Главная » Книги

Урусов Сергей Дмитриевич - Записки губернатора, Страница 7

Урусов Сергей Дмитриевич - Записки губернатора


1 2 3 4 5 6 7 8 9

но не сполна, так как скупщикам выгодно иметь за своими клиентами рыбаками постоянный долг, чтобы они не могли ставить рыбы купцам конкурентам. Крупными скупщиками Вилкова распущены по рыбакам, в виде задатков и авансов, громадные суммы, доходящие в отдельных случаях до 50.000 рублей, как я убедился из обзора книг одного из торговых домов села Вилкова, торгующего рыбными товарами с Берлином и Веной.
  Вся эта сумма считается фирмой мертвым и безвозвратным капиталом. Долги, постепенно погашаемые, одновременно заключаются вновь, и, в результате, огромная сумма переходит по торговым книгам из года в год, медленно увеличиваясь и служа для скупщика средством держать рыбаков в зависимости и не давать им капризничать и свободно распоряжаться продажей своей добычи. Однако, я заметил в Вилкове признаки, указывающие на стремление рыбаков освободиться от ига, наложенного на их промысел капиталом, и я думаю, что недолго ждать того времени, когда купцам придется с большим убытком ликвидаровать свои претензии. Сметливость, независимый характер и отчаянная смелость вилковских рыбаков умеряются только водкой, держащей их в оковах постоянного полуопьянения в течение тех редких сравнительно дней, которые они проводят на суше, в своем родном селе.
  Выслушав жалобы рыбаков на притеснения их скупщиками рыбы и жалобы скупщиков на недобросовестность рыбаков, я осмотрел село и его общественные учреждения, после чего главный рыбный торговец Вилкова предложил моим спутникам и мне оригинальное угощение. Нам подали несколько кусков белого хлеба, огромный графин холодного вина и миску, наполненную зернистой икрой вчерашнего приготовления, похожей с виду на крупную дробь. Мы ели эту икру в глубоких тарелках, столовыми ложками, и не смогли очистить миски, несмотря на то, что наполняли свои тарелки по нескольку раз.
  Из Вилкова я проехал в Одессу на пароходе, совершающем по Дунаю и Черному морю правильные рейсы. В Одессе я не хотел останавливаться, несмотря на привлекательность этого красивого города; я избегал визитов, которые пришлось бы делать местным властям, в случае продолжительного пребывания, и потому, переночевав в одной из приморских гостиниц и полюбовавшись вечером на оживленный одесский бульвар, а утром на одесскую гавань, выехал в Аккерманский уезд.
  Недалеко от города Аккермана находится знаменитое своими виноградниками село Шабо, населенное швейцарцами. Шабо имеет обычное русское сельско-волостное устройство, причем село, по своей обширности, составляет одновременно и волость. Когда я подехал к волостному правлению, меня на крыльце встретил одетый в черный сюртук господин, оказавшийся волостным старшиной. Я с удивлением приглядывался к новому для меня типу старшины, говорившаго по-французски и немецки так же бегло, как и по-русски.
  Зала заседаний волостного правления оказалась под стать старшине; в ней, кроме правильно расположенных скамей для членов схода, имелась кафедра для оратора, председательский стол с креслом и бюро для волостного писаря. На стенах висели планы села и приписанной к селу земли, представляющие собой образец умелого распределения участков по разрядам земли, по качеству и ценности почвы и по удобству землепользования.
  Шабскому сходу не нужно было, как нашим крестьянам, постоянно бродить в полном составе по полям и лугам, с саженными палками в руках, отмеряя части каждого домохозяина. Здесь можно было, не выходя из здания волостного правления, по плану определить номер каждого владельца, произвести переделы и выделы и разрешить любую землеустроительную задачу, не выходя на "местоположение", как говорят наши крестьяне.
  Осмотрели мы и школы, между прочим французско-немецкую, в которой дети швейцарских выходцев обязательно изучали один из двух языков, бывший когда-то для них родным.
  При поездках своих по губернии, я посетил несколько десятков волостных правлений, останавливался и в селах, говорил с крестьянами, старался ознакомиться с их бытом и нравами. Масса впечатлений, полученных мною при этом, слилась в одну общую картину, давшую мне возможность отдать себе более ясный отчет относительно потребностей местного сельского населения, но фактов сколько-нибудь ярких, имеющих общий интерес, я в настоящее время припомнить не могу. Я заканчиваю, поэтому, мой отчет по обозрению уездов Бессарабии упоминением о выводе, к которому меня привели мои местные наблюдения: прежде всего и важнее всего остального - народное образование, а затем побольше самодеятельности и поменьше попечительной власти начальства - таковы, по-видимому, повсеместно, требования русской народной жизни.
  

