Главная » Книги

Вяземский Петр Андреевич - Фон-Визин, Страница 9

Вяземский Петр Андреевич - Фон-Визин


1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16

сею едва движущеюся развалиною. Но и она была еще озарена не совсем угасшим пламенем умственной и внутренней силы. Он был еще словоохотлив и остроумен. Литература до последнего дня его была ему живым источником веселых вдохновений, бодрости и забвения житейских недугов и лишений. Параличом разбитый язык его произносил слова с усилием и медленно, но речь его была жива и увлекательна. При этом свидании он, между прочим, забавно рассказывал о каком-то уездном почтмейстере, который выдавал себя за усердного литератора и поклонника Ломоносова. На вопрос же, которая из од его ему более нравится, отвечал он простодушно: "Ни одной не случилось читать". Ответ забавный, но, впрочем, в наше время не удивительный. Если бы ныне допросить многих из так называемых критиков наших, которые повелительно рядят и судят о Ломоносове и о других, по их мнению, допотопных явлениях словесности нашей, то и они добросовестно должны были бы сознаться, что и им не пришлось читать ни Ломоносова, ни Петрова, ни Сумарокова, ни Хераскова, ни Богдановича, которых, однако же, перечитывали и изучали Жуковский, Батюшков и Пушкин. Для нового поколения нашего, которое до головокружения, беспамятства и одышки бежит за успехами века, для этих почтмейстеров новейшей литературы, озабоченных также гоньбою времени, некогда и не для чего оглядываться обратно. Они знают, и то мимоходом, только тех проезжих, которые налицо, а вчерашние давным-давно канули для них в вечность. Но обратимся к нашему рассказу и для большего удовольствия читателей уступим место самому рассказчику и приведем отрывок из собственноручных записок его, еще не изданных.65
   "Через Державина же я сошелся и с Денисом Ивановичем Фон-Визиным. По возвращении его из Белорусского своего поместья, он просил Гаврила Романовича познакомить его со мною. Я не знавал его в лицо, как и он меня. Назначен был день свидания, 6 шесть часов пополудни приехал Фон-Визин. Увидя его в первый раз, я вздрогнул, и почувствовал всю бедность и тщету человеческую. Он вступил в кабинет Державина, поддерживаемый двумя молодыми офицерами, выпущенными из Шкловского кадетского корпуса и приехавшими с ним из Белоруссии.
   "Уже он не мог владеть одною рукою; равно и одна нога одервенела: обе поражены были параличем; говорил с крайним усилием, и каждое слово произносил голосом охриплым и диким; но большие глаза его быстро сверкали. Первый брошенный на меня взгляд привел меня в смятение. Разговор не замешкался; он приступил ко мне с вопросами о своих сочинениях: знаю ли я Недоросля? читал ли Послание к Шумилову, Лису кознодейку, перевод его Похвального слова Марку Аврелию? и так далее; как я нахожу их? Казалось, что он такими вопросами хотел с первого раза выведать свойства ума моего и характера. Наконец спросил меня и о чужом сочинении: что я думаю об Душеньке. Она из лучших произведений нашей поэзии, отвечал я - прелестна! подтвердил он с выразительною улыбкою;- потом Фон-Визин сказал хозяину, что он привез ему свою комедию: Гофмейстер (вероятно ту, которая в сочинениях его напечатана под названием: Выбор гувернера). Хозяин и хозяйка изъявили желание выслушать эту новость. Он подал знак одному из своих вожатых. Тот прочитал комедию одним духом. В продолжение чтения, автор глазами, киванием головы, движением здоровой руки подкреплял силу тех выражений, которые самому ему нравились".
   "Игривость ума не оставляла его и при болезненном состоянии тела. Не смотря на трудность рассказа, он заставлял нас не однажды смеяться. Во всем уезде, пока он жил в деревне, удалось ему найти одного только русского литератора, городского почтмейстера. Он выдавал себя за жаркого почитателя Ломоносова. - Которую же из он его признаете вы лучшею?- Ни одной не случилось читать, ответствовал ему почтмейстер. За то, продолжал Фон-Визин, доехав до Москвы, я уже не знал, куда мне деваться от молодых стихотворцев. От утра до вечера они вокруг меня роились и жужжали. Однажды докладывают мне: приехал трагик; принять его, сказал я, и черев минуту входит автор с пуком бумаг. После первых приветствий и оговоров, он просит меня выслушать трагедию его в новом вкусе. Нечего делать: прошу его садиться и читать. Он предваряет меня, что развязка драмы его будет совсем необыкновенная: у всех трагедий окончиваются добровольным, или насильственным убийством, а его героиня, или главное лицо, умрет естественною смертию. - И в самом деле, заключил Фон-Визин, героиня его от акта до акта чахла, чахла, и наконец издохла.
   "Мы расстались с ним в одиннадцать часов вечера, а на утро он уже был в гробе".
   Так прошел замечательный вечер посреди трех представителей, трех многозначительных выражений нашей литературы. Одно в лице Фон-Визина уже ослабевшее и которому суждено было чрез несколько часов навсегда умолкнуть; другое во всей звучной полноте, во всем блеске силы и славы; третье только что возникало, но, вслушиваясь в него, можно было уже угадывать, что оно вскоре смягчит и умерит поэтическую речь нашу, несколько напыщенную и бессменно торжественную. Еще несколько опытов, и оно должно было изменить русский стих: придать ему более гибкости, обогатить его новыми оборотами и оттенками, в которых мысль и чувство отразятся свободнее и простее, сближаясь более и более с природою, истиною и жизнью.
   Таким образом, вслед за описанным вечером, на другое утро, то есть 1 декабря 1792 года, Фон-Визина не стало. 1 декабря вдвойне памятно в летописях русской словесности: кончиною творца "Недоросля" и рождением Карамзина, которому суждено было довершить и полнейшим развитием усовершенствовать и установить начатый Фон-Визиным переворот в нашей прозе. Первый проложил новую тропу, но не вследствие обдуманного изучения предмета своего, а просто, можно сказать, без создания, по одной счастливой оригинальности таланта. Может быть, и оттого, что он не был человек кабинетный, писал урывками, между делом и обязанностями службы деятельной и прямо государственной; но как бы ни было, а, несмотря на блистательные литературные успехи, он никогда не мог быть образцом и не был главою новой школы. Пример преемника его должен был сделаться действительнее и многоплоднее: в нем в равной степени и силе соединились и то, что природа дарует некоторым избранным, и то, что покупается тяжелою ценою труда, учения и постоянного упражнения. В слоге Фон-Визина не замечаешь возрастающего усовершенствования. В постепенности творений его нет этих резко означенных слоев, по коим можно следить за художественным производством и внутреннею переработкою дарования, которое само себя воссоздает и образует. Одно у него лучше написано, нежели другое, но это единственно по вдохновению минуты или сочувствию с предметом, который попадает под перо его. Достоинства и погрешности языка и слога его одинаковы в "Бригадире" и в письмах его из Франции, в начале и конце литературного поприща его. Ум его мог созревать и постепенно осаживаться под влиянием новых понятий и нового образа мыслей, но он не давал труда себе переработывать и улучшать орудие ума своего. В творениях Карамзина превосходство слога следует, так сказать, хронологическому порядку. Слог его зреет и мужает безостановочно. С каждым днем авторства его, то есть с каждым днем его жизни, с каждою написанною им страницею он более и более владеет языком: иссекает из него новые тайны, новые средства, новые богатства. Дело в том, что в Фон-Визине как писателе было только блистательное дарование. В Карамзине было и дарование необыкновенное, и