождать человечество, себя освобождать, - как много бы они сделали для спасения мира и для освобождения человечества" (*7*) <...>. Продолжая восхищаться Герценом, Л. Н. вспоминает об одном своем друге, молодом французе, живущем на Кавказе и написавшем монографию о Герцене (*8*). Л. Н. с нежным сочувствием отзывается об этой работе и говорит: - Очень бы хотелось написать предисловие к ней. Но не знаю, успею ли. Жить осталось так мало...
* * *
Вспоминается еще одна беседа со Львом Николаевичем о Герцене. Дело было в 1893 г. Я был вечером в конце марта у Толстого в их доме, что в Долго-Хамовническом переулке. По обыкновению, были гости. Помню, были: И. И. Горбунов-Посадов, художник Н. А. Касаткин, потом пришел студент Маклаков (теперешний златоуст Государственной Думы) и др. Льва Николаевича не было. Беседа плелась кое-как. Но вот он появился. И все сразу оживились, несмотря на его усталый вид. Но усталость его была только физическая, лицо же сияло каким-то особенным отблеском. У него в этот день было нечто вроде большого праздника. Л. Н. закончил наконец и отправил за границу свою любимейшую работу, над которой горел душой несколько лет: "Царство Божие внутри вас". Это и сообщало его лицу особенный отблеск. Не помню уж по какому поводу заговорили о Герцене. Л. Н. еще более озарился и начал глубоким тоном говорить, как огромно значение Герцена для России. - Ведь ежели бы выразить значение русских писателей процентно, в цифрах, - сказал Л. Н., показывая на пальцах, - то Пушкину надо бы отвести 30%, Гоголю - 20%, Тургеневу 10%, Григоровичу и всем другим около 20%, а все остальное надо отнести на долю Герцена. Он изумительный писатель! Он глубок, блестящ и проницателен. И, будь он доступен русскому обществу, не было бы 1-го марта... (*9*)

    Комментарии

П. Сергеенко. Герцен и Толстой. - Русское слово, 1908, 25 декабря (7 января 1909), No 299. О П. А. Сергеенко см. ком. к интервью 1906 г. С некоторыми изменениями статья вошла в книгу П. Сергеенко "Толстой и его современники" (М., 1911). 1* В. В. Стасов и И. Я. Гинцбург гостили в Ясной Поляне 3-6 сентября 1904 г. 2* См. прим. к статье П. Баркова. 3* Статья "Августейшие путешественники" (статья вторая, 1867). См. Герцен А. И. Собр. соч. в 30 тт., т. 19, с. 283-284. 4* Книга "Немой свидетель о заслуге" не значится в описании библиотеки Толстого в Ясной Поляне. 5* Василий Васильевич Плюснин (1877-1942), последователь Толстого из Хабаровска. 6* В 1940 г. фотография Герцена и Огарева, подаренная Толстому, приобретена московским Литературным музеем. 7* "С того берега". См. Герцен А. И. Указ. соч., т. 6, с. 119. 8* Последователь Толстого из Франции Виктор Лебрен (1882-1979) в 1906 г. начал составлять сборник афоризмов, суждений Герцена с биографическим очерком о нем, который перерос в самостоятельную рукопись "Герцен и революция". 9* Толстой считал, что влияние Герцена уберегло бы революционное движение от увлечения террором и в этом смысле предотвратило бы цареубийство 1 марта 1881 года.

