Главная » Книги

Эразм Роттердамский - Похвальное слово глупости, Страница 6

Эразм Роттердамский - Похвальное слово глупости


1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12

тирадами, завидев рясу чуть темнее обыкновенного или опоясанную не так, как
  следует. Между ними и таких увидишь строгих богомолов, которые сверху
  обязательно носят грубое сукно, а исподнее шьют из полотна, другие же,
  напротив, сверху бывают полотняными, а внутри шерстяными. Некоторые боятся
  притронуться к деньгам, словно к яду, но нисколько не опасаются ни вина, ни
  прикосновения к женщинам.
  
  Однако всего усерднее пекутся они о том, чтобы не быть похожими друг на
  друга. Не в том, чтобы возможно более уподобиться Христу, их цель, но в том,
  чтобы возможно сильнее отличаться от монахов других орденов. Немалую утеху
  находят они также и в своих прозваниях: так, одни именуют себя
  "вервеносцами", но и вервеносцы опять-таки разделяются на "колетов",
  "миноритов", "минимов" и "буллистов". Засим следуют "бенедиктинцы",
  "бернардинцы", "бригиттинцы", "августинцы", "вильгельмиты", "иаковиты", -
  как будто не достаточно называться просто христианами. Большинство их столь
  высокого мнения о своих обрядах и ничтожных человеческих преданьицах, что
  самое небо едва считают достойной наградой за такие заслуги, никто и не
  помышляет о том, что Христос, презрев все это, спросит об исполнении
  единственной его заповеди, а именно - закона любви. Тогда один выставит
  напоказ свое брюхо, раздувшееся от рыбы всевозможных сортов. Другой вывалит
  сто мер псалмов. Третий перечислит мириады постов и укажет на свое чрево,
  которое столько раз едва не лопалось после разговения. Иной притащит такую
  кучу обрядов, что ее едва ли свезут и семь торговых кораблей. Иной станет
  бахвалиться тем, что шестьдесят лет подряд притрагивался к деньгам не иначе,
  как надев предварительно на руку двойную перчатку. Этот покажет рясу, до
  того грязную и засаленную, что любой матрос погнушался бы ею. Тот напомнит,
  что более пятидесяти пяти лет он вел жизнь губки, вечно прикованной к одному
  и тому же месту. Этот сошлется на свой голос, осипший от беспрерывных
  песнопений. Один впал в летаргию от одиночества, у другого закоснел язык от
  долговременного молчания. Но Христос, прервав нескончаемое их хвастовство,
  скажет: "Откуда эта новая порода иудеев? Лишь один закон признаю я своим и
  как раз о нем-то ничего до сих пор не слышу. А ведь во время оно я
  совершенно открыто, без всяких притч или иносказаний, обещал отчее наследие
  в награду не за капюшоны, не за молитвы, не за воздержание от пищи, но
  единственно за дела милосердия. Не знаю я тех, кто слишком хорошо знает свои
  подвиги: кто хочет казаться святее меня, пусть займет, если угодно, небеса
  абраксасиев ' или прикажет построить 'новое небо тем людям, чьи глупые
  преданьица поставили выше моих заповедей". Как вы думаете, какие рожи
  скорчат монахи, услышав, что им предпочитают матросов и возчиков? Но до поры
  до времени они по моей милости могут тешить себя добрыми надеждами. Хоть они
  и отстранены от участия в делах общественных, однако никто не смеет
  пренебрегать ими, особливо же - нищенствующими монахами, которые знают все
  чужие тайны благодаря исповеди. Тайны эти они блюдут свято, и разве что в
  пьяном виде развлекут иной раз собутыльников особенно забавными историями;
  впрочем, и тогда они не называют собственных имен и только по
  обстоятельствам дела дают возможность догадаться, о ком идет речь. Но если
  кто разъярит этих ос, того они на совесть отделают в публичных проповедях,
  причем назовут врага, хотя и обиняками, но так метко, что поймет всякий,
  кроме тех, кто вообще ничего не понимает. И дотоле не прервут они своего
  лая, пока не бросишь им и пасть лакомый кус.
  
