Главная » Книги

Толстой Лев Николаевич - Воспоминания крестьян-толстовцев. 1910-1930-е годы, Страница 8

Толстой Лев Николаевич - Воспоминания крестьян-толстовцев. 1910-1930-е годы


1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26

у крестьянину-опытнику и садоводу. Я и Савва Блинов съездили в Барнаул, на Алтайскую опытную станцию масличных культур, и привезли семена горчиц - белой и черной, подсолнуха скороспелого "Пионер Сибири", рыжика, льна.
   Сергей Алексеев, любивший огородничество до такой степени, что даже говорил: "Огород - моя религия", эсперантист, писал своим заграничным друзьям, и нам присылали семена огородных культур из Болгарии и других стран.
   Северяне держались за любимую ими брюкву, незнакомую южанам, которая, кстати, дала богатый урожай и вместе с картошкой сильно помогла нам в питании первое время, когда с продуктами было трудно.
   Сильно выручала нас первые годы гречиха, которую мало сеяли в Сибири, но которая прекрасно родилась, и мы ее сдавали в хлебозаготовки, тем более что сданный пуд гречихи засчитывали более чем за пуд пшеницы.
   С первого же года или со второго была сделана теплица и парники. Мы были пионерами разведения клубники, неизвестной ранее к этих местах, и теперь так распространенной вокруг Новокузнецка.
   Мы не только выписывали семена, но с первых же лет завели у себя семенной участок. Это дело было поручено аккуратнейшему Ване Зуеву, и он вел его с большим успехом. Один раз, правда уже значительно позже, он вырастил на нашем семенном участке 80 кг первосортных семян лука (чернушка), в то время очень дефицитных; в возможность выращивания чернушки в Сибири агрономы не верили. Сибиряки вообще раньше мало занимались огородничеством. Бывало, вывезем на базар подводу огурцов - зеленых, некрупных, подойдет какой-нибудь сибиряк и просит:
   - Ты мне выбери какой покрупнее, пожелтее, поспелей, похруще...
   Наша огородная продукция имела неограниченный спрос в Новокузнецке - и на базаре, и в столовых для рабочих Кузнецкстроя. Сдавали мы овощи и в столовые для иностранных специалистов-строителей, которые, боясь Сибири, для предупреждения цинги, перед обедом обязательно грызли сырую капусту.
   Под огороды мы распахали, выкорчевав редкие кусты, ровную площадь под горами, по пойме реки. Земля была целинная, черная, рыхлая, овощи росли замечательно, да еще и семена попадались хорошие - болгарские, и урожаи были огромные.
   В Новокузнецке, не помню, в каком году, примерно в 1933-м, была районная сельскохозяйственная выставка. Наша коммуна приняла в ней участие. Наши коровы заняли первое место по удойности; первое же место занял наш жеребец Овсадай, гордо проводимый по кругу Артемом Колесником, нашим конюхом. Наши овощи и клубника занимали также первое место, об этом писали в местной газете, но премией нас обошли. Нам было понятно, почему: "толстовцы". Мы были обижены и решили больше участия в выставках не принимать.
   Вспоминая трудности и быстрый рост и успехи нашего небольшого переселения, мне невольно, и, может быть, не особенно кстати, приходит в голову сравнение с большим переселением на целину.
   Наше переселение было делом рук и мысли самих крестьян, вызывая и развивая в них самодеятельность, инициативу, подъем. Никакой мысли не было о вознаграждении за труд, о каком-то строгом оформлении плана, о каком-то руководстве, - никаких заранее стесняющих рамок! А дело шло.
   Свободный дух предприимчивости, не капиталистической, а коллективной, крестьянской, гаснет там, где работают за зарплату и по указке свыше.
   Перед нами вставал целый ряд хозяйственных проблем и помимо жилищного строительства: мельница, кузница, зерносушилка, маслобойка, крупорушка, хлебопекарня, сапожная мастерская, теплица, парники, водоснабжение и т. д.
   И как же быстро, с наименьшей затратой труда и средств, разрешались все эти нужные дела! Много лет спустя мне довелось работать в совхозе десятником по строительству, и я невольно сравниваю: насколько это было живо и просто у нас, в коммуне, и насколько сложно, громоздко, дорого и медленно - в совхозе.
   В коммуне не было директоров, прорабов, титульных списков, проектов, банковских счетов, ассигнований, смет, перечислений, проблемы кадров, норм выработки, разрядов, экономистов, целого взвода бухгалтеров, бюллетеней (больничных листов)... Не было всего этого громоздкого, скрипучего, бюрократического аппарата, убивающего любую живую инициативу рабочих и тормозящего дело.
   Бывало обычно так. Возникла потребность в мельнице. Собираемся на производственное совещание. Помимо совета коммуны, приходят все, кому интересно. Вопрос ясен - мельница нужна. Выдвигаются разные предложения, иногда самые фантастические.
   - Томь бы запрясь! Вот сила!
   - А как ее запряжешь?
   - Давайте плот закрепим на якорях, а колеса чтобы течение крутило...
   Заманчиво. Какое-то время это предложение обсуждается, но затем отвергается.
   - Движок бы!
   - А где он?
   Поднимается Михаил Полбин.
   - Помогите мне найти только шарик стальной, и через неделю будет мельница.
   - Давай!