    * 1909 *

    "Речь". Н. Шубаков. У Л. Н. Толстого

27 декабря депутация от толстовского комитета представителей научных и литературных кружков петербургского университета в составе пяти студентов, в том числе и автора настоящих строк, прибыла в Ясную Поляну с адресом Л. Н. от петербургских студентов. Приехали мы в имение Л. Н. рано утром. Во втором часу дня - время, назначенное нам Л. Н. для встречи, - подошли мы к самой усадьбе. Нас пригласили в рабочий кабинет Л. Н. В дверях мы были встречены самим Л. Н., приветливо и радушно улыбавшимся. Мы вручили ему покрытый несколькими тысячами подписей адрес. - Очень рад, очень рад, - говорил, усаживая нас, Л. Н. - Я читал, что вы едете, и ждал вас... Не забывает меня русская молодежь. Большое спасибо ей. Наступила минута несколько неловкого молчания. Л. Н. казалось, понимал наше смущение, и некоторое время мы сидели молча, осматривая незатейливое убранство кабинета, по стенам которого развешаны портреты выдающихся людей всего мира, отдельные фигуры рафаэлевской Мадонны, расставлены книги. - Что теперь делается в университете? - прервал наше молчание Л. Н. - Меня это очень интересует. Были у меня ваши московские товарищи, рассказывали о последних событиях в студенческой жизни. Что же теперь делается у вас? Мы в общих чертах обрисовали текущую студенческую жизнь, указав, что студенчество в настоящее время усиленно занимается наукой. - Знаете, - сказал Л. Н., когда рассказ, был окончен, - вам, конечно, странным кажется мой взгляд на науку, на университет. Вы с ним несогласны. Не правда ли? Но, - придвинулся ближе и засмеялся Л, Н., - хоть вам, быть может, это и неприятно, я все-таки и вам хочу еще раз указать на него. Теперь так все увлекаются наукой, говорят о ее необходимости и роли в жизни человека. Когда-то, не так давно, было суеверие - богословие. Люди от него отказались и отказываются. Наука - тоже суеверие. Человеку нужно совершенствоваться, нужно учиться понимать жизнь. Годна ли для этой цели наука? Вы видите в ней источник этого совершенствования, а ведь это не так. Наука вас давит, приучает, быть может против вашей личной воли, шаблонно, по учебнику мыслить. Подчиняясь измышленным, непоколебимым будто бы аксиомам, - пример - пресловутый "исторический закон", - вы теряете возможность самостоятельного, свободного мышления и не можете, таким образом, совершенствоваться. Человеку нужны познания, но познания во всех областях жизни. Тут Л. Н. нарисовал рукой круг. - Из центра круга идут радиусы - отрасли знания. Нужны они все, но в небольшом размере, ибо человек не может вместить всего. К чему же бесконечно удлинять один из радиусов в ущерб другим? Самая безобидная наука - это математика, но и она излишняя. А право? В самом его существе лежит необходимость насилия. Право - это продукт государства, основанного и поддерживаемого насилием. Я понимаю вашего профессора Петражицкого (*1*), который стремится одухотворить право. Но его труды не нужны и бесплодны... Университет, таким образом, ненужная роскошь. - Что же, Лев Николаевич, может заменить университет? - Что? Общение с людьми, чтение. Человек более опытный в жизни, если вы обратитесь к нему, конечно, не откажет вам в добром совете и указании. То же сделает и хорошая книга. - Но скажите, Лев Николаевич, что же делать нам, студентам? - Это вопрос, на который трудно ответить. Но по совести и вполне искренно я сказал бы вам то же самое, что сказал бы священнику, если бы он задал мне такой же вопрос. Что делать? - Расстричься. Л. Н. указал на большой, висящий в углу портрет Генри Джорджа. - Вы его, конечно, знаете? Это человек, которого я очень люблю. Скажите, его учение все так же малопопулярно? Да? Странно, странно, - покачал головой Л. Н. - И ведь это везде, не только у нас в России. Вот только в Австрии он пользуется всеобщим признанием. - Теперь многие видят спасение в идеях социализма, - немного погодя заговорил Л. Н. - Я не могу разделять этого. Социализм односторонен. В нем обращается главное внимание на экономические условия жизни человека, прикасающиеся к нему извне, и слишком мало уделяется на внутреннее, на совершенствование самого человека... Я верю в осуществление анархизма. Я разделяю идеи Кропоткина, Бакунина, но не разделяю их тактики. Анархизм должен победить не путем революционным, путем насилия, а путем мирным. Для этого необходимо развитие этического сознания в человечестве. На днях я получил письмо от одного индуса (*2*). Они голодают и бедствуют, а между тем британская армия в Индии в большей своей части состоит из этих же индусов. Таким образом, они сами гнетут свой народ. И это вполне понятно. Индус-солдат обеспечен, обеспечена и его семья. И так будет до тех пор, пока он не проникнется сознанием своего греха пред близкими. А что это этическое сознание просыпается, просыпается и у нас, я вижу по многим фактам. Я знаю лиц, добровольно отказавшихся под влиянием этого сознания от своих богатств... Разговор перешел на тему о националистическом движении в России в последнее время. - Я различаю две стороны этого движения, - сказал Л. Н., - политическую и культурную. Первой, конечно, сочувствовать не могу, вторую от души приветствую. Политический национализм основан на тех же принципах, на каких основано государство - на принципах насилия одних над другими. - Если бы вы знали, - помолчав, добавил Л. Н., - как меня мучат эти насилия. В особенности эти ужасы смертной казни. Лицо Л. Н. приняло страдальческое выражение, голос пресекся, на глазах показались слезы. Видно было, какие душевные муки он переживает. - Обыкновенно те, кто защищает смертную казнь, ссылаются на два места Евангелия. Говорят, что Христос поощрял и оправдывал насилие, и видят это в его изгнании торгующих из храма и в словах о мече, который нужно извлечь из ножен... А вот читал я, что пишет в "Новом Времени" А. Столыпин (*3*). Такого кощунства я никогда не слыхал и не знал. Ведь он доказывает, что в Евангелии содержится не только поощрение насилиям, но и укор тем, кто этого насилия не применяет... Как больно и тяжело читать это! И никто не ответил на это кощунство. Я смотрел газеты и нигде не встретил ответа ему! Мы указали Л. Н. на статью В. Д. Набокова в "Речи" (*4*). - Не знаю, не читал... Но ведь этого мало. Надо было возмущаться, везде должно было быть указано на то, до чего дошли защитники смертной казни... А я не могу, не могу не говорить... Вот на днях написал еще одну статью о смертной казни... (*5*) Л. Н. поднялся с кресла, несколько утомленный разговором. - Посмотрите мой кабинет. Я как-то получил от Эдиссона в подарок его аппарат, и недавно приезжали ко мне посланные им несколько человек, чтобы записать мой голос. Не хотелось мне говорить в аппарат, - добродушно улыбаясь, сказал Л. Н., - да ничего не поделаешь, скажет, подарок принял, а отблагодарить не хочет. Наговорил пластинку... Только боялся наговорить глупостей. Стар уж я, и память мне изменяет, - с той же улыбкой продолжал Л. Н. - Скажешь что-нибудь такое, и пойдут гулять по всему свету твои слова... Люди смеяться будут... Вот вам пример, - добавил Л. Н., - к тому, что я говорил о науке. Ведь Эдиссон, мне рассказывали, нигде не учился и сам додумался до своих великих изобретений... Мы попросили у Л. Н. его портрет с автографом в дар студентам петербургского университета и несколько малых портретов для некоторых научных кабинетов университета. Л. Н. обещал в скором времени переслать их нам. Мы перешли в зал, где был приготовлен чай. За столом были уже Софья Андреевна, Сергей Львович, Александра Львовна и близкие родственники Л. Н., приехавшие к нему на праздник. Тут же стояла украшенная общими усилиями семьи Л. Н. елка. Завязалась общая беседа, во время которой Л. Н. попрощался с нами. - Прежде чем уехать из наших мест, посетите моего дорогого друга Владимира Григорьевича (Черткова), - сказал на прощанье Л. Н., - он очень хочет поговорить с вами. Благодарю за ваше посещение и за труд, который вы понесли, приехав ко мне. Расстояние не маленькое. Передайте мой привет и благодарность петербургским студентам. Мы распрощались. Часу в шестом мы были у Владимира Григорьевича и оживленно беседовали с ним и его последователями и друзьями о науке, университете и пр. Был десятый час вечера, когда мы покинули Ясную Поляну. Бодрый, крепкий еще, несмотря на свои годы, Л. Н. с его доброй улыбкой, прекрасными светлыми глазами, старческим слабым голосом останется у нас в памяти навсегда. Не забудется никогда этот день, проведенный в Ясной Поляне, и полуторачасовая беседа с великим стариком.