  Какой комедиант или площадной крикун сравнится с ними, когда они
  разглагольствуют с кафедры, смехотворно подражая приемам и манере древних
  риторов? Боже бессмертный, как они жестикулируют, как они ловко повышают
  голос, как пускают трели, как ломаются, какие строят гримасы, как воют на
  разные лады! И это искусство красноречия с великой таинственностью
  передается от одного братца-монаха к другому. Хоть мне и не дано было узнать
  все его тонкости, я все же попытаюсь рассказать о нем, основываясь на
  догадках и предположениях. Прежде всего по заимствованному у поэтов обычаю
  взывают они к Музе. Засим, собираясь говорить о милосердии, заводят речь о
  Ниле, реке египетской, или, проповедуя о таинстве креста, весьма кстати
  поминают Бэла, дракона вавилонского. Начав беседу о поэте, они перечисляют
  двенадцать знаков Зодиака, а рассуждая о вере, принимаются толковать о
  квадратуре круга. Я сама слыхала одного изрядного глупца, - прошу прощания
  - я хотела сказать "ученого", - который в блестящей проповеди, посвященной
  толкованию таинства святой троицы, желая дать выгодное понятие о своей
  начитанности и польстить слуху богословов, прибег к совершенно новому
  способу, а именно: завел речь сперва о буквах, потом о слогах, составляющих
  слова, потом о словах, образующих речь, наконец о согласовании имен и
  глаголов, существительных и прилагательных. Многие слушатели дивились, и
  иные уже повторяли про себя стих Горация:
  
  
К чему же ты чушь свою клонишь?2
  
  
  Наконец проповедник сделал вывод, что в основных началах грамматики
  заключается образ и подобие святой троицы, и так убедительно это доказал,
  что никакой математик не смог бы за ним угнаться. Этот сверхбогослов потел
  над своей речью целых восемь месяцев и даже ослеп, словно крот, пожертвовав
  остротой зрения ради остроты ума. Но сам он не слишком горюет об этом,
  полагая, что еще дешево купил свою славу. Слыхала я также другого богослова,
  восьмидесятилетнего и до такой степени ученого, что его можно принять за
  самого Дунса Скота, воскресшего из мертвых. Изъясняя тайну имени Иисусова,
  он с изумительной тонкостью доказал, что в самих буквах этого имени
  содержится все, что только можно сказать о спасителе. Ибо имя это имеет лишь
  три падежные формы - явственное подобие божественной троичности. Засим:
  первый падеж lesus оканчивается на s; второй, lesu - на u, третий, lesum -
  на m и в этом неизреченная тайна, а именно: названные три буквы означают,
  что Иисус есть summus, medius и ultimus, то есть верхний, средний и крайний.
  Оставалась другая, еще более сокровенная тайна, которая разъясняется при
  помощи математики: ежели разделить имя "Иисус" на две равные части, то
  посредине останется буква с. Эта буква у евреев называется "син", а на языке
  шотландцев слово "син" означает грех. Отселе явствует, что Иисус есть тот,
  кто принял на плечи свои грехи мира. Восхищенные столь необычайным
  вступлением слушатели, особливо же теологи, чуть не обратились в камень
  наподобие Ниобеи3, а со мною от смеха едва не стряслась такая же
  беда, какая постигла деревянного Приапа, когда ему однажды пришлось стать
  свидетелем ночных таинств Канидии и Саганы4. Да и не мудрено:
  ведь подобных зачинов не встретишь ни у эллина Демосфена, ни у латинянина
  Цицерона. Они считали никуда не годным вступление, слишком далекое от
  предмета речи (впрочем, должно заметить, что такого же мнения придерживаются
  и свинопасы - их учит тому сама природа). Но искусники наши, декламируя
  свою так называемую "преамбулу", верят, что тем больше в ней риторских
  красот, чем дальше отстоит она от содержания остальной речи, и потому
  стараются исторгнуть у слушателя восхищенный шепот: "Куда же он теперь
  загнет?"
  