   И действительно, он быстро соорудил небольшую мельничушку с вертикальным валом, вращающимся силой воды ручья Осиновка. Вода из ручья была пущена по другому, выкопанному выше руслу с менее крутым падением, постепенно отходя от старого русла в гору, затем падала в старое русло, но уже с высоты двух метров, и силой падения вращала вал.
   Хорошо росли у нас масличные культуры - подсолнух, горчица, рыжик.
   - Вот бы маслобойку!
   - А где ты ее возьмешь?
   И сразу находились люди, знающие это дело.
   - А у нас на Киевщине сколько их валяется, пропадает после раскулачивания!
   - За морем телушка-полушка...
   - Пошлите меня, я привезу.
   Это говорит Марко Бурлак.
   - А кто тебе вагон даст?
   Снова "стоп", но дело очень заманчивое, мозгуется всеми. И вот, находится выход, использовать переселенческий билет замешкавшегося, еще не выехавшего к нам переселенца.
   И появляется у нас и маслобойка, и крупорушка, чего нет во всей округе.
   Воду в поселок подвозили на лошади, бочкой, с Томи. Воды надо много, а возить ее порой были и грязно и тяжело.
   Раз старичок Евгений Иванович Попов, гуляя с палочкой, наткнулся в щели выше поселка на хороший родничок. Подал мысль - отсюда недалеко и удобно сделать водопровод в поселок, вода пойдет самотеком.
   Родник расчистили, сделали срубик, достали в городе, на складе утиля, труб, и вскоре на нашей кухне, в пекарне, у парников стояли колонки с кранами. Вода была чистая, вкусная.
   Направление нашего хозяйства создавалось - огородное. Продукции было много, сбыт хороший, но дело упиралось в транспорт. Лошадей и так было мало для работы внутри хозяйства, а до города 25 километров проселочной дороги, да еще через Томь, где паром часто создавал заторы.
   Надо было искать выход, и его нашли. Мысль подали сталинградцы - использовать водную дорогу по Томи. Конечно, это было не ново, каждый день мы видели нагруженные лодки, идущие на местах вверх по течению и плывущие вниз налегке по течению. Но лодка, даже большая, поднимала меньше полтонны. Сталинградцы подали мысль делать карбуза, род лодки, но гораздо больше и размерами и грузоподъемностью. Коммуна и завела два таких карбуза, каждый грузоподъемностью до шести тонн.
   Подводы с овощами заезжали прямо в воду к карбузу и загружали его обычно с вечера. Два матроса часа за 4-5 доплавляли его до места - левый берег Томи, против Топольников. Там мы сделали домик и при нем конюшню на две лошади. В домике постоянно жили сторож, он же и повар, и два возчика, они же и экспедиторы, которые развозили овощи по столовым, магазинам и на базар.
   Так же возили зерно, картофель и овощи на сдачу государству. Это было большим облегчением для коммуны, экономило много сил и средств.
   Внешне, для постороннего глаза, наш поселок выглядел небольшой деревушкой с небольшими бревенчатыми и комбинированными - дерево с глиной - домиками. Немного в стороне, ближе к Томи, - скотные дворы. По щели, откуда шел водопровод (ныне Капустный лог), расположились мельница, пекарня, сушилка, кузница, баня, амбар, овощехранилище. Немного выше над поселком, где теперь дорога на кладбище, стояли еще несколько домиков - горная улица.
   На горе, над поселком, на голом взлобке, начали мы и кладбище. Первым поселенцем там стал Еременко Андрей Павлович, мы же посадили там, на своих первых могилках, березки, которые сейчас разрослись уже в небольшую рощицу. Много дорогих могил оставила там коммуна, но, пожалуй, не меньше коммунаров покоится в безвестных могилах, рассеянных по бескрайним просторам Севера.
   Как-то само получилось, нигде этот вопрос отдельно не обсуждался, что с самых первых дней, когда еще и домов-то не было, а по воскресеньям мы не работали - отдыхали. Может быть, это было несколько странно - гулять, когда ничего еще не сделано для встречи суровой зимы - ни жилищ, ни хлеба, и с одеждой тонко, но все же это было хорошо, - так было нужно. По будням мы работали сильно, безоглядно, не считаясь со временем, и если бы так работать без перерывов, получилось бы переутомление и отупение. А то - наступает воскресенье, и все заботы позабыты! В поселке всюду кучками народ, пение, беседы. Гуляют по окрестностям, по берегу Томи, ознакомляются больше друг с другом. И, освежившись и телесно и духовно, с новыми силами и желанием люди берутся за необходимый труд.
   Если внешне наш поселок ничем не отличался от тысяч ему подобных русских деревень и если в нем жили люди такие же, как и во всех русских деревнях, с теми же достоинствами и слабостями, но все же было в нашей жизни и что-то особое, свое. Это, не побоюсь сказать так, - дух Толстого.
   Это не выражалось чем-нибудь внешне, как нередко недоброжелательно описывают первых последователей Толстого, - длинные бороды, умышленное опрощение в одежде, лапти и подделка под народный говор: "каво", "чаво". Нет, ничего этого не было, или, вернее сказать, все это бывало: и бороды у некоторых, и простая одежда, и даже изредка и в лаптях бывал кое-кто, и некоторые говорили даже не только "каво", а иной раз выговаривали даже вместо могила - "мугыла" и т. д., но во всем этом не было ни малейшей нарочитости.
   Люди были искренне такие, какие они были.