Глава Одиннадцатая


Поездка в Румынию по высочайшему повелению. Яссы. Румынская королевская семья. Мнение короля о России. Кармен-Сильва. Обед в мэрии.
  
  С удовольствием вспоминаю о пятидневном пребывании своем в Румынин, куда я был командирован по высочайшему повелению, по случаю приезда в город Яссы румынской королевской семьи.
  28 сентября 1904 года я получил от министра внутренних дел, князя Святополк-Мирского телеграмму следующего содержания: "Первого октября состоится прибытие в Яссы короля румынского. По всеподданнейшему докладу министра внутренних дел о желательности командирования вашего сиятельства в Яссы для приветствования короля от высочайшего имени, Его Императорское Величество на сие соизволил. О таковом высочайшем повелении сообщаю вашему сиятельству для исполнения". Телеграмму эту я получил поздно вечером, а тридцатого надо было выезжать; оставался только один день на сборы и приготовления.
  Барон Стуарт и другие опытные люди, с которыми я посоветовался по поводу этой неожиданной поездки, предупреждали меня, что румыны очень ценят акт вежливости русского правительства по отношению к их королю и что они, любя пышность и блеск, постараются придать моему приезду большое значение и торжественный вид. Пришлось позаботиться о том, чтобы облечь свою миссию в более блестящую форму, а потому я решил ехать не в одиночестве, а с провожатыми, и взял с собой непременного члена губернского по земским делам присутствия А.Д. Р-о, знающего румынский язык, и старшего советника губернского правления фон-Р-а, говорившего свободно по немецки.
  Тридцатаго сентября, около трех часов дня, мы переехали границу у последней русской станции "Унгени" и пересели в особый вагон, высланный за мной из Ясс. На границе нас встретили местный русский консул и румынский артиллерийский капитан с гражданским чиновником, командированные для сопровождения меня по Румынии.
  Через 30-40 минут мы приехали в Яссы. На платформе вокзала я увидел порядочную толпу любопытствующих и несколько официальных лиц, выехавших для встречи русского "генерал-губернатора", как именовали меня румынские газеты, выпустившие накануне фантастическую биографию "одного из первых сановников империи, приближенного русскаго Царя".
  Представитель города Ясс, местный префект полиции и командир бригады, с которыми я познакомился при выходе из вагона, обяснили мне на французском языке, которым они все владели вполне свободно, что мне отведено городом помещение в гостинице Траян и что, по приказанию короля, я должен пользоваться дворцовым экипажем, который ожидал меня у подезда. Другой экипаж, парную коляску, нашел для меня наш консул, за 40 франков в день, и то потому только, что большинство извозчиков в Яссах оказались русскими эмигрантами, - принадлежащими к запрещенной секте так называемых "белых голубей". Узнав о приезде русского губернатора, они постарались услужить соотечественнику и добыли мне экипаж, несмотря на то, что в течении первых суток пребывания королевской семьи в Яссах нельзя было достать лошадей и за сто франков в день.
  Я поехал в гостиницу, где занял, приготовленную для меня отдельную большую комнату, предоставив моим спутникам ютиться в небольшом номере. Префект был очень смущен теснотой в городе и все время извинялся передо мной за недостатки помещения, которое мне показалось очень удобным. В сопровождении прикомандированного ко мне, на все время пребывания моего в Яссах, артиллерийского капитана, очень образованного, милого и умного, я сделал 20-30 визитов и между прочим очень долго пробыл у главы румынского кабинета - первого министра Стурдзы, тонкого дипломата, опытного и необыкновенно трудолюбивого старика лет 75-ти. Стурдза, никогда не служивший по военной части, был одновременно президентом кабинета и военным министром.
  Он разсказывал мне с большим сожалением о тех миллионах, которые Румыния потратила на укрепление русской границы под влиянием ложного страха перед завоевательными стремлениями России, раздуваемого одним соседним государством, которого он мне не назвал.
  При этом первый министр много говорил о короле Карле, о его лояльности, внепартийности и добросовестном трудолюбии, с которым он вникал во все дела управления, работая подолгу с каждым из своих министров. "Наш король не хочет иметь среди нас ни личных друзей, ни личных врагов, он никогда не руководится в делах управления личными симпатиями", - сказал Стурдза и привел в доказательство своих слов пример, показавшийся мне любопытным.