  Засим следует пересказ небольшого отрывка из Евангелия (он
  соответствует третьему разделу речи - изложению существа дела). Оратор
  толкует его наспех и как бы мимоходом, тогда как об одном этом, в сущности,
  и следовало бы говорить, Засим, в-четвертых, нацепив новую личину,
  проповедник выдвигает некую богословскую проблему, по большей части не
  имеющую отношения ни к земле, ни к небу (того требуют, оказывается, законы
  ораторского искусства). Вот здесь-то и начинается превыспреннее богословие:
  в ушах слушателей раздаются Звучные титулы докторов величавых, докторов
  изощренных, докторов изощреннейших, докторов серафических, докторов святых и
  докторов неопровержимых. Далее следуют большие и малые силлогизмы, выводы,
  заключения, пустейшие посылки и прочая схоластическая дребедень,
  предлагаемая вниманию невежественной толпы. Наконец, разыгрывается пятый
  акт, требующий наивысшей ловкости и искусства. Проповедник преподносит вам
  какую-нибудь глупую и грубую басню, позаимствованную из "Исторического
  зерцала" или "Римских деяний"5, и толкует ее аллегорически,
  тропологическиб и анагогически7. На том и
  заканчивается речь, еще более чудовищная, чем химера, о которой говорит
  Гораций в известном стихе: "Если бы женскую голову" и т. д.8
  
  
  Наши проповедники слыхали неведомо от кого, что начинать речь подобает
  возможно тише. И вот произносят они свой зачин таким голосом, что и сами
  себя не могут расслышать; но стоит ли вообще говорить, если никто тебя не
  понимает? Слыхали они также, что громкие возгласы рождают волнение в душе
  слушателей. Поэтому, заговорив обычным голосом, они вдруг повышают его до
  бешеного вопля, хотя бы и совсем некстати. Право, хочется иной раз
  побожиться, что такому проповеднику пошел бы впрок эллебор9.
  Далее, слыхали они, что речь следует вести, постепенно воодушевляясь, и,
  произнеся несколько первых фраз более или менее пристойно, они вдруг
  начинают надрываться, хотя бы дело касалось самых ничтожных предметов, и до
  тех пор усердствуют, пока только духу хватает. Засим вытвердили они все, что
  древние риторы говорят о смехе, и потому сами тщатся отпускать шуточки, но
  какие шуточки! - любезная Афродита! - такие изящные, такие уместные, что
  чудится, будто слушаешь осла, поющего под звуки лиры. Порою пытаются они и
  съязвить, но при этом скорее щекочут, нежели ранят, а самую неприкрытую
  лесть стараются выдать за прямоту и откровенность.
  
  Вообще, послушав все эти проповеди, хочется присягнуть, что авторы их
  обучались своему искусству у площадных краснобаев, хотя до сих последних им
  все-таки далеко. Как бы то ни было, они во многих отношениях столь друг с
  другом схожи, что, без всякого сомнения, либо те у этих, либо эти у тех
  позаимствовали свою риторику. И, однако, - не без моей, разумеется, помощи,
  - находят они слушателей, готовых почитать их за истинных Демосфенов и
  Цицеронов. Особенно высоко ценят их талант торговцы и бабы; им-то по
  преимуществу и стараются угодить проповедники, ибо первые готовы уделить
  частицу неправедно нажитого всякому, кто сумеет им польстить, а вторые
  благоволят к духовному сословию по многим причинам, особливо же потому, что
  привыкли изливать на груди у монахов свои жалобы на мужей. Теперь, я
  полагаю, вы сами видите, сколь многим обязана мне эта порода людей, которые
  при помощи мелочных обрядов, вздорных выдумок и диких воплей подчиняют
  смертных своей тирании, а сами мнят себя новыми Павлами и
  Антониями10.
  