   Так же и в отношении религиозности. Напрасно было бы искать в нашей жизни признаков религиозности в том смысле, как это понимают церковники и безбожники: никаких обрядов, никакого "культа", никаких молитвенных собраний, - ничего этого не было. И даже если взять глубже - не было никаких догматов, катехизисов, программ, авторитетов, непререкаемых каких-либо писаний. Было свободное принятие того понимания и пути жизни, которое так сильно и ярко выразил Л. Н. Толстой, и это было не потому только, что так сказал Толстой, а и потому, что каждый чувствовал это в большей или меньшей степени и в себе, в своем сознании, в своей душе.
   Если разобраться, то, пожалуй, нельзя было бы найти двух человек вполне согласных друг с другом во всем, но все же что-то главное, основное объединяло всех и объединяло крепко. Отсюда вытекала и терпимость ко взглядам всякого другого.
   Этой веротерпимостью объяснялось и то, что на наших собраниях можно было слышать иногда песни, не отражающие толстовского мировоззрения, а сектантского содержания. Тут были песни и евангелистов (баптистов), и молоканские (духовных христиан) "псалмы", и так называемые "хлыстовские", или "мормонские" (на редкость музыкальные!) духовные стихи, и песни малеванцев, и добролюбовские, и многие другие. Все это, на мой взгляд, было своеобразной данью прошлому, откуда эти люди вышли. Вместе с тем у нас можно было услышать и теософскую песню, и индусский гимн Вивекананды, и излюбленную песню народовольцев - "Медленно движется время...", и столь же известное стихотворение - "Колодники".
   Собственно, толстовских песен было сравнительно не так много: "Слушай слово, рассветает..." и "День свободы наступает..." А. К. Чертковой, "Нам жизнь дана, чтобы любить...", "Счастлив тот, кто любит все живое...", "Учитель он был во французском селе" - Ив. Ив. Горбунова-Посадова. Пели и "Мирную марсельезу" А. М. Хирьякова, и некоторые стихи, сложенные самими переселенцами. Были некоторые песни от Евгения Ивановича Попова, любителя и собирателя народных мелодий ("Нива моя, нива..."). Что же у нас не пелось совсем? Это были песни типа "разинских" ("Выплывали... острогрудые челны...", затем - "Когда б имел златые горы..." и проч.).
   Петь у нас любили, и пели много, иногда с большим воодушевлением, но надо признать, что не очень-то складно. Лучше пели уральцы, но особенно хорошо - "барабинцы". В сектантском мире это, вообще говоря, наиболее одаренный в певческом отношении народ, непревзойденные вокалисты.
   Религиозность у нас понималась как внутреннее отношение к жизни, ко всему миру и к себе и проявлялась не в обрядах и культах, а в отношении к жизни, в поведении, вытекавшем из понимания жизни: отказ от оружия, вегетарианство, трезвость, честность и доброе отношение к людям и всему живому, свободолюбие и признание равенства всех людей и отсюда - несогласие с государственной формой жизни, как основанной на насилии человека над человеком, а не на разумных, добрых началах; отрицание всяких суеверий, обрядов и церквей, отрицание общественной молитвы, отсутствие погони за богатством.
   По воскресеньям мы отдыхали, но и будни заполнялись не одним трудом. По понедельникам бывали производственные совещания, на которые приходили не одни члены совета коммуны, а и все желающие. Все свободно принимали участие, и часто эти собрания превращались не в сухое, деловое заседание, а в живую, интересную и нужную беседу. По вторникам пели, разучивали песни. По средам - философский кружок, по четвергам учительское собрание, которое тоже бывало не узкопедагогическим, приходили и родители, обсуждались не только учебные вопросы, но и о воспитании детей. По субботам молодежная спевка, музыка. По воскресеньям большие общие собрания, на которых, кроме пения, проводились чтения и беседы на самые различные темы. Зачитывались письма от друзей-единомышленников по нашей стране, а иногда даже из-за рубежа - от духоборов из Канады, из Болгарии из коммуны единомышленников. Один раз из бюллетеня пацифистской организации "Интернационал сопротивляющихся войне" (в Англии) мы узнали об одном итальянце, отказавшемся участвовать в шедшей тогда войне итальянцев против Абиссинии и присужденном за это к смертной казни. Мы послали ему от общего собрания коммуны приветствие и сочувствие. Не знаем, дошло ли наше приветствие и какова судьба этого мужественного человека.
   На этих же собраниях возникла мысль - делиться со всеми фактами из своей биографии, и некоторые охотно рассказывали о своей жизни. Эти рассказы бывали очень интересными и еще более нас сближали. При помощи Кости Благовещенского создался у нас хороший струнный оркестр из молодежи. Ставили своими силами кое-какие постановки - "Первый винокур" и другие. Кроме всех этих собраний, часто бывали общие деловые собрания, на которых глубоко обсуждались и решались вопросы текущей жизни, - а их было много.
   Когда-то в письме нашему другу Ване Баутину, заключенному в Соловках и очень интересовавшемуся ходом нашего переселения, я писал:
   "Наша жизнь сейчас не надуманность, а живой поток вопросов, каждый день становящихся ребром и требующих ясного разрешения их, и последствия решений такие жесткие, суровые, что решать приходится серьезно. Особенно дорого единство, которое наблюдается во всех важных случаях, несмотря на многочисленные трения в мелочах".