вместе с тем врожденное и глубоко обдуманное художество. Эта художественная сторона писателей совершенно ускользает от критиков, не посвященных в искусство и не одаренных художественным взглядом. Они обыкновенно судят о писателе и оценивают творения его по одному сочувствию с образом мыслей его или, еще чаще, с односторонним направлением каких-нибудь условных понятий или на ту пору господствующих предубеждений. Если образ мыслей писателя не сходствует с их понятиями, не соответствует, по их мнению, так называемым потребностям века, то они в невежестве своем выдают нелепые приговоры, что язык, что слог того-то или другого устарел. Сами лишенные всякого приготовительного образования, они почерпают все сведения свои из ежедневной, мелкой, текущей литературы. Они тупеют в убеждении, что неведомое им было до того дня неведомо и прочим. Смотрите, с какою ребяческою жадностью ловят они и усвоивают себе каждый новый парадокс, каждое проявление мысли, ложной или правильной, им до того дела нет, было бы оно только прикрыто лаком новизны. Даже иногда просто хватаются они за новую, голословную формулу пошлой и в других местах давным-давно избитой фразеологии. Все это для них приобретение, символ, знамя. Кто ближе подходит под эти условия, кто на тощий разум их бросит несколько крох этой словесной мякины, тот и выдвигается ими на передовую ступень и вытесняет всех предшественников. При таком отсутствии художественного чувства там, где идет дело о разборе творений, в коих художественная стихия должна иметь такой значительный перевес, несообразные и ошибочные заключения неминуемы. Это можно доказать и у нас несколькими собственными именами. Нет сомнения, что, например, Кантемир во многих отношениях опередил свой век, что он ближе к господствующим ныне мнениям, нежели Ломоносов. Тредьяковский в свое время не принадлежал к числу запоздалых. В Сумарокове имели мы, в некотором смысле, представителя современной французской школы. Вольтер был его кумиром. Радищев не был ли у нас маленьким Гельвецием и Рейналем? Не выразился ли в нем писатель не только XVIII, но XIX и, пожалуй, XX века? На каждого из них должно по справедливости отчислить долю некоторых заслуг и достоинств, неотъемлемо оставшихся за ними и ныне. Но отчего не только теперь, но и в свое время не имели они того влияния, той зиждительной силы, которая оставляет глубокие и путеводительные следы на почве, обработанной предназначенными делателями? Ответ не затруднителен.
   При этом нельзя не заметить, что эти скороходы в мишурном наряде и в разноцветных перьях на голове, которые, стоя на запятках, более всех кричат о успехах времени, более всех суетятся и вертятся на посылках у него то за тем требованием, то за другим, сами ни единою мыслью, ни единым шагом не подвигают вперед правильного хода его. Настоящие просветители и двигатели не выдают себя за выскочек, не оглашают воздуха пустыми восклицаниями, а в тишине труда, в ясном спокойствии зиждительной силы действуют и творят. Избави их Боже отказываться от прошедшего, отрекаться от преданий, от наследства, завещанного им предшественниками. Напротив, в них видят они пособия для нынешнего дня, на них основывают надежды и завтрашнего. Ежеминутно провозглашать, что время идет вперед, что ум человеческий подвигается с ним, значит провозглашать с ребяческою важностью или пошлую истину, или нелепость; нелепость, если придавать сей истине исключительное значение, значение разрывающее всякую законную связь с предыдущим. Разумеется, время идет, но если оно идет ныне, то оно шло и прежде. Или предполагать, что оно получило способность ходить только с той поры, как вы стали на ноги? Идет оно, может быть, с каждым днем, с каждым веком спорее и успешнее, не спорю, но именно оттого, что оно заимствует себе вспомогательные, переносные силы от прошедшего, которое сводится и сосредоточивается в нем. Отнимите эти наследственные силы, разорвите цепь последствий и преданий, и время, или успехи его, то есть время в духовном значении своем, закоснеет и придет в совершенный застой. Только у необразованных, диких народов нет прошедшего. Для них век мой - день мой. Ниспровергая, ломая все прошедшее на своз, как уже отжившее и ненужное, вы, сами не догадываясь о том, обращаетесь к первобытной дикости. Вы хотите выдавать себя за передовую дружину умственного движения, а на деле вы отсталые. Вы настоящие гасители66, ибо покушаетесь потушить неугасимый свет, разлившийся искони и постепенно разливающийся из одного нетленного и все более и более питаемого светильника. Не только в области наук и искусства, но и в самой политике только те перевороты благонадежны и плодотворны, которые постепенны и необходимы. Главное условие прочности их есть то, чтобы они развивались из недр прошедшего, из святыни народной, из хранилища истории и опыта. Не говорят вам: сидите на месте, но говорят: не пускайтесь в путь без запасов, не соображаясь с путем, который перешли до вас трудолюбивые и усердные подвижники. Разумеется, время идет, разумеется, просвещение продирается нетерпеливо все вперед и вперед; но из того не следует, что необходимо каждые десять лет выбрасывать все старое и дочиста заводиться новыми понятиями, новым языком, новыми великими людьми, как прихотливый и расточительный хозяин заводится в доме своем новою мебелью, утварью и посудою. Если послушать наших скороспелок, то не только у нас, но и у других все прежнее никуда не годится, особенно в литературе. Чтобы сослаться на какой-нибудь пример, возьмем хотя комедию Грибоедова. Отдаю полную справедливость уму и дарованию автора. Но для них умеренная, благоразумная похвала не достаточна. Увлекаясь несколькими удачными, смелыми стихами, несколькими необыкновенными приемами в способе изложения, они силятся поставить это творение выше всего написанного в этом роде. По мнению их, Грибоедов не только у нас начал новую драматическую эру, но убил и Мольера, этот развенчанный кумир суеверных классиков. Послушаем теперь, что говорит Гёте, Гёте, который богатою и смелою рукою разбросал так много новых понятий, новых форм, новы* учений и преподаваний на разных стезях науки и художества. "Каждый год,- говорит он,- перечитываю несколько драм Мольера, так же как любуюсь время от времени эстампами с картин итальянских художников: ибо мы, пигмеи, не в силах удержать в уме своем возвышенность подобных созданий. Нам иногда нужно возвращаться к ним, чтобы возобновлять в себе впечатления такого рода"67. Любопытно сравнить сознание пигмея Гёте с приговорами наших исполинов.
   Нет, никакое поколение не есть подкидыш или случайный выскочка на распутий человеческого рода. Как ни значительны, как ни велики деяния которого-нибудь из них, как с первого впечатления ни ослепляй они своею изумительною нечаянностью, но опытный и зоркий взгляд отыщет в них неприметную для толпы связь, соответствие, родство с предыдущими. Каждое поколение, каждый век есть сын и внук своих предшественников. Святая заповедь "чти отца и мать, и будешь долголетен на земле"68 может применяема быть и к народам, и к представителям их на разных поприщах гражданственности и просвещения. Горе народу, не почитающему старины своей! Горе поколению, отвергающему заветы родоначальника своего! Горе писателям, которые самонадеянно предают забвению и поруганию дела доблестных отцов! Ни тем, ни другим не бывать долголетними на земле,
   В полном убеждении, что память о прошедшем есть достояние, а частию и сила настоящего, предаю с доверчивостью труд мой вниманию читателей. Несмотря на недостатки его, надеюсь, что с означенной мною точки зрения будет он в глазах их иметь некоторую занимательность и пользу.
  