    Комментарии

Н. Шубаков. У Л. Н. Толстого, - Речь, 1909, 3 (16) января, No 2. Н. Шубаков - студент юридического факультета Петербургского университета. Выл у Толстого в составе делегации из пяти студентов 27 декабря 1908 г. Делегация вручила Толстому приветственный адрес (т. 56, с. 524) по случаю его юбилея. "Л. Н. с ними около полутора часов беседовал в кабинете", - записал Д. П. Маковицкий (Яснополянские записки, кн. 3, с. 288). 1* Лев Иосифович Петражицкий (1867-1913), юрист, профессор Петербургского университета, член I Государственной думы. Толстого интересовали речи Петражицкого в Думе по аграрному вопросу (см.: Маковицкий Д. П. Яснополянские записки, кн. 2, с. 160). 2* Таракуатта Дас (1884-1958), индийский публицист и журналист, корреспондент Толстого и адресат "Письма к индусу" (т. 37). 3* Александр Аркадьевич Столыпин, журналист, сотрудник "Нового времени", брат министра внутренних дел П. А. Столыпина. 20 декабря 1908 г. Толстой написал письмо А. Столыпину по поводу его "Заметок" в защиту смертной казни (Новое время, 1908, 18 декабря, No 11772): "Стыдно, гадко. Пожалейте свою душу" (т. 78, с. 294). 4* Владимир Дмитриевич Набоков (1869-1922), редактор-издатель газеты "Речь", кадетский публицист. 5* Возмущенный "Заметками" А. Столыпина Толстой в 20-х числах декабря 1908 г. пишет статью "Смертная казнь и христианство" (т. 38).