   В редкие минуты, когда удавалось душою вырваться из круговорота повседневных дел и забот, я иногда с интересом, как бы со стороны, взглядывал на наше переселение - выходит ли что из этого пестрого, крайне разнообразного соединения людей в общую семью?
   И с радостью убеждался, что дело клеилось. И не только с хозяйственной стороны, а и в смысле принятия и освоения людьми новых, непривычных еще большинству форм жизни - коммуны, коммуны вольной, по сознанию.
   Некоторые говорили: "Это вас нужда сбила в кучу, не будь коллективизации, не было бы и вашего переселения и вашей коммуны". Однако несостоятельность подобного воззрения ясна каждому непредубежденному человеку.
   Первые коммуны зародились в Самарской губернии еще в 1918 году, а наша коммуна "Жизнь и труд" возникла в 1921 году. И многие, многие из переселившихся сюда, к нам, в Сибирь, еще раньше объединялись для общего труда и общей жизни. А сколько после февральской революции 1917 года возникло коммун не на религиозной, а на политической основе. Были коммуны и из вернувшихся в Россию американских реэмигрантов, которые, кстати, привезли с собой из Америки и инвентарь и с.-х. машины. Многочисленные факты говорят как раз о том, что мощный толчок к возникновению самодеятельных сельскохозяйственных коммун (как на политической, так равно и на религиозной основе) дала вовсе не коллективизация, а февральская революция. На долю коллективизации выпало нечто обратное - свести все эти подлинно самодеятельные коммунистические организации на нет, заменив инициативу в них узкими рамками казенного колхозного устава.
   Я приведу здесь далеко не полный список известных мне подобных объединений:
   "Тайнинская сельскохозяйственная артель" - Перловка, Московской обл.
   "Сельскохозяйственная коммуна имени Л. Толстого" - г. Воскресенск, Московской обл.
   "Бодрая жизнь" - коммуна в Калужской обл.
   "Селещина", "Братская жизнь" - Полтавская обл.
   "Берег" - Крым.
   "Алма-Атинская община" - Алма-Ата.
   "Всемирное братство" - Царицын.
   Поселок "Всемирное братство" - Самарская обл.
   "Царство света" - Украина.
   "Единение" - Тульская обл.
   "Община в с. Раевка" - Башкирия.
   "Коммуна Дм. Моргачева" - Орловская обл.
   "Криница" - Геленджик, Черноморское побережье.
   "Березки" - Московская обл.
   "Клинская коммуна" - г. Клин.
   Много коммун и общин на Смоленщине, во Владимирской и Ивановской областях, в Брянской, Саратовской, Харьковской областях. Сюда следует причислить малеванские объединения на Киевщине, самодеятельные артели "Братский труд", "Знамя братского труда" в Самарской области и много, много других.
   Так что не случайно было наше стремление к объединению, оно вытекало из нашего отношения к жизни. Отношения наши с внешним миром, с органами местной власти и отдельными ее представителями складывались с первых же дней и даже ранее, со дня приезда рабочей дружины, - негладко.
   Большое значение в этом сыграло то обстоятельство, что, кончая 30-м годом, когда были упразднены переселенческие управления, порядок был такой: на время данных переселенцам льгот (нам три года) переселенцы были в ведении переселенческой администрации, а не сельских и районных советов. Отводило нам участок в 30-м году переселенческое управление, а когда мы приехали в 31-м, его уже не существовало, и мы попали сразу в ведение райземотдела и сельсовета. Они, конечно, знали, что нам как плановым переселенцам предоставлены льготы в отношении хлеба и прочих поставок, в отношении налогов, трудовых повинностей, но, как известно, эти годы в сельском хозяйстве были очень напряженные, старые формы сельской жизни были нарушены, и это сильно сказывалось во всем, но больше всего обнаруживало себя нехваткой сельскохозяйственной продукции.
   И вот, пришлют на район цифру заготовок, район распределит на сельсоветы. Требуется много, собрать трудно, подчас непосильно для молодых колхозов. А в Есаульском сельсовете мы, переселенцы, составляли большую часть населения, - соблазн большой! - давайте дадим и толстовцам нагрузочку. И давали, и брали. Мы протестовали, обращались выше, оттуда указывали, но... все же ежедневно мы имели дело с теми, кто был рядом, с местными представителями властей. Им указывали, но им, конечно, было больше доверия. И они из двух зол - не выполнить план заготовок или нарушить какие-то переселенческие льготы, да еще данные каким-то толстовцам, понятно, выбирали меньшее.
   Еще в первую зиму 1931-32 года с нас потребовали сена. Мы ответили, что мы плановые переселенцы и нам даны льготы на три года, и сено не повезли.
   Один раз у нас было воскресное собрание. В столовой собралось много народа, все взрослые. Вдруг вбежал взволнованный Андрей Самойленко:
   - Там приехал целый обоз из города и накладывают наше сено.
   Все были очень взволнованы: не дать! Но все же, несмотря на возмущение, было принято разумное решение - никому не выходить, продолжать собрание. "Это их дело, наше - не раздувать зла".
   И когда мимо окон столовой поехали один за другим воза, нагруженные нашим зеленым, трудовым сеном, с особым воодушевлением зазвучали в зале слова песни:
  