  
  
  
  ГЛАВА LV
  
  
  Охотно покидаю я этих бесчестных лицедеев, которые, прикидываясь
  набожными, черной неблагодарностью платят мне за мою благостыню, и с
  удовольствием завожу речь о королях и о знатных придворных, кои чтут меня с
  прямодушием и откровенностью, достойными людей благородных. Что, если бы у
  этих господ завелось хотя бы на пол-унции здравого смысла? Как печальна и
  незавидна была бы их жизнь! Право, никто не стал бы добиваться власти столь
  дорогою ценой, как клятвопреступление и убийство, если бы предварительно
  взвесил, что за бремя возлагает на свои плечи всякий, желающий быть
  государем. Кто взял в свои руки кормило правления, тот обязан помышлять лишь
  об общественных, а отнюдь не о частных своих делах, не отступать ни на
  вершок от законов, каковых он и автор и исполнитель, следить постоянно за
  неподкупностью должностных лиц и судей; вечно он у всех перед глазами, как
  благодетельная звезда, чистотой и непорочностью своей хранящая от гибели род
  человеческий, или как грозная комета, всем несущая гибель. Пороки всех
  остальных лиц губительны для немногих и по большей части остаются скрытыми,
  но государь поставлен так высоко, что если он позволит себе хотя бы малейшее
  уклонение от путей чести, тотчас же словно чума распространяется среди его
  подданных. Богатство и могущество государей умножают для них поводы свернуть
  с прямой дороги: чем больше вокруг них разнузданности, наслаждений, лести,
  роскоши, тем бдительнее должны они следить за собой, дабы не ошибиться и не
  погрешить в чем-либо против обязанностей своего звания. Наконец, какие
  козни, какая ненависть, какие опасности подстерегают их, не говоря уже о
  страхе перед тем неизбежным мгновением, когда единый истинный царь истребует
  у них отчет даже в малейшем проступке, истребует с тем большею строгостью,
  чем шире была представленная им власть! Если бы, повторяю, государь взвесил
  в уме своем все это и многое другое в том же роде, - а он бы так и сделал,
  обладай он здравым разумением, - то, полагаю, не было бы ему отрады ни во
  сне, ни в пище. Но, благодаря моим дарам, государи возлагают все заботы на
  богов, а сами живут в довольстве и веселии и, дабы не смущать своего
  спокойствия, допускают к себе только таких людей, которые привыкли говорить
  одни приятные вещи. Они уверены, что честно исполняют свой монарший долг,
  если усердно охотятся, разводят породистых жеребцов, продают не без пользы
  для себя должности и чины и ежедневно измышляют новые способы набивать свою
  казну, отнимая у граждан их достояние. Для этого, правда, требуется
  благовидный предлог, так чтобы даже несправедливейшее дело имело внешнее
  подобие справедливости. Тут в виде приправы к делам, произносятся несколько
  льстивых слов с целью привлечь души подданных.
  
  Теперь вообразите себе - а ведь это встречается и в жизни - человека
  невежественного в законах, чуть не прямого врага общего блага, преследующего
  единственно свои личные выгоды, преданного сладострастию, ненавистника
  учености, ненавистника истины и свободы, менее всего помышляющего о
  процветании государства, но все меряющего меркою собственных прибытков и
  вожделений. Наденьте на такого человека золотую цепь, указующую на
  соединение всех добродетелей, возложите ему на голову корону, усыпанную
  дорогими каменьями, напоминание о том, что носитель ее должен всех
  превосходить величием своих доблестей, вручите ему скипетр, символ
  правосудия и неподкупной справедливости, наконец облеките его в пурпур,
  знаменующий возвышенную любовь к отечеству. Если государь сопоставит все эти
  украшения с жизнью, которую он ведет, то, я уверена, он устыдится своего
  наряда и ему станет страшно, как бы какой-нибудь шутник не сделал предметом
  посмеяния этот величественный убор.
  
  

    ГЛАВА LVI

  
  