    "Жизнь". Ф. Купчинский. Тишина

(У Льва Николаевича Толстого)
...Ясная Поляна!.. Вот она!.. Тишина, белая, снежная тишина охватила аллею запорошенных снегом елей, на пруд, на дом, белая-белая, снежная, чистая легла тишина. <...> И внутри дома была тишина... - Лев Николаевич встает, сейчас выйдет к вам... - говорит мне его секретарь Н. Н. Гусев... Это молодой человек, просто одетый, с большими ясными глазами. Мы садимся и говорим. - На днях Лев Николаевич чувствовал себя плохо и даже не вставал дня три; нынче он совсем поправился... Мне говорит о Льве Николаевиче много, подробно добрый, мягкий голос, говорит любовно, внимательно, заботливо. Чувствую, что от этого человека тянутся к тому старцу нити светлой и прекрасной любви. За дверью послышался голос, бодрый и громкий: - Где?.. Здесь?.. Я иду... Туда вышел Гусев, а ко мне вошел спокойной, уверенной походкой старик, одетый в блузу ниже колен. Большая разросшаяся борода, энергичное, просветленное, думающее лицо. Глаза, немного красные, под густыми нависшими седыми бровями, все в морщинках светлое, ясное лицо озарено улыбкой приветствия, дышит вниманием вопроса. Говорили о войне. Говорили про то, что писалось о войне. Говорили про то, что знает и что думает народ о войне, и про то, что надо, чтобы знал и думал народ о войне... И потом стали говорить о смертных казнях... О том, что во Франции парламент благословил правительственные убийства. О том, что в Париже собираются толпы людей, чтобы не пропустить жестокого, редкого по отвратительности своей зрелища убивания людей гильотиной. Другим, сразу совсем другим стало спокойное, просветленное лицо: глубокая, заветная дума скорбной тенью легла на ясное лицо... - Ужасно то, что они делают, не знают сами, как ужасно! Не понимают того, что народ знает этот ужас, знает, что этого не надо; ведь если он идет смотреть, и шумит, и неистовствует, - он не потому так делает, так ведет себя, что согласен, а только потому, что там он - толпа, неразумная, слепая толпа... Не ведает она, что творит... Говорил человек старый, так много дум и боли накопивший к этой страшной правде, и тихо, и пламенно, и значительно, и сильно звучал голос, весь напоенный, весь дышащий протестующим, могучим, как скрытый огонь, негодованием. И потом кончил так говорить: - Я не могу об этом... это слишком... И встал, такой сосредоточенный, с наклоненной низко головой, от которой борода стлалась светлой волной по широкой груди... - Я не могу об этом!.. Я пойду погулять... вы побудьте... я пойду... - Вы напишите, Лев Николаевич, сейчас здесь эти несколько мыслей, чтобы запечатлеть этот разговор... Снимем фотографию, и я постараюсь, где сумею, поместить на видном месте в газетах еще новое слово об этом... Напишите... Остановился, посмотрел глубоко в глаза, задумался, вздохнул... - Не могу сейчас написать... Как напишу сразу?.. Не люблю я сразу писать, не умею так что-нибудь писать... Неожиданно. Уж не сетуйте на меня - не напишу сейчас... пойду... А вы пойдите в столовую... кофе выпейте... - Напишите, Лев Николаевич!.. - Вы знаете... не могу же я глупость какую-нибудь написать... все-таки noblesse oblige!.. (*) Подумать надо раньше, - что написать... Не знаю... (* положение обязывает! (фр.) *) И вышел тихий, задумчивый, весь наполненный великой внутренней скорбью. Мы пили кофе в столовой, когда Лев Николаевич вернулся с прогулки и быстро прошел в свой кабинет... - Не напишет он, - говорит мне Гусев, - хотя я пойду к нему еще, напомню; он говорил мне сейчас, что вы просите. Действительно, ведь это нужно заняться, тогда можно... Вы возьмите из его статьи "Не могу молчать". И он принес мне эту известную ныне всему миру статью, чтобы я выбрал несколько строк из нее для фотографического воспроизведения с его факсимиле. Я стал перечитывать и выбирать... Быстро вернулся Гусев. Глаза блещут, улыбается: - Пишет. Пришел с прогулки, сел и пишет; это для вас; сейчас принесет!.. И смеется. В столовой, большой, светлой, тихо. Старые-старые зеркала, старые портреты, старая рояль, старые стулья, в углу круглый стол с книгами. Еще несколько столов с книгами по углам, на книгах все надписи... Одна книга остановила мое внимание. Обложка цветная. Нарисованы русские витязи в латах; в русских витязей стреляют руки незримых людей из "браунингов", а русские витязи руки на груди скрестили и молятся. Эта книга прислана, видимо, Пуришкевичем. Его произведение (*1*). Перечень людей, убитых революционерами и принадлежавших к знаменитому союзу архангела Михаила. На книге собственная пуришкевичевская надпись: "Вот когда бы вам надо было сказать: "не могу молчать!.." - Sapienti - sat!.. (*) (* Понимающему - достаточно (лат.). *) Принесли почту. Масса газет и писем. Стали разбирать. В столовую быстро вошел взволнованный Лев Николаевич с листиком бумажки в руках. - Вот... написал... Не напечатаете - все равно... А иначе не могу... Как хотите, не могу иначе говорить... Вот, прочтите вслух... Я с трудом стал разбирать и передал Гусеву. Он громко читал, а я смотрел на старое-старое лицо, все оживленное, в глаза, полные огня, на всю, теперь не спокойную, не тихую фигуру очень взволнованного Льва Николаевича. Читая, он поправлял. - Не напечатаете ведь?.. - Обещаю вам, что будет напечатано, Лев Николаевич, как есть, весь этот листок будет сфотографирован. Бросая быстрый, глубокий взгляд, повернулся, весь полный какой-то скрытой думы, и вышел из столовой... А мы тут же попросили Татьяну Львовну, дочь Льва Николаевича, переписать на машине, чтобы не ошибиться после, разбирая почерк. <...> Через каких-нибудь два часа были в Туле... А там следующий разговор. Встретил нескольких жандармских офицеров. Спрашиваю одного: - Скажите, если хотите, так просто... интересно мне: арестовали бы вы Толстого, если бы вам приказали?.. - Почему спрашиваете?.. - встревожился он, удивленный обращением к нему незнакомого человека. - Почему?.. - Да просто увидел вот вас тут и спрашиваю; мне интересно... Ответьте, если хотите... - Мы, знаете, не смеем не слушаться... Все равно, каждого арестуем, если прикажут... Добавлять не приходится.