  
  Буря грозная настанет,
  
  то предвестие зари.
  
  Пред властями и царями
  
  не склоняйте вы главы.
  
   Мощно звучали голоса, и по спине бежали мурашки от наплыва чувств. Ни страха, ни жалости об отнятом; не озлобление, а спокойная, твердая решимость - быть на своем, не становиться на путь взаимной злобы.
   Увезли сено. Сено было пробным камнем. Никто не остановил их, никто не указал на незаконность. И так пошло и далее и далее - непрерывная цепь недопониманий, трений, требований, которые мы как плановые переселенцы не должны были выполнять; заданий посевов, превышающих количество пахотной земли, которая за нами числилась. Согласно заданию посева, давалось задание на поставки продуктов, райфинотдел выписывал налоги, и все это уже имело силу закона: не выполнять нельзя, выполняй и доказывай свое законным путем через соответствующие инстанции. И мы шли и доказывали. Но в районе этими инстанциями были как раз те, что дали незаконное задание. Писали в край, а в ответ или молчание или - "выполняйте!"
   Обращались выше, в Наркомзем, там жались: "Обращайтесь во ВЦИК, там вашим делом ведают, нам неудобно, вам самим удобнее туда обратиться". Обращались во ВЦИК, там разбирались, понимали, давали на места указания, но тут продолжалось то же.
   Много было столкновений из-за лесозаготовок. Ежегодно осенью присылались нам (как и всем колхозам) предложения выслать на лесозаготовки столько-то людей, столько-то лошадей, заготовить столько-то кубометров. Лошадей у нас остро не хватало летом, но и зимой была им полная нагрузка - вывозка сена и соломы по глубоким снегам и горам, подвозка топлива, вывозка навоза к парникам и т. д., без конца. Весной с лесозаготовок лошади возвращались вконец вымотанные и не успевали набраться сил для предстоящих весенних работ. И мы отказывались ехать на лесозаготовки и давать лошадей. Лошадей у нас забирали сами, помимо нашего согласия. Мы собирали собрания, обсуждали, писали протоколы, обращались всюду, и всюду получали ответ - лесозаготовки обязательны для вас. Раз осудили у нас несколько членов совета коммуны за невыполнение лесозаготовок. Общее собрание командировало меня в Москву добиваться правды. Добрался я до Сольца, занимавшего тогда высокий пост и о котором шла слава как о старом большевике, очень внимательном и справедливом. Он прочитал наше заявление о невиновности наших осужденных товарищей, что не совет коммуны решал вопрос о лесозаготовках, а общее собрание и что доводы наши вот такие и такие. Он прочитал, написал какую-то резолюцию и сказал: "Идите в кабинет такой-то". Я пошел было, подошел к нужной двери, но что-то меня удержало, я отошел в сторону, к окну, и прочитал, точно не помню, но смысл такой: им мало дали, надо пересмотреть и увеличить срок. Я сунул бумагу в карман и уехал в Сибирь.
   Я не буду перечислять все эти стычки, слишком их много было, да и не могу - позабылось уже многое, но все это привело к тому, что Кузнецкий райисполком постановил - нашу коммуну ликвидировать.
   Прислали бумажку, но она не произвела на нас никакого впечатления, слишком нелепо это было. Мы продолжали так же жить и трудиться, как жили и до этого.
   Но вот приехал представитель от райисполкома с предписанием - отобрать у нас печать и устав.
   В небольшой комнате собрались совет коммуны и много членов коммуны. Настроение было очень возбужденное. Представитель тоже горячился, стучал по столу кулаком, требовал подчиниться - отдать ему печать и устав. Но мы твердо стояли на своем: мы крестьяне. Мы имеем право на землю и на труд, постановление райисполкома незаконное, печать не отдадим, будем жить, как жили, и обратимся во ВЦИК, согласно постановлению которого мы переселились.
   Наконец, представитель сказал: "В последний раз спрашиваю - отдадите печать?" - "Нет!" И тут получилось неожиданное: он совсем другим тоном, спокойно и даже дружественно, крепко пожал мне руку как председателю коммуны и сказал:
   - Ну, ежели так, то так и держитесь крепче, только так чего-нибудь и добьетесь.
   Видно, простой и искренний рабочий человек понял в нас таких же людей и посочувствовал. Спасибо ему.
   Нашлись в коммуне свои "Несторы-летописцы", которые записывали все события, протоколы, документы, факты.
   Во время "сабантуя" 1937-1938 годов все это погибло. Чудом уцелели только кое-какие отдельные бумажки. Вот одна из них:
  
   "Кому: т. Смидовичу П. Г., Западно-Сибирскому крайисполкому и пред-телю. Кузнецкому райисполкому, Наркомзему РСФСР.
   Выписка из протокола No 38.