  Семь лет тому назад, при последнем посещении королем Карлом гор. Ясс, румынское министерство состояло из консерваторов, непопулярных в стране, но пользовавшихся поддержкой палаты депутатов. Короля обвиняли в непонимании настроения Румынии, в реакционерстве, в боязни реформ - популярность его ослабла. Оппозиционная печать называла его иностранцем, немцем, приехавшим нажиться на счет чуждого ему румынского народа. Каррикатуры, изображавшие короля в виде осла, с мешком денег на спине, продавались даже на бланках открытых писем. Жители Ясс поддались общему настроению и встретили своего короля более чем холодно, а один из влиятельных членов оппозиции организовал даже демонстрацию: часть городской публики, под его предводительством, усердно свистала при везде Карла в Яссы.
  Прошло несколько лет, министерство сменилось, либералы восторжествовали. Открылась вакансия префекта города Ясс и на эту должность король назначил того самого Р..., который устроил ему когда-то нечто вроде кошачьего концерта. "Посмотрите, - сказал мне Стурдза, - как завтра будут встречать короля. Неправда ли оригинально будет видеть Р... в качестве префекта городской полиции, охраняющего порядок во главе королевского кортежа?"
  На следующий день, часов около четырех дня, мне предстояло встретить королевскую семью. Задолго до прихода поезда, на вокзале собрались нарядные дамы, высшие военные чины, приехавшие в Яссы министры, представители города, депутаты и те местные жители, которые получили доступ на вокзал. Остальная публика стояла на площадке перед дебаркадером и на тротуарах улиц, по которым предстояло проезжать высоким посетителям.
  Австрийского генерала, присланного в Яссы с тою же целью, с какой прибыл и я, поставили вместе со мной, во главе среднего прохода, устроенного по направлению от рельсового пути к дверям вокзала, а против нас поместился Стурдза.
  При звуках румынского гимна медленно подошел поезд. У опущенного окна вагона стояла пожилая дама с белыми густыми волосами и румяным лицом, которая, еще во время хода поезда, приветливо кланялась, улыбаясь в ответ на обращенные к ней поклоны.
  По виденным ранее портретам, я узнал в ней писательницу Кармен-Сильву - королеву Румынии. Поезд остановился и королевская семья, с королем Карлом во главе, сошла на ковер между Стурдзой и мной. Король с военным министр-премьером пошел по фронту почетного караула, а затем, возвратившись, обратился ко мне. Я произнес на французском языке заготовленное приветствие, на которое Карл ответил несколькими любезными словами в то время, как сопровождавшая его свита смотрела на меня с некоторым любопытством, как на единственного гражданскаго чина, облеченного в мундир, притом чужого государства.
  После представления королю австрийского генерала и нескольких местных чинов, мы вошли в большую станционную залу, где королева, наследник престола и его супруга - внучка русского Императора Александра II-го, разговаривали с городскими дамами. Ко мне подошел управляющий дворцом и, от имени короля, передал приглашение на обед. Вслед затем мы поехали во дворец в таком порядке: король с королевой в открытом экипаже, на передней скамейке которого сидел Стурдза; за ними - наследник престола с супругой и сыном, мальчиком лет 10; затем следовал мой зкипаж, после которого занимал место такой же экипаж посланца австрийского императора.
  Мы подвигались очень тихо, среди густой толпы народа, восторженно приветствовавшей королевскую семью, в особенности короля, королеву и маленького принца Карла, родившегося в Румынии и крещенного в православной вере. Наследник престола, приходящийся, кажется, племянником королю Карлу, а также его супруга, не вызывали особенных восторгов населения, но овации по адресу королевской четы были, действительно, искренни и горячи, доказывая любовь населения к Карлу и благодарность его за те труды, которые король добросовестно нес, в течение более 30 лет, на пользу чуждых ему по племени румын.
  Картина встречи была очень торжественна и даже трогательна. Местные вечерние газеты не поскупились на краски для описания королевского шествия и привлекли даже меня в качестве свидетеля "единения" румынского короля с его народом. "Мы видели слезы на глазах русского генерал-губернатора, передавал зарвавшийся корреспондент, - и слышали, как он прошептал: "О, почему мне не суждено видеть моего Царя, окруженного доверием и любовью своего народа!"