    Комментарии

Ф. Купчинский. Тишина (У Льва Николаевича Толстого). - Жизнь, 1909, 9 февраля, No 7. Филипп Петрович Купчинский (1844-?), поэт и публицист, живший преимущественно за границей. 6 февраля 1909 г. Д. П. Маковицкий записал: "Утром был сотрудник "Новой Руси" Купчинский, ее бывший военный корреспондент из Маньчжурии. Приехал для того, чтобы получить от Л. Н. несколько строк против смертной казни. Л. Н. написал страницу и отдал ему. Купчинский сказал, что будут печатать как факсимиле, по несколько слов в каждом номере, а если из-за этого на пятом номере "Новую Русь" закроют, не будут жалеть" (Яснополянские записки, кн. 3, с. 322). Автограф Толстого был воспроизведен факсимильно на одной странице со статьей Ф. Купчинского в газете "Жизнь". Редактор газеты Николай Петрович Лопатин за эту публикацию был заключен в тюрьму на три месяца. 1* Владимир Митрофанович Пуришкевич (1870-1920), монархист и черносотенец, депутат II-IV Государственной думы. Составил книгу некрологов убитых революционерами лиц (Александра II, Мезенцева и др.), которую в 1908 г. читал Толстой (см.: Маковицкий Д. П. Яснополянские записки, кн. 3, с. 282).

    "Русское слово". С. Спиро. Толстой о Гоголе

Во время "гоголевских дней" (*1*) я отправился в Ясную Поляну побеседовать с Л. Н. Толстым о Гоголе. Результат поездки превзошел все мои надежды. Лев Николаевич дал мне о Гоголе свою статью. - Одна моя приятельница, - сказал Лев Николаевич, - недавно говорила со мной о "Старосветских помещиках", и после этого я стал перечитывать их. Когда я перечитываю Гоголя, то всегда перечитываю его "Переписку с друзьями", далеко не оцененную Белинским (*2*) и содержащую чрезвычайно много драгоценного рядом с очень дурным и возмутительным для того времени. - Впрочем, - добавляет Лев Николаевич, - я кое-что записал о Гоголе. Лев Николаевич просит своего секретаря Н. Н. Гусева дать ему эти, как он называет, "листки из дневника". Я прошу у Льва Николаевича разрешения опубликовать эти "листки", - напечатать у нас, в "Русском Слове". Лев Николаевич дает свое согласие. Я перечитываю их вслух, а Лев Николаевич делает некоторые поправки. Затем отдает мне. Перечитывая письма Гоголя, Лев Николаевич на некоторые из них ставил свои пометки... В зависимости от того, согласен или нет с выражаемой Гоголем мыслью, он "ставил балл". Оценка "пятибалльная". Привожу ее в том виде, в каком она была передана мне Н. Н. Гусевым.
Пометки Льва Николаевича при перечитывании "Выбранных
мест из переписки с друзьями"
(Март, 1909)
  Завещание. Отмечено NB: "3авещаю не ставить надо мною никакого памятника и не помышлять о таком пустяке, христианина недостойном".
  Женщина в свете - 5.
  Значение болезней - 5.
  О том, что такое слово - 5
  О помощи бедным - 2.
  Об Одиссее - 1.
  Несколько слов о нашей церкви и духовенстве - О.
  О том же - О.
  О лиризме наших поэтов - 1.
  Отмечено NB : "...у меня напыщенно, темно и невразумительно".
  Споры - 4.
  Христианин идет вперед - 5.
  Карамзин - 1.
  О театре - 5.
  Предметы для лирическ. поэта - 5.
  Советы - 5.
  Просвещение - 0. Четыре письма к разным лицам по поводу "Мертвых душ"
  Нужно любить Россию - 1.
  Поставлено 5: "Один Христос... любовь к братьям".
  Нужно проездиться по России - 1.
  Что такое губернаторша - 0.
  Русский помещик - О.
  Исторический живописец Иванов - 1.
  Чем может быть жена для мужа - 1.
  Страхи и ужасы России - 4.
  Близорукому приятелю - 5.
  Занимающему важное место - 1.
  Чей удел на земле выше - 5 за начало, до слов: "последний нищий".
  Напутствие - 1.
  В чем существо русской поэзии - 2
  Светлое Воскресенье - 1.
  Письмо к Россети - 3.
  О Современнике - 2.
  Авторская исповедь - 1.
Разговор наш коснулся еще предстоящих "гоголевских дней". - Каково ваше мнение, Лев Николаевич, о чествовании Гоголя? - Я не могу никак сочувствовать этому чествованию, так же как не могу приписывать вообще искусству того значения, которое принято в нашем так называемом высшем, но в действительности низшем, по нравственному складу, обществе. И поэтому, по моему мнению, если бы каким-нибудь чудом провалилось, уничтожилось все, что называется искусством и художеством, то человечество ничего не потеряло бы. Если бы оно и лишилось кое-каких хороших произведений, то зато избавилось бы от той ужасной, зловредной дребедени, которая теперь неудержимо разрастается и заливает его. - Сказав это и добродушно улыбнувшись, Лев Николаевич прибавил: - Ну, кажется, хороший повод, чтобы меня ругали...
В этот мой приезд Лев Николаевич принял меня в своем кабинете. Он был в теплой суконной рубашке-блузе, в сапогах. Выглядел совершенно бодрым. Когда вставал - ходил, слегка опираясь на палку. - Как ваше здоровье, Лев Николаевич? - спросил я после первых приветствий. - Чувствую себя хорошо. Ведь в прошлый раз, когда вы были, я лежал (*3*). Теперь поправился. Да какой, впрочем, разговор о здоровье в восемьдесят лет... Надо ждать желанного конца. По окончании беседы о Гоголе я спросил о работах Льва Николаевича. - На верстаке у меня много работ, - сказал Лев Николаевич, - но я так слаб, что кидаюсь от одной к другой.