  А что сказать о придворных вельможах? Нет, пожалуй, ничего раболепнее,
  низкопоклоннее, пошлее и гнуснее их, а между тем во всех делах они хотят
  быть первыми. В одном лишь они скромны до крайности: довольствуясь тем, что
  украшают себя золотом, дорогими каменьями, пурпуром и прочими внешними
  знаками доблести и мудрости, самую суть этих двух вещей они целиком уступают
  другим людям. Для счастья им с избытком хватает того, что они могут называть
  короля своим господином, при всяком удобном случае свидетельствовать ему
  свое почтение, рассыпая в изобилии пышные титулы, вроде "ваша светлость",
  "ваше великолепие", "ваше величество". Как ловко выучились они стирать с
  лица краску стыда. Оба эти искусства как нельзя более приличествуют знатному
  барину и придворному. Но всмотрись внимательнее и увидишь, что перед тобой
  настоящие феаки, женихи Пенелопы, - эхо подскажет вам окончание этого стиха
  лучше, чем я1. Спят они до полудня; наемный попик стоит наготове
  возле постели и, лишь только господин пробудится, тотчас же наспех правит
  службу. Засим следует завтрак, по окончании которого почти тут же подают
  обед. Затем кости, бирюльки, пари, скоморохи, шуты, потаскухи, забавы и
  потехи. В промежутках - раза два закуска с выпивкой. Затем наступает время
  ужина, за которым следует попойка с многократными, клянусь Юпитером,
  возлияниями. Таким образом без малейшей скуки проходят часы, дни, месяцы,
  годы, века. Даже я нередко от души развлекаюсь, глядя на Этих долгохвостых:
  вот юная дама, которая мнит себя рапной богиням, потому что таскает за собой
  длиннейший шлейф, вот здоровенный детина, расталкивающий локтями соседей,
  чтобы все увидели его рядом с Юпитером, вот еще один, счастливый тем, что на
  шее у него красуется тяжелейшая цепь, выставляющая напоказ не только
  богатство, но и телесную силу своего владельца.
  
  

    ГЛАВА LVII

  
  
  Папы, кардиналы и епископы не только соперничают с государями в
  пышности, но иногда и превосходят их. Вряд ли кто помышляет о том, что
  белоснежное льняное одеяние означает беспорочную жизнь. Кому приходит в
  голову, что двурогая митра с узлом, стягивающим обе верхушки, знаменует
  совершеннейшее знание Ветхого и Нового завета? Кто помнит, что руки,
  обтянутые перчатками, суть символ чистого и непричастного ко всему земному
  совершения таинств, что посох изображает бдительную заботу о пастве, а
  епископский крест - победу над всеми страстями человеческими? И вот я
  спрашиваю: тот, кто поразмыслит над подразумеваемым значением всех Этих
  предметов, не будет ли вынужден вести жизнь, исполненную забот и печалей? Но
  почти все избрали благую часть и пасут только самих себя, возлагая заботу об
  овцах либо на самого Христа, либо на странствующих монахов и на своих
  викариев. И не вспомнит никто, что самое слово "епископ" означает труд,
  заботу и прилежание: лишь об уловлении денег воистину пекутся они и здесь,
  как подобает епископам, смотрят в оба.
  
  

    ГЛАВА LVIII

  
  
  А если бы кардиналы в свою очередь поразмыслили о том, что они
  унаследовали место апостолов и, стало быть, обязаны подражать их жизни? Если
  бы им пришло в голову, что они не хозяева духовных даров, но лишь
  управители, которым рано или поздно придется дать строжайший отчет во всем?
  Если б они хоть призадумались над значением отдельных частей своего наряда?
  Что означает эта белизна нижнего облачения, если не высочайшую и
  совершеннейшую беспорочность жизни? Что такое эта пурпуровая ряса, как не
  символ пламенной любви к богу? На что указует эта мантия, ниспадающая
  широкими складками на спину мула их высокопреосвященства и столь обширная,
  что ею можно было бы прикрыть даже верблюда? Не есть ли она знамение
  всеобъемлющего милосердия, выражающегося в поучениях, увещаниях,
  наставлениях, обличениях, убеждениях, в примирении воюющих, в сопротивлении
  неправедным государям и даже в пролитии собственной крови за христианскую
  паству, не говоря уже о жертвах своим достоянием? Да и подобает ли богатое
  достояние тем, кто пришел на смену нищим апостолам? Повторяю, если б отцы
  кардиналы взвесили все это, они не добивались бы высокого своего сана и
  покидали бы его с великой охотой, либо вели жизнь, полную тяжких трудов и
  забот, - такую же, как некогда апостолы.
  