  

Приложение первое, к странице 9-ой.

  
   Monseigneur,
   Je n'ai rien à dire de nouveau à votre excellence concernant l'histoire. Il court ici un bruit, comme si le Roi de Prusse a fait brûler à Berlin les œuvres du Philosophe de Sans-Souci par la main du bourreau, désavouant plusieurs changemens dans ces pièces, et promettant de donner bientôt une édition complète pour faire voir les erreurs de celle-ci. Monsieur de Voltaire l'ayant su dit qu'il est un homme capable de le faire, mais que le public ne sera pas si aveugle pour donner dans le panneau. On lui demanda, s'il y a longtems qu'il a reèu des lettres du Roi: je crois, repondit-il, que nous romprons bientôt; il y a déjà plus de quinze jours que je n'ai de lui aucune nouvelle.
   J'ai l'honneur de me recommander dans la très gracieuse protection de votre excellence, étant avec le respect le plus profond et le plus zélé

Monseigneur

de votre excellence

le très humble et le très dévoué serviteur

Boris Solticoff.

   No XVI, le 9 (20) 1760, à Genève.
  
   Monseigneur, L'auteur continue à travailler sur l'histoire de Pierre le Grand, et a grande envie de recevoir la réponse sur le tome envoyé à votre excellence.
   Il vint dernièrement chez lui un dominicain pour loi témoigner son respect, et pour l'assurer, qu'en passant par Genève il n'a pu s'abstenir de voir un si grand homme (здесь следуют некоторые шутки, сказанные Вольтером о Доминиканском ордене, которые не грешно и пропустить).
   Le chanoine l'avoua en rougissant ce qui fit beaucoup rire toute la compagnie. C'est ordinairement de la sorte qu'il reèoit tous les ecclésiastiques qui viennent le voir.
   J'ai l'honneur etc.

Boris Solticoff.

   No XVIII. le 16 (27) 1760, à Genève.
  