    Комментарии

С. Спиро. Толстой о Гоголе. - Русское слово, 1909, 24 марта, No 68. Сергей Петрович Спиро - журналист, драматург и актер. В предисловии к книге "Беседы с Л. Н. Толстым" (М., 1911) Спиро утверждал, что перед появлением в газете взятых им интервью "почти каждую рукопись просматривал Лев Николаевич, некоторые сам корректировал..." (с. 1). Спиро брал у Толстого интервью о Гоголе 22 марта 1909 г. Когда в следующий раз, 20 мая 1909 г., он приезжал в Ясную Поляну, чтобы узнать мнение Толстого о сборнике "Вехи", Н. Н. Гусев спросил после ухода Спиро, "не трудно ли было ему с ним". "Нет, - ответил Лев Николаевич. - Он очень приятный человек" (Гусев Н. Н. Два года с Л. Н. Толстым, с. 256). 1* В конце марта 1909 г. отмечалось столетие со дня рождения Гоголя. 2* В. Г. Белинский резко осудил последнюю книгу Гоголя в рецензии, напечатанной в "Современнике" (1847, т. 1, No 2) и в письме к Гоголю от 15 июля 1847 г. 3* Спиро в первый раз посетил Толстого во время его болезни 3 февраля 1909 г. и записал с его слов рассказ о встрече с епископом Парфением, опубликованный в "Русском слове" (5 февраля, No 28).

    "Раннее утро". Д. Н<ейфельдт>. Беседа с Л. Н. Толстым

30 и 31 мая наш корреспондент, будучи в Ясной Поляне, имел счастье несколько раз беседовать с Львом Николаевичем. Даем сводку важнейших мнений, услышанных нами от Льва Николаевича. По вопросу о регламентации вероисповедных отношений (*1*) Лев Николаевич говорит: - Как можно вероисповедные права регламентировать? Свободу веры человека ничто не в силах со стороны, внешней, уложить в какие-либо специально определенные рамки. Регламентация веры - это, собственно, указания на то, какие неприятности можно еще учинить человеку за его веру. В беседе по любимейшему для Л. Н. вопросу о нравственном самоусовершенствовании Л. Н. говорит: - Это самый частый вопрос, с которым ко мне обращаются. Таков уж человек. Но беда в том, что большинство так обыкновенно рассуждает: я не могу стать совершенным - так не для чего и стараться. Махнул рукой и поплыл по течению, как и все остальные. Это прискорбная ошибка в жизни многих. Борьба с собой и есть радость в жизни. Каждая маленькая над собой победа - шаг вперед. В области добра нет ведь границ для человека. Он волен, как птица! Что же мешает ему быть добрым? - Трудно, Л. Н., жить по вашему нравственному учению, - вставили мы замечание. - Так я ведь не говорю, - любовно пояснил Л. Н., - стань завтра совершенством. Упади раз, два, три, но поднимись. И еще раз упади, но все поднимайся. Речь зашла о современных Вавилонах, о городах. Л. Н. так смотрит: - Из-за каких только праведников города держатся на земле?.. Видно, что они нужны, - говорит Л. Н., - нам не дано все знать. Может быть, царящие в них Содом и Гоморра ведут именно к лучшему... Но личности в отдельности городская обстановка не должна касаться. Где бы ты ни жил, куда бы тебя ни закинула судьба, в какой бы угол, закоулок, клетку и загородку жизнь тебя ни кинула - все равно, в деревне ли или в городе, - будь человеком, неси тепло любви ко всем. Только и всего. Об интеллигенции Л. Н. так говорит: - Я не понимаю, как это интеллигенция составляет отдельный класс. Отдельного класса интеллигенции нет. Интеллектуальная сила всюду: и в душе простой крестьянки, и на верхах... Раз человек живет вопросами духа, прислушивается к своей совести - тот и интеллигент. Об искусстве мне пришлось услышать от Л. Н. еще следующее: - Искусство должно давать чувствовать людям красоту. Вот например, предо мною дуб. Он живет. Весною он хорошеет, одевается листвой. Вот этой красотой дать радоваться другим и должен художник. Чем большее число людей будет испытывать удовольствие, тем совершенней художественное изображение. Говорили еще о детях. О том, как особенно тяжка их доля в больших городах. Как раз в настоящее время Л. Н. пишет по просьбе одного американца статью о религиозном воспитании детей (*2*). Статья эта, как сказал мне Л. Н., будет вскоре им кончена. <...> Л. Н. добавил, что эта статья, на его взгляд, совершенно цензурна, таким образом, она, значит, сможет сделаться общим достоянием людей. Наконец, из того, что мне пришлось услышать от Л. Н., не могу не отметить еще его слова, в которых вылились его исключительно строгие моральные требования к служителям печатного слова. Л. Н. сказал: - Пьянство может проститься, прелюбодеяние - тоже, убийство даже... Но нет более великого греха, как прелюбодеяние словом...

    Комментарии

Д. Н. Беседа с Л. Н. Толстым. - Раннее утро, 1909, 2 июня, No 124. Автор статьи - Давид Семенович Нейфельдт, корреспондент и фотограф газеты "Раннее утро". 1* Этот вопрос возник в связи с обсуждением в Государственной думе в мае 1909 г. закона о старообрядцах. 2* Джон Севитт из Америки, выходец из России, обратился к Толстому с вопросом о религиозном воспитании детей. Толстой ответил ему большим письмом, над которым работал 18-25 мая 1909 г. (т. 79).