Заседание от 2 марта 1932 г.

   Президиума Всероссийского Центрального исполнительного комитета Советов.
   Слушали: Постановление Кузнецкого райисполкома Западно-Сибирского края от 23 ноября 1931 года о роспуске толстовской коммуны "Жизнь и труд".
   Постановили: 1. Обратить внимание Западно-Сибирского крайисполкома на нарушение Кузнецким райисполкомом постановления Президиума ВЦИК от 20 июня 1931 года о поселении толстовской коммуны и сельскохозяйственных артелей в Кузнецком районе Западно-Сибирского края.
   2. Предложить Западно-Сибирскому крайисполкому:
   а) немедленно отменить решение Кузнецкого райисполкома от 23 ноября 1931 года о роспуске коммуны "Жизнь и труд";
   б) рассмотреть хозяйственные вопросы, связанные с восстановлением и укреплением коммуны "Жизнь и труд" и принять необходимые меры.
   3. Предоставить коммуне "Жизнь и труд" на общих основаниях установленные законом льготы для переселенцев.
   Секретарь ВЦИК Киселев
   Верно: Делопроизводитель Секретариата Пред. ВЦИК

<DIV ALIGN=RIGHT>Паролова".</DIV>

  
   Документ ясный, но его значение сказалось только в том, что постановление райисполкома о роспуске коммуны было отменено. Указание о предоставлении нам переселенческих льгот так и осталось невыполненным.
   Но в отношении военного учета и воинской обязанности, очевидно по указанию из Москвы, с нами считались.
   Летом 1932 года пришли повестки - явиться для зачисления на военную службу Леве Алексееву, Феде Катруху и Егору Гурину.
   Егор не пошел совсем, а Лева и Федя явились и заявили о своем отказе служить.
   В октябре 1932 года состоялся "показательный" суд. Леве дали 5 лет и Феде 4 года заключения.
   Коммуна обратилась в Президиум ВЦИК с заявлением, в котором говорилось, что мы никогда не скрывали своего отрицательного отношения к военной службе, что многие из нас еще в царское время носили каторжные цепи за это же, и мы просим посчитаться с искренностью наших убеждений и заключенных освободить.
   И они были освобождены - примерно через полгода.
   И больше нас в этом отношении ни с призывами, ни с учетом не тревожили почти до войны 1941 года.
   Руководители Кузнецкого района не простили нам нашего обращения во ВЦИК, по которому было отменено их постановление о роспуске коммуны, и донимали нас разными другими способами.
   Летом 1932 года были вызваны в Первый дом (горотдел НКВД) Сергей Алексеев и Петя Шершенев. Им предложили уехать из коммуны. Случайно бывшему с ними Васе Птицыну заодно сказали то же. Во избежание худшего, они предпочли уехать.
   Вызывали и некоторых других, предлагали давать сведения. Один из них "не смог" отказаться и дал подписку, но жить так среди нас не смог и уехал в Москву. Но и там его нашли, вызвали и сказали: "Ты что же, дал подписку, а сам уехал?". На том дело и кончилось, а в 37-м году он погиб.
   Вспоминая первое время нашей жизни на новом месте, мне хочется остановиться на двух представителях местной власти. Первый - Садаков, начальник районного земельного отдела. Мне с ним пришлось иметь много дела по регистрации нашего устава коммуны. Устав у нас был существовавший тогда примерный устав сельскохозяйственной коммуны, но мы в него добавили несколько слов о том, что членами коммуны могут быть единомышленники Л. Н. Толстого, отрицающие насилие человека над человеком. Садаков никак не хотел регистрировать такой устав, но один раз я как-то сумел его убедить, и он поставил свою подпись и поставил печать райисполкома. Но вскоре он опомнился, что это могут ему посчитать за большой политический промах, и всячески старался заполучить этот устав обратно, но это ему не удалось. Так он и жил у нас, этот устав, и козыряли мы им не раз на судах, когда нас обвиняли, что коммуна наша незаконная. Когда пришли к Садакову представители "Мирного пахаря" регистрировать свой устав артели с таким же добавлением, то он наотрез отказался.
   Кроме заведования земельным отделом, Садаков или сам взял на себя или ему это было поручено, старался переубеждать, перевоспитывать нас.
   Много раз он бывал в коммуне. Роста немного ниже среднего, со светлыми, непокорно торчащими вихрами, в серой кепчонке на затылке, просто одетый, в кирзовых сапогах, а главное - своим характером, убежденным и настойчивым, простотой в отношениях он напоминал хорошего большевика первых лет революции, еще не успевшего подернуться начальственным и бюрократическим налетом. На его горячие речи он выслушивал наши, не менее горячие, и, кажется, начинал немного понимать нас. В общем, хотя мы с Садаковым и были идейными противниками, воспоминание о нем все же осталось не плохое.