Monseigneur,

   Monsieur de Voltaire m'a dit avoir reèu des nouvelles de Vienne, par lesquelles il apprit que celui qui a détourné le paquet contenant le premier tome de l'histoire envoyé au mois d'Octobre 1759 est arrêté à Nurnberg, et qu'en même tems il écrivit à Hambourg d'acheter tous les exemplaires qui en seront imprimés afin d'arrêter par ce moyen la publication du livre, en cas qu'il y eût quelque chose à corriger. Il me pria d'en faire mon rapport à votre excellence. J'attendrai vos ordres, Monseigneur, concernant le second exemplaire envoyé le premier d'Avril n. st. le plutôt serait le meilleur pour prévenir les effets de la friponnerie du misérable qui a osé faire ce vol.
   Ces jours vint à Genève monsieur de Woronzoff, avec qui nous dinames deux fois aux délices, il part aujourd'hui pour Paris.

J'ai l'honneur etc.

Boris Solticoff.

  

Monseigneur,

   L'auteur attend avec impatience des nouvelles de votre excellence, il m'en demande toutes les fois qu'il me voit, attribuant le silence aux circonstances de la guerre. Après avoir fait imprimer les Prussiens terrassés par les Russiens dans la pièce que je vous ai envoyé, Monseigneur, avec la dernière poste, il ne cesse de nous souhaiter des succès encore plus grands, se flattant même de l'accomplissement de ses désirs, vu l'adresse, dans laquelle la pratique doit avoir instruit nos officiers; je n'ai garde de lui en savoir mauvais gré.
   Il est toujours dans les meilleurs sentimens pour la personne du protecteur des Muses Russiennes (c'est sa faèon de s'exprimer). Je suis persuadé qu'il le démontrera à tout le monde par écrit, après que l'histoire aura son succès, ce qu'il fait jusqu'à présent de bouche.
   J'ai l'honneur etc.

Boris Sotticoff.

   No XXVI le 11 (22) Juillet 1760, à Genève.
  

A Genève 1 Juin 1760.

Monsieur,

   En présentant mes très humbles respects à votre excellence j'ai l'honneur de l'informer que le désir de voir une république si sage par la simplicité de ses mœurs joint a celuy de revoir m-r de Voltaire me fait détourner de ma route pour voir Genève. Il est inutile vous dire, monsieur, la justice qu'on vous rend icy. Votre excellence doit la voir d'un chacun, et m-r. de Voltaire est certainement un de ceux qui sait la mieux rendre. Il ne cesse de parler des progrès des arts chez nous depuis que votre excellence leur accorde son apuy.
   M~r de Soltikofif n'a pas démenty la réputation qu'il s'est acquise à juste titre. Beaucoup de gens de lettres m'en avoit parlé depuis longtemps à Paris, avec tout l'éloge qu'il mérite. C'est un homme de beaucoup d'esprit et d'application, il fait honneur à l'académie impériale de Moscou et au choix de votre excellence.
   Il doit se trouver à mon arrivée à Paris une quantité prodigieuse de nouveaux livres dont je ferai choix, et mettrai au rang de mes premiers devoirs celuy de les envoier à votre excellence et luy renouveler en même tems la reconnoissance et le respectueux attachement avec lequel j'ai l'honneur d'être

Monsieur

de Votre Excellence

le très humble et très obéissant serviteur

Comte Alexandre de Worontzow.

  
  

Приложение второе, к странице 9-ой.

  

ПИСЬМО К И. И. ШУВАЛОВУ.

  

Милостивый Государь мой

Иван Иванович!

   Приятнейшее вашего превосходительства письмо, от 21-го Января, и приложенную при нем на французском языке Историю России во времена Государя Петра Великого с портретом гравированным Его же Велнчества, я имел честь получить с великим удовольствием. Давно уже я слышал, сколько вы прилагаете трудов к изданию в свет сей Истории. По справедливости сказать, честь нашего Отечества того требовала, чтоб новым каким ни есть сочинением прежние того же Монарха изданные повести поправлены были, почему и ваше превосходительство немало чести себе получаете, что вы приняли на себя о том попечение, и что избрали столь славного писателя в Европе, каков господин Вольтер. Что же принадлежит до издание сей книги в рассуждении ее печати, то я весьма удивляюся, что оное столь худо сделано. Господин Вольтер видно, что мало силы разумеет в художествах, или может быть обстоятельства заставили его при себе оную печатать, а не в Амстердаме. Как с начала приложение медали Ея Императорского Величества, так и после при всякой главе приличие виньетов историческое или аллегорическое по моему мнению весьма изрядно даже до маленьких при концах картушов. Жаль только того, что все оное весьма худым мастерством изображено, да и самая книга напечатана худыми литерами и на худой бумаге. Чего ради, ежели позволите мне свое мнение вам открыть, то я бы не советывал к сей эдиции прикладывать сообщенного мне портрета Его Императорского Величества, который, к удивлению моему немалому, столь хорошо вырезан на меди. И ежели тут Шмитовой руки нет, то смело ваше превосходительство похвалиться можете, что прогрессы Академии Художеств Российской весьма знатны и скоропостижны. В новоизданной сей книге не поставлено имя города и типографщика, а на портрете Российской гравировальщик в Петербурге подписался. Чего ради все читатели думать будут, что и сие издание книги в Петербурге сделано, а притом и удивляться станут неравенству в мастерстве между портретом Его Императорского Величества и между медалями Всемилостивейшей Государыни и всеми прочими историческими виньетами. Не лучше ли бы было продолжение сего издания так уже оставить как оно есть, до последнего тома, а новое между тем делать в Санктпетербурге, по примеру французских в Лувре изданий, при котором все гравирование по всей книге тем же мастером, что портрет вырезывал, внести под вашим попечением. Пускай бы все уже было российское. A не востребует ли того еще и материя самая книги? По крайней мере орфографию некоторых имен русских поправить надобно, и исправнейшим сделать положение мест так, как в 17 главе упоминается, будто Батурин стоит на самой Десне, а он на знатной реке в Малой России Сейме и за 25 версты от Десны положение имеет. Стародуб будто от Десны в семи или осьми милях, где она лесами протекает, а Десна с одной стороны горы и поля имеет, а с другой болота и местами только леса и от Стародуба в 12 милях отстоит. Хотя сие есть самые малости, но и те, сколько можно, надобно в российской эдиции исправлять. Я чаю и много таких погрешностей найдется. Я вчера только сию книгу получил и еще оные не читал, только мимоходом сие усмотрел. Напоследок важность материи не сходствует с форматом книги. Такую историю из подлинников российских и лучшим автором сочиненную, России приличнее самой у себя и в четверть листа напечатать на лучшей бумаге, крупными литерами, а не таким тиснением, как все печатаются и немаловажные книги, с столь подлым гравированием, с каким она вышла. Ежели продолжение получите, то прошу не оставить мне и оное сообщить. Впрочем, препоручая себя вашему благоприятству и дружбе, есмь с искренностию и почтением,