  

    ГЛАВА LIX

  
  
  А верховные первосвященники, которые заступают место самого Христа?
  Если бы они попробовали подражать его жизни, а именно бедности, трудам,
  учительству, крестной смерти, презрению к жизни, если бы задумались над
  значением своих титулов - "папы", иначе говоря, отца и "святейшества", -
  чья участь в целом свете оказалась бы печальнее? Кто стал бы добиваться
  этого места любой ценою или, однажды добившись, решился бы отстаивать его
  посредством меча, яда и всяческого насилия? Сколь многих выгод лишился бы
  папский престол, если б на него хоть раз вступила Мудрость? Мудрость,
  сказала я? Пусть не Мудрость даже, а хотя бы крупица той соли, о которой
  говорил Христос. Что осталось бы тогда от всех этих богатств, почестей,
  владычества, побед, должностей, диспенсаций1, сборов,
  индульгенций, коней, мулов, телохранителей, наслаждений? (В нескольких
  словах я изобразила вам целую ярмарку, целую гору, целый океан всяческих
  благ.) Их место заняли бы бдения, посты, слезы, проповеди, молитвенные
  собрания, ученые занятия, покаянные вздохи и тысяча других столь же
  горестных тягот. Не следует также забывать об участи, которая постигла бы
  бесчисленных чиновников, копиистов, нотариусов, адвокатов, промоторов,
  секретарей, погонщиков мулов, конюших, банкиров, сводников... Прибавила бы я
  еще словечка два покрепче, да боюсь оскорбить ваши уши... В общем, вся эта
  огромная толпа, которая отягощает, - или нет, прошу прощения, - которая
  украшает римский престол, была бы обречена на голод. Но еще бесчеловечнее,
  еще ужаснее, еще нестерпимее было бы пожелание, чтобы верховные князья
  церкви, эти истинные светочи мира, снова взялись за суму и посох.
  
  Ныне же, напротив, все труды возлагаются на Петра и Павла, - у них
  ведь довольно досуга, - а блеск и наслаждение папы берут себе. При моем
  содействии никому в целом роде людском не живется так привольно и
  беззаботно, как им. Они мнят, будто в совершенстве исполняют закон Христов,
  если, надев на себя мистический и почти театральный убор, присвоив титулы
  "блаженнейшего", "преподобнейшего" и "святейшего", раздавая благословения и
  проклятия, разыгрывают роль верховных епископов. Смешно, старомодно и совсем
  не ко времени в наши дни творить чудеса. Поучать народ - трудно; толковать
  священное писание - схоластично; молиться - бесполезно; лить слезы -
  некрасивои женоподобно; жить в бедности - грязно; оказаться побежденным -
  
  постыдно и недостойно того, кто и королей едва допускает лобызать свои
  блаженные стопы; наконец, умирать - неприятно, а быть распятым - позорно.
  Остается одно лишь оружие да те сладкие словеса, о которых упоминает апостол
  Павел2 и которых никогда не жалели папы в своем милосердии, и,
  наконец, интердикты, временные отрешения от бенефициев3,
  повторные отлучения, анафемы, картинки, изображающие муки грешников, и
  грозные молнии, при помощи которых папы единым своим мановением низвергают
  души смертных в самую глубину Тартара. Охотнее всего святейшие во Христе
  отцы и Христовы наместники поражают этими молниями тех, кто, наущаемый
  дьяволом, пытается умалить или расхитить достояние св. Петра. Хотя, по
  свидетельству Евангелия, Петр сказал: "Вот мы оставили все и последовали за
  тобою",4 однако его достоянием именуются поля, города, селения,
  налоги, пошлины, права владения. Ревнуя о Христе, папы огнем и мечом
  отстаивают "наследие Петрово", щедро проливают христианскую кровь и при Этом
  свято веруют, что они по завету апостольскому охраняют невесту Христову -
  церковь, доблестно сокрушая ее врагов. Как будто могут быть у церкви враги
  злее, нежели нечестивые первосвященники, которые своим молчанием о Христе
  позволяют забывать о нем, которые связывают его своими гнусными законами,
  искажают его учение своими за уши притянутыми толкованиями и убивают его
  своей гнусной жизнью. Поскольку христианская церковь основана на крови,
  кровью скреплена и кровью возвеличилась, они по сей день продолжают
  действовать мечом, словно нет больше Христа, который сам защищает своих
  верных. И хотя война есть дело до того жестокое, что подобает скорее хищным
  зверям, нежели людям, до того безумное, что поэты считают ее порождением
  фурий, до того зловредное, что разлагает нравы с быстротою моровой язвы, до
  того несправедливое, что лучше всего предоставить заботу о ней отъявленным
  разбойникам, до того нечестивое, что ничего общего не имеет с Христом, -
  однако папы, забывая обо всем на свете, то и дело затевают войны.
  