   Второй, кто вспоминается, был Попов, начальник Кузнецкого НКВД. Он тоже интересовался нашим переселением, даже тогда, когда приехали одни лишь дружинники. Когда мы приехали уже все, он опять бывал у нас. Вел себя просто, но чувствовалось, что это не садаковская простота, а напускная, что потом и оправдалось. Со мной как с председателем он и вовсе взял тон дружеский, запанибратский. Бывало, увидит где-нибудь в городе на улице, издали кричит: "Здорово, Мазурин!". Раз был он у нас в поселке, сидели на бревнышках; беседовали. Я ему и говорю: "Ты не думай, что мы считаем тебя за какого-то начальника".
   - А за кого же? - спросил он.
   - Да за такого же человека, как и все.
   Он согласился:
   - Это, конечно, так...
   - Когда тебе что-нибудь надо, заходи ко мне запросто, - говорил он мне. И вот, такой случай представился.
   Один наш еще подмосковный коммунар Фаддей Заблотский отбывал ссылку где-то ни севере и с ним там же отбывал ссылку один духобор из Канады, по имени Павел. Больше мы о нем ничего не знали. И вот этот Павел, по окончании срока ссылки и не имея в России никого из родственников, узнал от Фаддея, что есть такая коммуна, взял и поехал к нам. Но он не доехал: его арестовали.
   Узнав, что он в Кузнецке, в милиции, я пробрался под окошко камеры и попросил подозвать к окну Павла. Он подошел, я сказал, что я из коммуны, немного поговорили, и я обещал ему похлопотать за него. Пошел я на улицу Свободы, попросил пропуск к Попову. Сразу дали. Зашел в кабинет, он встретил меня очень радушно:
   - В чем дело?
   Я рассказал о Павле и добавил, что человек этот хотя несколько и странный и резкий на словах, но, во всяком случае, очень мирный и неплохой человек, и попросил отпустить его жить к нам.
   - Эх, вот досада! - воскликнул Попов. - А мы только вчера дали ему еще пять лет!..
   С тех пор о Павле мы больше ничего не слыхали.
   На этом случае, пожалуй, и закончились наши приятельские отношения с Поповым. Потом пошли другие...
   Дошел до этого места и просто даже не хочется писать дальше.
   Что ждало нас впереди?
   Аресты, суды, заключения, тюрьмы, лагеря, этапы, все такое постылое, дикое и ненужное.
   Ведь всякому человеку было простым глазом видно, что мы собрались для мирной трудовой жизни. А то, что у нас были свои верования, согласно с которыми мы хотели жить, так это мы не скрывали.
   Свои убеждения мы никому не навязывали, но когда нас спрашивали, то не кривили душой и не таили ничего.
   Но - какое же это счастье "жить во-всю!" Какую полноту жизни создавала "жизнь во-всю", то есть никого не давить и ни перед кем не пресмыкаться, говорить открыто правду и поступать так, как хочешь, с тем только непременным условием, чтобы не повредить другому; жить радостно, без озлобления и без малейшего страха.
   Мы испытали это не только каждый в отдельности, но и всем обществом. Не потому ли, уже десятки лет спустя, это время, прожитое в коммуне, вспоминается как лучшее, незабываемое время жизни. Помню, уже много позднее, уже в лагерях, как мне стало больно, когда я услышал по своему адресу от одного жулика:
   - Прищуренный...
   Это выражение на его языке означало, что я уже утратил эту способность "жить во-всю", быть свободным человеком даже в неволе. Я сам не чувствовал еще тогда себя "прищуренным", но знал, что и жулики любят также "жить во-всю", хотя в это понятие они, естественно, вкладывают уже другое, свое содержание, но такой обиды я не переживал еще ни от каких ругательств, ни от какой клеветы, как от этого слова "прищуренный". А может быть, оттого мне было так больно, что я почувствовал в этом какую-то долю правды?
   Так вот, это и было главным содержанием нашей жизни тогда в коммуне - жизнь с глазами и сердцем, широко открытыми на весь Божий мир, жизнь "во-всю", без "прищура".
   Я уже говорил, что мы решили сделать водопровод, и вот от этих водопроводных труб и начались события, о которых я расскажу сейчас. Димитрий Моргачев, уполномоченный коммуны по закупкам и сбыту продукции, нашел в утильскладе Кузнецкстроя нужные нам трубы. Оплатил и оформил документы, взял двух лошадей и одного мальчика в помощь и поехал за ними. Но к вечеру назад вернулся один мальчик с двумя пустыми подводами.
   - А где Димитрий? А где трубы?
   Оказалось, на обратном пути их нагнал Попов с милиционером, трубы свалили в феськовском колхозе, а Димитрия забрали.
   На другой день я поехал искать Димитрия. Дня три ходил то в милицию в Старом Кузнецке, то в Первый дом, к Попову, но и тут и там мне говорили: - "Моргачева у нас нет". - "А где он?" - "Не знаем".
   Я растерялся: как же так? И тут, в ожидалке Первого дома, я увидел людей с узелками. Оказалось, что с передачами для заключенных в камере предварительного заключения при Первом доме.