вашего превосходительства,

милостивого государя моего,

покорный слуга

Граф К. Разумовский.

   1761 года февраля 9 дня,
   Глухов.
  
  

ДИДЕРОТ В ПЕТЕРВУРГЕ.

  
   Вот что говорит г-жа Вандель (Vandeul), дочь Дидерота, в биографии отца своего, о поездке его в Петербург: "Кажется, около 1763 года задумал он продать библиотеку свою, ему хотелось выдать меня замуж или оставить мне капитал, чтобы обеспечить участь мою. Нотариус По-Допьёл намеревался купить библиотеку, Г-н Гримм познакомил отца моего с князем Голицыным, тогдашним Русским послом, и дело было устроено иначе. Императрица купила библиотеку за 15.000 франков, оставила ее отцу моему, и назначила ему в пенсию 1.000 франков в должности библиотекаря. Пенсия, с умыслом забытая, два года не была высылаема. Князь Голнцын спросил отца моего, исправно ли он получает ее; тот отвечал, что он и не думал о ней, почитая за особенное счастие, что Ее Императорскому Величеству угодно было купить лавку его, оставя ему инструменты. Князь уверил его, что, конечно, не таково намерение Государыни, и что он обязывается предупредить на будущее время подобный беспорядок. В самом деле вскоре после того отец мой получил 50.000 франков вперед на пятьдесят лет.
   Он в то время решился ехать в Россию благодарить лично Императрицу, отправился в путь 10 Мая 1773, я прибыл в Гагу. Он жил в доме у к. Голицына, до отъезда своего с Нарышкиным в Россию. Нарышкин предложил ему остановиться у него в доме, но отец мой, опасаясь оскорбить друга, изъявил желание пристать у Фалконета; он приехал к нему больной и страдающий. Фалконет принял его довольно холодно, извиняясь пред ним, что, к сожалению, не может дать ему комнату у себя, потому что она занята сыном его, недавно к нему приехавшим (из сей статьи и из других писем видно, что Дидерот, приятель Фалконета, более всех способствовал к отправлению сего художника в Петербург, для сооружения памятника Петру Великому, на что художник не заплатил признательностью ходатаю своему, и досадовал на приезд его в Петербург). Отец мой, не решаясь искать пристанища в гостинице такого города, коего нравы, и обычаи были ему совершенно неизвестны, написал письмо в Нарышкину и просил его о гостеприимстве. Вслед за тем приехала за ним карета, и Нарышкин оставил его у себя до отъезда. Все, что мне он после рассказывал о ласках, одолжениях, изъявлениях дружбы и уважение всего семейства в нему, исполнило меня живейшею благодарностью и преданностью к каждому, кто носит имя Нарышкиных. Письмо отца моего к матери о приеме Фалконета раздирает душу. Они однако же видались довольно часто в Петербурге, но чувство философа было уязвлено навсегда. Памятник, сооруженный Фалконетом, желание его отличиться в литературе, породили между ими споры маловажные, но достаточные для разрыва в людях уже не благорасположенных друг к другу. Эта неприятность была с избытком вознаграждена чрезмерным удовольствием при встрече с г. Гриммом в России. Он ничего не написал о путешествии своем и потому я могла удержать одни только легкие подробности, схваченные из писем и разговоров его: те и другие исполнены были энтузиазмом к Императрице. Он имел честь видеть и слушать ее почти ежедневно, но он был так худо создан для придворной жизни, что без сомнение наделал много промахов и несообразностей. К тому же холод и Невская вода сильно расстроили здоровье его: я уверена, что эта поездка сократила жизнь его. Он не воображал, что при дворе должно одеваться иначе, нежели на чердаке, и являлся к Императрице в черном платье. Она подарила ему цветное, шубу, подбитую богатым мехом, и муфту; спросила его, чего он желать может. Он просил ее дать ему безделку, которую носила бы она, и провожатого в обратный путь, потому что он убежден был в своей глупости, когда дело шло о дороге и житейских заботах, Ее Величество подарила ему перстень с портретом своим, вырезанным на камне: он дорожил им более, нежели всеми сокровищами в мире. Она выплатила издержки пути его, дала ему карету в обратный путь и провожатого, весьма любезного человека, которого звали Боила. Тяжкий был труд сопутствовать человеку, который дорогою не хотел останавливаться ни есть, ни спать. Он поселился в карете своей как в доме, в котором должен был прожить от Петербурга до Гаги. Въехал он к к. Голицыну, пробыл с ним несколько месяцев и возвратился в Париж в первых числах Октября 1774. Мы встретили его с матушкою; я нашла, что он похудел, но был все также весел, чувствителен и добр. "Жена", сказал он матушке: "сочти белье мое; тебе не за что будет журить меня: я не растерял ни одного платка".
   Кажется, сохранилось только одно письмо его, писанное из Петербурга, и то в нескольких строках, к приятельнице своей, девице Волан:
  

С.-Петербург, 29 декабря, 1773.