  Порой увидишь даже дряхлых старцев5, одушевленных чисто
  юношеским пылом, которых никакие расходы не страшат и никакие труды не
  утомляют, которые, ни минуты не колеблясь, перевернут вверх дном законы,
  религию, мир и спокойствие и все вообще дела человеческие. И находятся у них
  ученые льстецы, которые именуют это явное безумие святой ревностью,
  благочестием, мужеством, которые, пускаясь во всевозможные тонкости,
  доказывают, что можно, обнаживши губительный меч, пронзать железом утробу
  брата своего, нисколько не погрешая в то же время против высшей заповеди
  Христа о любви к ближнему.
  
  
  ГЛАВА LX
  
  
  
  Я не берусь сказать наверное, с пап ли взяли пример или, напротив, сами
  послужили для них примером иные германские епископы, которые действуют еще
  проще: скинув свой святой убор, отказавшись от благословений и прочих
  обрядов, они живут настоящими сатрапами и почитают неприличным и даже
  позорным для епископа отдать богу доблестную душу где-либо в ином месте,
  кроме ратного поля. Что касается обычных священников, то им, конечно, не
  подобает уступать в святости жизни своему церковному начальству, а потому и
  они сражаются по-военному, мечами, копьями, каменьями и прочим оружием
  отстаивая свое право на десятину1. Люди весьма глазастые, они с
  величайшим тщанием выискивают в старинных грамотах все, чем можно напустить
  страху на простой народ и заставить его вносить более чем десятую часть
  урожая. И не приходит ни одному из них в голову, что по должности своей, -
  как о том написано в разных книгах, - они в свою очередь обязаны многое
  делать для паствы. Даже бритая макушка не напоминает им, что священнику
  надлежит быть свободным от всех мирских страстей и помышлять только о
  небесном. Эти милые люди полагают, будто честно правят свою должность, если
  бормочут кое-как свои молитвы, которых, клянусь Гераклом, не слышит и не
  понимает ни один бог, ибо они и сами-то не слышат и не понимают того, что
  слетает с их уст. И еще одно уподобляет священников мирянам: все они
  неусыпно следят за сбором своей жатвы и превосходно знают относящиеся сюда
  законы. Что касается обязанностей, то они благоразумно перелагают это бремя
  на чужие плечи или передают из рук в руки, словно мячик. Подобно тому как
  светские государи посылают для управления областями наместников, а
  наместники в свою очередь поручают это дело своим помощникам, так и
  духовенство, по смирению своему, предоставляет труды благочестия простому
  народу. Но и простой люд спешит свалить эти труды на так называемых
  "церковнослужителей", как будто сам он ничего общего не имеет с церковью и
  обряд крещения вовсе над ним не совершался. Священники, именуемые светскими,
  - словно посвятили себя миру, а не Христу, - возлагают груз пастырских
  обязанностей на регулярное духовенство2. Регулярное духовенство
  прибегает к содействию монахов; монахи, живущие по легкому уставу, призывают
  монахов устава строгого; последние обращаются к нищенствующим орденам, а
  нищенствующая братия уповает на картезианцев3, среди которых
  единственно и скрывается благочестие, но так хорошо скрывается, что его
  почти никогда и не увидишь. Равным образом верховные первосвященники, столь
  усердные в собирании денежной жатвы, препоручают эти тяжкие,
  сверхапостольские труды епископам, епископы - приходским священникам,
  приходские священники - викариям, викарии - нищенствующим монахам.
  Последние же в свою очередь обращаются к услугам тех, кто умеет стричь овец.
  Впрочем, я не намерена разбирать здесь во всех подробностях жизнь папы и
  остальных духовных лиц: ведь я не сатиру сочиняю, а произношу похвальное
  слово. И да не подумает кто, будто я порицаю хороших государей, превознося
  дурных. Я лишь стремлюсь доказать в немногих словах, что ни один смертный не
  может жить с приятностью, не будучи посвящен в мои таинства и не пользуясь
  моим благоволением.
  