    "Раннее утро". Д. Н<ейфельдт>. В Ясной Поляне

(От нашего корреспондента)
Ясная Поляна еще не проснулась. Над белым домом, в котором живет Лев Николаевич, над грудами распустившейся сирени и далее, кругом, над всей зеленью, что стелется во все стороны, висит какая-то торжественная тишина. Там - за каким только? - окном спит еще или уже, быть может, проснулся он, живущий в умах и сердцах людей всего немного шара. Вот это знаменитое "дерево бедных" у входа в дом, к которому стекаются просители Л. Н. из простых. Это старый ясень (кажется) (*1*); на нем же небольшой колокол на ремне, в который звонят для созыва к завтракам и обедам, - больше, кажется, по традиции, так сказать, чем по нужде. Я приехал слишком рано. Мой провожатый, стрелочник, со станции Засека, заглядывает, заслоня руками с обеих сторон глаза, в окно передней. Никого там не видно. Он пожимает плечами: - Никого... Я прошу его не хлопотать, расплачиваюсь с ним и отпускаю его. Вскоре у объятого еще утренней тишью дома появляется садовник в сопровождении 5-6 крестьянских девочек-подростков с носилками и лопатами. Судя по выговору, которым садовник торопит девочек, он - немец, несмотря на свою вполне русскую внешность. Им нужно посыпать песком и убрать кругом площадку пред домом. Может быть, по случаю приезда в этот день И. И. Мечникова. Работа спорится у босоногих подростков. Они быстро подметают площадку и разметывают по ней свежий песок, беспрерывно подшучивая друг над дружкой. Невольно бросается в глаза эта непринужденность и бойкость молодых работниц у барского - как бы то ни было - дома. А через свежеусыпанный песок к "дереву бедных" переступают уже, несмотря на утреннюю рань, пугливо озираясь по сторонам и на дом, два каких-то скитальца. Пришли, уселись и опять исподлобья пугливо глянули по сторонам... Подсаживаюсь к ним. Кто такие? Один, оказывается, землекоп-орловец, здоровенный беловолосый детина с тупым лицом; другой - мастеровой с городским помятым лицом лентяя. Пришли за милостыней к Л. Н. Хотя бы по пятачку дал - скромные их ожидания. Землекоп делает, впрочем, оговорку; - Работенки бы дал на месяц! Эга... - и завистливо, но с опаской бросает опять кругом взгляд. По-видимому, ему тут очень нравится. Так, в ожидании, мы и не заметили, как он вышел из дома и направился к нам. По свежерассыпанному песку приближался он, Лев Николаевич, весь в белой парусине, белом картузе и с палкой в руках. Он идет прямо на нас. Мы встали, Лев Николаевич подошел к "левому флангу", к мастеровому, не спрашивая его, сунул свою руку в широкий карман блузы и всучил ему монету. - Не пей! - отрубил ему Лев Николаевич. Мастеровой тряхнул только обнаженной головой. Попало, должно быть, в точку. Белобрысому детине Лев Николаевич сунул монету без слов. Он поднял только на него на миг пучки своих седых, суровых бровей. Глаза Льва Николаевича будто не проснулись еще... Следующая очередь была моя. Я сказал, что я корреспондент, приехал повидать его и спросить о некоторых вещах. - Что мне с вами делать? - сурово спросил, глянув на меня на одно мгновенье, Лев Николаевич, и снова его не то усталые, словно не проснувшиеся еще глаза закатились под лес седых бровей. - Сегодня ко мне Мечников приезжает. Я хотел бы с ним наедине говорить... - добавил тотчас же Лев Николаевич тем же суровым тоном. Я сказал, что у меня, как у корреспондента, нет никакого желания - да и прав я, понятно, не имею претендовать на присутствие при беседе его с Мечниковым. Редакция газеты поручила мне лишь узнать и сообщить, как будет гостить Мечников в Ясной Поляне, а если это не затруднит Льва Николаевича, то и побеседовать с ним. Лев Николаевич выслушал... - Идите за мной! - позвал он меня головой. - Так какая ваша газета? Я назвал наше "Раннее Утро". Я поспешал за Львом Николаевичем, обогнув с ним сперва дом, вдоль кустов цветущей сирени, а затем - вниз по узкой аллее, между стенами деревьев, в глубь сада. - Здоровье ваше как, Лев Николаевич? - осведомился я несколько, так сказать, задним числом. Лев Николаевич остановился и быстро обернулся ко мне. - Ближе к смерти! - быстро проговорил он. На лице его была уже добрая, зовущая к себе улыбка. Глаза его уже проснулись. Я увидел их мягкую синеву... - Теперь я пойду. По утрам я гуляю... А чем смогу вам помочь - хорошо. Я поклонился ему, а он быстро пошел вперед, не опираясь даже на свою желтую - не то бамбуковую, не то камышовую - палку и держа ее, немного приподняв от земля. Я стоял как вкопанный, невольно прикованный глазами к удалявшемуся в глубь узкой аллеи во всем белом Льву Николаевичу, пока его совершенно не обняли и не скрыли из моих глаз листья и гуща сада.
* * *
Вскоре, в 9 часу, в Ясную Поляну прибыл И. И. Мечников. Мы, корреспонденты, узнали со слов секретаря Льва Николаевича, что Лев Николаевич встретил в доме Илью Ильича и... Тотчас же вернулся в свой кабинет к прерванной работе. Чета Мечниковых (И. И. приехал сюда с супругой) привела себя в порядок с пути, затем им предложили кофе. Принимают их Лев Львович и Александра Львовна <...>.
* * *
После завтрака в честь гостей, И. И. Мечникова и его жены, все присутствовавшие, в Ясной Поляне смешались на открытой террасе у дома, являющейся в летние дни столовой Толстых. Тут 30 мая, около 2 час. пополудни, я впервые слышал живое слово-мысль Льва Николаевича. Такие часы не забываются в жизни. Первая фраза, услышанная мною тут, на террасе, из уст Льва Николаевича, была милая шутка, до которых суровый с виду Лев Николаевич, как хорошо известно уже, большой охотник. Из "стороннего элемента" на террасе тотчас же появились два газетных фотографа - с дозволения графини. До того как уважить просьбу фотографов, Софья Андреевна сделала им маленький допросец: не враги ли? Секретарь Льва Николаевича, молодой человек в очках и косоворотке, Н. Н. Гусев, удостоверил, что от безусловно "дружественных держав". Графиня быстро поверила. А то ведь знаете?.. "Новое Время"... Я написала этому Меньшикову (*2*), - энергично заговорила графиня, - что на порог не пущу больше их корреспондента. Приедет - со стражником выпровожу. Слово даю!.. Все это было произнесено, правда, весьма энергично, но, надо заметить, без тени злобы. Радостные фотографы ринулись на террасу. Лев Николаевич сел в плетеное кресло в глубине террасы, а И. И. Мечников против него, продолжая с ним беседу. Фотографы, волнуясь, стали "наводить". - Мы с вами, Илья Ильич, ведь не боимся их? Верно? - обратился вдруг Лев Николаевич в сторону фотографов. - Стреляйте, стреляйте!.. Один из взволнованных фотографов взмолился, прерывая беседу Льва Николаевича с Мечниковым: - Лев Николаевич, вас немножко бы со света... Лев Николаевич рассмеялся: - За что же, мой милый, меня со света?.. Я еще жить хочу! Фотограф, расплывшись в сплошную улыбку, заторопился поправиться... - Что вы, Лев Николаевич... Сто лет вам еще жить... Я на счет света, что падает на вас. Снимать неудобно... Не переставая улыбаться всем озаренным солнцем радостным лицом, Лев Николаевич послушно пересел так, чтобы фотографам было вполне удобно. - Теперь вам хорошо?.. Беседа Льва Николаевича с И. И. Мечниковым и его супругой возобновилась.
* * *
Я не могу сейчас не взять на себя чрезвычайно смелую, понятно, попытку описать лицо Льва Николаевича в этот незабвенный час. Таким лицо это не было уже ни вечером того же дня, ни в следующий день, когда я снова видел Льва Николаевича и беседовал с ним. Как будто вся радость этого майского полдня, ласковое, но не жгучее еще солнце, белоснежная ароматная сирень и вся зелень кругом, все радостное, чем жило кругом видимое и невидимое бедному человеческому глазу, - все как в сказочном зеркале отразилось в этом одухотворенном лице человека не от мира сего. И оно, это лицо, любовно влекло к себе, без власти, но властно зовя отразить в нем и свою радость, какая она там ни есть, сколько там ее ни скопилось в душе каждого, - отразить в этом сказочном зеркале мировой радости. Лишь жалкая какая-то паутинка, называемая тоном, приличьем и т. п., сдерживала от слез умиления.
* * *
Мечников и Толстой продолжают беседу, начатую ими во время завтрака. Мечников рассказывает Льву Николаевичу о том, каким успехом пользуются его ху