   Приготовив небольшую передачку, я на другой день подал ее в общем порядке: "Моргачеву". И... получил в ответ маленькую записочку: "Все получил, спасибо. Моргачев",
   Так мне стало обидно на Попова: врет в глаза, а зачем?
   На другой день я опять иду в Первый дом, а на душе чую: "Не ходи". Но идти надо, не покидать же товарища в беде!
   Опять беру пропуск к Попову. Опять такой же любезный встречает меня в своем кабинете.
   - Ты что опять, Мазурин?
   Я молча достаю бумажку с подписью "Моргачев" и кладу ее на стол.
   Попов покраснел весь.
   - Подожди, я сейчас! - и вышел. Потом вошел другой, незнакомый мне военный и сказал:
   - Пойдемте со мной!
   Мы спустились в первый этаж и пошли длинным коридором, по обе стороны которого были глухие двери с волчками. Потом я слишком хорошо узнал эту "КПЗ".
   В конце коридора одна комната была открыта, и в ней сидел один военный, и мне сказали: "Посидите здесь".
   - За что арестован? - спросил меня дежурный.
   Я понял все, но согласен с этим не был и ответил, что я не арестован, что я человек свободный.
   - Ну да? - недоверчиво сказал дежурный.
   Вскоре подошла смена. Старый дежурный сдавал, новый принимал заключенных, отпирал двери камер и считал заключенных, которые становились в ряд лицом к двери. Когда открыли дверь камеры против дежурки, заключенные встали там в ряд, а оба дежурных и еще двое из охраны стали их считать, стоя ко мне спиной, я, не долго думая, тихими шагами прошел сзади их спин и пошел по коридору. Они не заметили. В конце длинного коридора, у выходной на улицу двери, сидел на табуретке часовой с винтовкой и штыком, на который были наткнуты пропуска выходивших из этого дома. У меня, конечно, никакого пропуска не было, но я шел решительным шагом, не обращая внимания на часового. Он приподнялся и сказал: "Пропуск". "Без пропуска" - отвечал я, не останавливаясь, и он сел, а я взялся за ручку выходной двери. Там улица, свобода, но сзади по коридору послышался тяжелый топот бегущих ног и крики: "Держи! Держи!".
   Меня схватили, конечно не очень деликатно, так что рубаха затрещала, и заперли в уборную. Я достал свою записную книжку, вырвал адреса, какие были, чтоб никого не замешивать, и спустил все в уборную. Вскоре пришел комендант:
   - Который тут власти не признает?
   И повел меня опять наверх, в кабинет начальника НКВД (Попов тогда был уже помощником).
   Начальник сидел за столом, там же был и Попов.
   - Как же это ты задумал бежать?
   - А я не бежал, я ушел как человек свободный.
   - Какой ты свободный! - дико заорал Попов, с матерной бранью засучивая рукава и подскакивая ко мне - бить.
   Я стоял спокойно, повторяя: "Я человек свободный". Попов все же не решился меня ударить, высоко занесенная рука опустилась.
   - Отправить его к уркам!
   В камере было очень тесно и несметное количество клопов. Я нашел себе место под нарами, там было попросторнее, и мне хотелось быть одному. Успокоиться. Утром и вечером происходили поверки. Все выходили в коридор и строились в две шеренги.
   - А на шута мне эта комедия! И я не стал выходить на поверку. Меня вытащили из-под нар за ноги и вывели в коридор, а потом в карцер.
   На другой день меня привели в кабинет начальника арестного дома. За столом сидел, опустив голову, большой, крепкий человек с серьезным, суровым и немного грустным лицом. Он поднял голову, пристально посмотрел на меня и спросил тихо:
   - Почему на поверку не становитесь?
   - А почему я должен становиться перед вами? Что, мы не одинаково родились на этот свет? Не одинаковые люди?
   - Это верно, - все так же тихо сказал начальник, - но видишь, мы тут работаем, нам надо сосчитать всех, а в камере тесно, сосчитать невозможно. Я тебе советую - становись на поверку.
   - Хорошо, - неожиданно для самого себя ответил я. Не знаю, почему так получилось. Наверное, потому, что он говорил серьезно, тихо и просто, по-человечески. Если бы он кричал, грозил, приказывал, было бы все, наверное, иначе, задору у меня тогда хватало.
   А в коммуне в это время произошло вот что: к вечеру приехали на ходке два человека и попросились переночевать. Их пустили. Встали они рано, запрягли ходок и подъехали к крыльцу дома. В это время на крыльцо вышел Клементий. Один из ночевавших неожиданно повалил Клементия в ходок, вскочил на него верхом и наставил на него револьвер. Другой вскочил на козлы и пустил лошадь вскачь по улице. Было рано, улица была пуста, но случайно оказавшаяся там Нина Панаева схватила Клементия за ногу и так бежала с ходком рядом и громко кричала:
   - Клементия украли! Клементия украли!
   Так его увезл

Категория: Книги | Добавил: Armush (25.11.2012)
Просмотров: 118 | Рейтинг: 0.0/0
Всего комментариев: 0
Имя *:
Email *:
Код *:
Форма входа