   "Невская вода помучмла меня дней 15, но теперь я одержал верх и здоров. Я все пользуюсь тою же милостью у Ее Императорского Величества. По возвращении моем можно мне будет сказать, что нельзя было совершить лучшее путешествие. Мы отправляемся с Гримом в течение Февраля. Простите; целую вас с всегдашнею нежностью. Кланяйтесь &&. То-то будет нам о чем поговорить у камина вашего" (Mémoires, correspondance et ouvrages inédits de Diderot. 1831).
   В письмах его из Гаги, на обратном пути, упоминается несколько подробностей о пребывании его в Петербурге и сношениях с Императрицею. Они принадлежат истории того времени, и не могут показаться неуместными в настоящем сочинении, тем более, что будут служить подкреплением мне в опровержении строгих отзывов Фон-Визина, в письмах его из Франции, о Дидероте и энциклопедической братии.
  

Гага, 9 апреля, 1774.

   "Проехав семьсот лье в двадцать два дня, я приехал в Гагу 5-го числа месяца сего здоровый и менее утомленный сим дальним путем, нежели бывал иногда от прогулки. Возвращаюсь к вам обремененный почестями. Если я пожелал бы черпать полными пригоршнями в царской шкатулке, то, вероятно, дело от меня зависело; но я предпочел заставить молчать Петербургских злоязычников и дать веру ко мне Парижским неверующим. Все мысли, наполнявшие голову мою при отъезде из Парижа, рассеялись в первую ночь приезда в Петербург. Поведение мое от того стало честнее и возвышеннее. Ничего не надеясь и не опасаясь, я мог говорить, как мне угодно было. Когда обрадуемся свиданием? Может быть чрез 15 дней, может быть и гораздо позднее. Императрица поручила мне издать уставы своих многочисленных и полезных учреждений. Если Голландский книгопродавец, по обыкновению своему, будет жид, то я брошу его, и приеду печатать в Париже. Если сойдемся с ним, то остаюсь здесь до окончание труда, который не будет же вечен. Хотя погода была так хороша, что и по заказу лучшей быть нельзя, что и дни и дорога были самые благоприятные, но не менее того мы побросали на пути четыре изломанные кареты. Когда вспомню переезд наш чрез Двину в Риге по расстреснувшим льдинам, из под коих вода выбивалась кругом нас, а они подымались и спускались под тяжестью кареты и трещали по сторонам, то и теперь дрожу еще от ужаса. Едва не переломил я себе руки и плеча на пароме в Митаве, где тридцать человек несли на руках карету нашу, опасаясь упасть и спустить нас всех в реку. В Гамбурге вынуждены были мы отправить в Амстердам поклажу свою в почтовых повозках: карета и мало нагруженная не выдержала бы трудностей пути.
   "Я у к. Голицина, и вы можете постигнуть радость его свидание со мною, воображая ту, которую ощутите сами позднее или ранее.
   "Кажется, я уже писал вам, что, приняв меня как нельзя благосклоннее, дозволив мне вход к себе в кабинет ежедневно от трех до пятя или шести часов, императрица изволила согласиться на все просьбы мои, представленные ей, когда я откланивался: я просил уплатить путевые расходы приезда и обратные и пребывание коего, заметив, что философ путешествует не по-барски - исполнено; я просил в подарок безделку, которой вся цена состояла бы в том, что служила к ее употреблению - исполнено, и исполнено с отменным и лестным благоволением. Я расскажу вам все это, если уже не рассказал. Я просил дать мне кого-нибудь в провожатые, чтобы доставить меня целости и сохранности, куда пожелаю, и на то изъявила она волю свою, приказав изготовить карету и все дорожные потребности.
   "Милостивые государыни и приятельницы! клянусь вам, что это время было наисчастливейшим в жизни для моего самолюбия. О, тут спорить нечего, вы должны будете верить тому, что скажу вам о сей необыкновенной женщине, ибо похвала моя будет не купленная и не выразится продажным голосом. Простите &&".
  

Гага, 15 июня, 1774.