Другие авторы
  • Рубан Василий Григорьевич
  • Подкольский Вячеслав Викторович
  • Апухтин Алексей Николаевич
  • Востоков Александр Христофорович
  • Муратов Павел Павлович
  • Висковатов Павел Александрович
  • Плаксин Василий Тимофеевич
  • Виноградов Сергей Арсеньевич
  • Мамин-Сибиряк Дмитрий Наркисович
  • Фукс Георг
  • Другие произведения
  • Кони Анатолий Федорович - По делу об утоплении крестьянки Емельяновой ее мужем
  • Лермонтов Михаил Юрьевич - Кавказец
  • Вяземский Петр Андреевич - Освящение церкви во имя Святыя Праведныя Елисаветы, в Висбадене
  • Шмелев Иван Сергеевич - Олег Михайлов. Об Иване Шмелеве
  • Алданов Марк Александрович - О романе
  • Писемский Алексей Феофилактович - Биография Алексея Феофилактовича Писемского
  • Горький Максим - Пролетарская ненависть
  • О.Генри - Октябрь и Июнь
  • Гидони Александр Иосифович - Всем сестрам по серьгам
  • Зелинский Фаддей Францевич - Анакреонт. Мелика
  • Категория: Книги | Добавил: Armush (25.11.2012)
    Просмотров: 268 | Рейтинг: 0.0/0
    Всего комментариев: 0
    Имя *:
    Email *:
    Код *:
    Форма входа