  
  

    ГЛАВА LXI

  
  
  Да и может ли быть иначе, если сама Рамнуэия1,
  управительница всех дел человеческих, до того согласно со мною мыслит, что
  вечно пылает враждой к мудрецам, а дураков, напротив, даже во сне осыпает
  благодеяниями? Слыхали вы про знаменитого Тимофея, прозванного
  Счастливым2, о котором сложили пословицу: счастье валит к нему и
  во сне. Напротив, о мудрецах говорится, что родятся они на ущербе луны,
  ездят на Сеевом коне, а в карманах у них гремит тулузское
  золото3. Но хватит с меня пословиц, не то, пожалуй, подумают,
  будто я украла их из сборника, составленного моим другом
  Эряз-мом4. Итак, к делу! Фортуна любит людей не слишком
  благоразумных, но зато отважных, таких, которые привыкли повторять: "Будь
  что будет". А мудрость делает людей робкими, и потому на каждом шагу видишь
  мудрецов, живущих в бедности, в голоде, в грязи и в небрежении, повсюду
  встречающих лишь презрение и ненависть. К дуракам же плывут деньги, они
  держат в своих руках кормило государственного правления и вообще всячески
  процветают.
  
  Если счастье состоит в том, чтобы угождать государям и блистать в
  нарядной толпе моих богоравных любимцев, то что может быть бесполезнее
  мудрости, что губительнее ее для рода человеческого? Если речь зайдет о
  накоплении богатств, какого прибытка дождется купец, следующий внушениям
  мудрости? Ведь он избегает ложных клятв, краснеет, когда его уличат во лжи,
  придает великое значение всем тем пустякам, которые мудрецы нагородили
  относительно воровства и ростовщичества. Если прельщают тебя церковные
  почести и доходы, то знай, что осел или буйвол скорей достигнут их, нежели
  мудрец. Если манит тебя сладострастие, то помни, что молодые женщины, о
  которых мы так много говорили сегодня, всем сердцем преданы дуракам, мудреца
  же боятся и избегают, словно скорпиона. Наконец, все желающие пожить хоть
  немного приятнее и веселее обыкновенного первым долгом спешат изгнать
  мудреца и готовы принять любого скота на его место. Да и вообще к кому ты ни
  обратишься: к первосвященникам ли, монархам, судьям, чиновникам, друзьям или
  врагам, к великим или малым мира сего, - повсюду требуются наличные деньги;
  а поскольку мудрец презирает деньг

Другие авторы
  • Щепкина Александра Владимировна
  • Приклонский В.
  • Одоевский Александр Иванович
  • Уоллес Льюис
  • Ибсен Генрик
  • Куницын Александр Петрович
  • Олешев Михаил
  • Крашенинников Степан Петрович
  • Поспелов Федор Тимофеевич
  • Савинов Феодосий Петрович
  • Другие произведения
  • Гоголь Николай Васильевич - Шинель
  • Бельский Владимир Иванович - Золотой петушок
  • Сервантес Мигель Де - Дон-Кихот Ламанчский (Часть первая)
  • Тынянов Юрий Николаевич - М. Назаренко. Роман "Пушкин" в контексте литературоведческих работ Ю. Н. Тынянова
  • Горький Максим - Приветствие первому всесоюзному съезду колхозников-ударников
  • Трилунный Дмитрий Юрьевич - Стихотворения
  • Мольер Жан-Батист - Мизантроп
  • Страхов Николай Николаевич - Два мира. Трагедия А. Майкова
  • Шевырев Степан Петрович - Стихотворения
  • Вяземский Петр Андреевич - Речь, произнесенная князем П. А. Вяземским на обеде, данном в честь его в Москве
  • Категория: Книги | Добавил: Armush (25.11.2012)
    Просмотров: 466 | Рейтинг: 0.0/0
    Всего комментариев: 0
    Имя *:
    Email *:
    Код *:
    Форма входа