   "Мое путешествие было не только приятное, но и весьма почетное: меня приняли, как представителя честных людей и людей способных моей земли. В этом отношении смотрю на себя, когда сравниваю свидетельства отличия, коими осыпали меня, с тем, что я в праве был ожидать сам по себе. В пользу мою ходатайствовало оказанное мне благодеяние, с тем я и ехал; надеясь на то гораздо более, нежели на собственное мое достоинство; и вот что говорил я себе: ты будешь представлен Императрице; ты отблагодаришь ее; месяц спустя, она, может быть, пожелает тебя видеть; спросит тебя кое об чем; чрез месяц ты пойдешь откланяться ей, и возвратишься. Признайтесь, любезнейшие друзья, что точно так обошлось бы все дело при каком бы то ни было Дворе, за исключением Петербургского.
   "Тут, напротив, дверь кабинета Государыни отперта для меня ежедневно от трех часов по полудни до пяти, а иногда и до шести; вхожу: меня сажают, и разговариваю так же свободно, как с вами; выходя, я вынужден сознаться пред собою, что я имел душу раба в земле так называемых свободных людей, и что я познал в себе душу свободного человека в земле так называемых варваров. Ах! друзья мои, что за Государыня! что за необыкновенная женщина! Нельзя подозревать похвалу мою, ибо я обвел щедрость ее самыми тесными границами; надобно же будет верить мне, когда опишу ее собственными ее речами; надобно же будет признаться вам всем, что это душа Брута в образе Клеопатры: мужество одного и прелести последней; непостижимая твердость в мыслях (une tenue incroyable dans les idées), со всею обольстительностью и возможною легкостью в выражении; любовь истины, доведенная до высшей степени; знание быта и дел государства своего, знание, которое не уступит вашему в домашнем хозяйстве: все это расскажу, но когда? По чести, желалось бы хоть чрез неделю, потому что более недели не нужно для проезда из Гаги в Париж, судя по тому, как доехал я из Петербурга в Гагу; но Ее Величество и генерал Бецкий, министр ее, поручили мне издание плана и уставов различных заведений, основанных в империи Государынею для образование юношества и блага всех ее подданных, Пока, знайте же, что в пользу мою совершилось три чуда: первое, сорог пять дней беспрерывно хорошей погоды для проезда; второе, пять месяцев постоянного пребывания при Дворе, без малейшей поживы недоброжелательству, и при том с откровенностью, редко встречаемою, и которая дает пищу царедворцам завистливым и злоречивым; третье, в обратный путь тридцать дней сряду такой погоды, что никогда не видано, и только и беды, что ломка карет: мы их четыре раза меняли. Когда увидите г-на Гашона, скажите ему, что дело его не сделано, не потому, что я забыл о нем: обстоятельства не благоприятствовали успеху там, где Государыня счет знает. Не Невская вода была мне вредна, но двойное внутреннее воспаление во время проезда; расстройство и ужасная боль в груди, причиненные суровостью холода в Петербурге в пребывание мое; падение на дороге в Митаве в обратный путь, вот что едва не уморило меня; но боль от падение и другие недуги умножались, и если ваше здоровье будет несколько походить на мое, то я вами буду очень доволен. Не опасайтесь за меня: мы ложимся спать рано, почти не ужинаем. Не имею еще духа приняться за работу; надобно дать время окрепнуть развинтившимся членам моим; это дела сна, и я с возвращения моего сплю часов восемь и девять без просыпа. Князь занят своими политическими делами; княгиня ведет жизнь едва ли сродную с ее молодостью, легкостью ума и веселыми свойствами: она выезжает мало, редко принимает у себя гостей, имеет учителей истории, математики, языков; охотно оставляет придворный пир, чтобы вовремя приехать домой к назначенному уроку, старается нравиться мужу, заботится сама о воспитании детей, отказалась от богатых нарядов, встает и ложится спать рано, и жизнь моя размерена на их домашний лад. Мы охотно спорим до бешенства; я не всегда соглашаюсь с мнениями княгини, хотя мы оба немного заражены страстью к древности, а князь будто обязался нам во всем противоречить: Гомер дурачок, Плиний отъявленный глупец, Китайцы честнейшие люди в свете, и так далее. Весь этот народ нам не братья и не закадычные приятели, и потому в споры наши вмешивается одна веселость и живость, и частичка самолюбия для приправы. Князь, который приобрел так много картин, охотнее соглашается, что он в них толку не знает, нежели сознается в знании другого любителя" (оттуда же).
  
  

Приложение третье, к странице 10-ой.

АЛЬФИЕРИ В ПЕТЕРБУРГЕ.

  
   Альфиери приехал в Петербург в последних числах мая 1770 года, и не знал днем или ночью въехал он в город) потому что ночного мрака нет в этой поре года, и мысли были так перепутаны в голове его от усталости и несносного света, ослеплявшего глаза его, что он не умел бы отвечать на вопрос: что за день в неделе, что за час в сутках и в какой край света забросило его тогда. В жизнеописании своем, столь любопытном и увлекательном во многих отношениях, посвящает он только несколько строк пребыванию своему в России, и то весьма неблагосклонных. За исключением бород и лошадей, ничто не нравится ему в этом Азиатском лагере, обстроенном вытянутыми в ряд лачужками. Никого он не видал и не хотел видеть даже из старых русских товарищей своих по Туринской академии. После шестинедельного пребывания оставляет он эту Московитерию, не заезжая в Москву, куда он думал ехать, но испугался, что, забравшись в такую даль, нужно ему будет тысячу лет} чтобы опять возвратится в Европу. Впрочем, нам не может быть оскорбителен неблагоприятный отзыв своенравного и раздражительного поэта. И в других краях и в других столицах был он равно причудлив и недоброжелателен. После и сам, размышляя о причинах смешного и дикого образа жизни своей в Петербурге, сознается он, что, кроме политических предубеждений, действовавших на него, виною тому было: одна нетерпимость его непреклонного характера.
  

Приложение четвертое, к станице 28-ой.

  

Из книги: Басни нравоучительные, с изъяснениями Г. Барона Гольберга. Пер. Д. Ф. Визин, изд. 3-е, Москва, в типографии Комп. Типограф. 1787.

  

БАСНЬ.

Кот сделался пустынником.

  
   Кот, приметив, что не может более находить себе добычи, и что мыши, вызнав все его искусство, обыкновенно имели великую осторожность, предприял быть пустынником, чтоб тем способнее обманывать под видом лицемерия. Он пришел к красильщику, и велел себя вычернить, будто желает уже оставить свет. Мыши, сие услыша, весьма обрадовались, думая, что избавились совсем страху и опасности, и уверены будучи, что пустынники не едят мяса. Таким образом не только не убегали они своего неприятеля, но еще и старались завести с ним знакомство. Кот продолжал такой поступок несколько времени, чтоб тем более пользоваться их чистосердечием. Наконец, когда собралось уже великое множество мышей, то отложил он притворство, так, что от когтей его избавилась только одна мышь, которая сказала ему, как жестокому своему неприятелю: злодейство твое было и в мире живучи весьма велико; но с тех пор, как стал ты пустынником, то совсем пришел уже в свирепость.
   Баснь сия учит, сколь много должно опасаться лицемерия.
  

БАСНЬ.

Которая тварь пред всеми имеет преимущество?

  
   Некогда зашел в лесу спор о том, которая тварь имеет пред всеми преимущество? Лев думал, что ему надлежит сия слава: ибо приводил зверей и людей он в ужас; слон хвалился также столь многочисленными победами, которые получены его помощию. Всякой зверь и всякая птица говорили с похвалою о делах своих. И так через сие те, которые определены в сем деле судьями, не знали, кому приписать пред всеми преимущество; тогда прилетела муха, и требовала аудиенции. Прочие звери и птицы, услышав сие, весьма много смеялись, и как велели они к себе допустить ее, то она начала речь свою: "Когда короли, принцы и прелаты подходят с почтением в папскому трону, чтоб целовать его ногу, тогда без всякой опасности сажусь ему я на нос". Звери не могли опровергнуть справедливости слов ее, и дали ей преимущество.
   Баснь признает решение сие справедливым; Гомер говорит о некоем Греческом герое, которого боги одарили смелостию и храбростию мухи.
  

БАСНЬ.

Лисицыно нравоучение.

  
   Лисица, доказав многими опытами свое знание, получила позволение обучать зверей публично. Таким образом сочинила она нравоучительные правила, которые изъясняла им всякую неделю по три раза. Сверх того оставалось ей время учить еще приватно. Она брала за сие двойную плату, и всякой был на то согласен; ибо учение ее приносило великую пользу, а особливо тем, которые хотят в свете сыскать свое счастие. Главные правила ее нравоучение состояли в следующем:
   Не спускай ни в чем тому, кого сильнее ты; защищай себя от равного, и уступай тому, кто тебя сильнее.
   Не противься отнюдь сильному; когда же и случится тебе от него добрая оплеуха, то прими ее с благодарностию, чтоб мог отдать за то две тому, кого ты сильнее.
   Будь подобен мельнице, которая учреждена так, чтоб, с которой стороны ветер ни дул, всегда молоть была в состоянии.
   Ни в чем правды не держись, когда желаешь найти в свете свое счастие.
   Не говори о том, о чем мыслишь, и старайся, чтоб всегда сердце с языком было несогласно.
   Оставляй все те добродетели, от которых пользы получить надежды нет.
   Самолюбие во всех своих предприятиях имей основанием,
   Старайся всегда лучше казаться, нежели в самом деле быть; ибо быть тем, чем казаться в свете, совсем бесполезно.
   О честности своей божись и уверяй, как можно более, только в самом деле наблюдать ее совсем не надлежит тому, кто хочет быть благополучным,
   Когда хочешь воровать, то промышляй столько, чтоб мог откупиться, для того, что наказывают обыкновенно малых воров, а не больших.
   Дари тех, от которых есть надежда получать вдвое.
   Старайся похвалами привлекать на свою сторону тех, от кого можешь надеяться благополучия, и не жалей нм одного для них титула, ибо в числе оных, конечно, ошибиться не можно.
   Будучи судьею, сам взяток не бери, а оставляй оное жене: таким образом можешь сказать всегда, что руки твои чисты.
   Увещевай свою жену к хранению верности, и запирай двери от всех тех, которые за то пошлины платить тебе не в состоянии; но если кто из знатных намерен почтить твой дом, то отворяй ему ворота без всякого прекословия: ибо хотя будешь и с рогами, однако станешь носить рога золотые.
   Старайся собрать по возможности богатство, каким бы то образом ни было: рубль всегда есть рубль, хотя краденый, хотя заслуженный.
   Сие было лисицыно нравоучение, которое толковала она тем зверям, кто платил ей более за приватное обучение.
   Она хотя в свет то выдать и не желала; однако дьявол, который еще полукавее ее, украл список, и всеял силу ее нравоучение в сердца людей. Сие тех вероятнее, что видим уже ежедневно плоды сего

Другие авторы
  • Круглов Александр Васильевич
  • Отрадин В.
  • Клейст Эвальд Христиан
  • Даль Владимир Иванович
  • Либрович Сигизмунд Феликсович
  • Трубецкой Евгений Николаевич
  • Левитов Александр Иванович
  • Михайлов Г.
  • Чехов Александр Павлович
  • Миллер Орест Федорович
  • Другие произведения
  • Кирпичников Александр Иванович - Геллерт, Христиан
  • Ермолов Алексей Петрович - Автобиография, написанная А. П. Ермоловым в 1858 г.
  • Екатерина Вторая - Екатерина Великая об истории России
  • Венгеров Семен Афанасьевич - Новодворский А. О.
  • Деларю Михаил Данилович - Песнь об ополчении Игоря, сына Святославова, внука Олегова
  • Островский Александр Николаевич - Светит, да не греет
  • Маколей Томас Бабингтон - Речь, произнесенная в Палате Общин 5-го февраля 1841 г.
  • Давыдова Мария Августовна - М. А. Давыдова: краткая справка
  • Плетнев Петр Александрович - Письмо к графине С. И. С. о русских поэтах
  • Третьяков Сергей Михайлович - Бертольт Брехт. Святая Иоанна скотобоен
  • Категория: Книги | Добавил: Armush (25.11.2012)
    Просмотров: 293 | Рейтинг: 0.0/0
    Всего комментариев: 0
    Имя *:
    Email *:
    Код *:
    Форма входа