  Расписавшись во дворце и в помещении, эанятом наследником престола, я вернулся в гостиницу. Обед во дворце был назначен в 7 часов, как указывало врученное мне, за несколько минут до отезда, приглашение. Я поехал все с тем же, не покидавшим меня, капитаном К., и был введен в гостиную, где собралось человек шестьдесят.
  Заведующий дворцом показал нам план стола и место, которое каждому из нас предстояло занять. Мне назначено было сидеть близ короля, в непосредственном соседстве супруги наследника престола. Это последнее обстоятельство меня очень смутило: я совершенно не знал, как надо себя вести с царственными особами женского пола, не имел представления о том, как и что можно им говорить, надо ли только отвечать на их вопросы, или можно вести разговор самостоятельно и свободно. Предчувствие надвигавшегося на меня неловкого положения, как оказалось, не было напрасным и я, в самом начале обеда, совершил порядочную бестактность, в которой через несколько дней повинился самой Кармен-Сильве, после того, как мы, забыв о румынской короне, разговорились о литературе, театре и прочих общечеловеческих вопросах. Усевшись за стол, после высочайшего выхода и представления членам королевской семьи, я начал говорить своей соседке о впечатлении, произведенном на меня ее сыном. Мальчик, действительно, был необыкновенно мил, прост и симпатичен, и я видел, что мои похвалы принимаются его матерью с удовольствием. Тогда, как это часто бывает, я стал варьировать все тот же мотив и дошел, наконец, до пожелания, чтобы принц Карл сделался великим национальным королем Румынии и чтобы мать его была свидетельницей государственных подвигов своего сына. Такое пожелание, подразумевавшее необходимость смерти не только царствующего короля, но и его наследника - мужа моей высокой собеседницы, нельзя было счесть особенно удачным, но, к счастью, члены царских семейств, привычные ко всяким промахам своих собеседников, очень снисходительны и выдержаны. Слова мои пролетели незаметно, не вызвав ничего, кроме любезной улыбки. Однако, я рад был возможности повернуться в другую сторону, отвечая на вопросы короля, начавшего со мной разговор, который потом несколько раз возобновлялся и очень меня заинтересовал.
  Я ежедневно в течение шести дней завтракал и обедал во дворце, за исключением одного обеда, о котором расскажу особо, и всякий раз сидел рядом с королем или с королевой.
  Король Карл очень интересовался Россией и много расспрашивал меня о нашем народе, о его желаниях и потребностях, о степени его развития. Когда он однажды, по поводу вновь эаключенного нами торгового договора с Германией, упомянул о единстве русской государственной власти и о возможности проводить в России важные мероприятия без предварительного обсуждения их в палате, изменчивый состав которой вносит иногда в управление страной некоторую рознь и непоследовательность, я постарался объяснить конституционному королю, что в нашей абсолютной монархии столько же правительств, сколько министерств, и что у нас перемены в направлении внутренней политики так же часты, как часты смены отдельных министров.
  Каждый русский министр, сказал я, имеет самостоятельный доклад у Государя и ведет свою линию, не справляясь с тем, что делается в соседнем министерстве. Именно единства управления и нет в России, так как Государь не может, конечно, одним личным руководительством установить ту связь между министерствами, которая создается солидарностью членов кабинета. На возражение короля по поводу существования у нас совета министров, служащаго объединительным органом дляв сех министерств, я постарался выяснить, что русский совет министров - учреждение совершенно фиктивное, что совет этот никогда не собирается и никакой роли в управлении страной не играет.
  Затем король стал расспрашивать меня о нашем местном управлении, о земстве и волостях, высказавшись за необходимость децентрализации управления и расширения компетенции самоуправления в духе реформ Императора Александра II-го, о котором он отзывался с большим уважением. Развивая идею о необходимости для России широкой децентрализации управления, король высказал мысль, что наше государство должно быть разделено на несколько крупных областей, в зависимости от преобладающих в них национальностей, с предоставлением областным учреждениям права развивать свое местное устройство согласно исторически сложившимся особенностям каждого края. Король утверждал, что нам непременно придется перейти со временем к автономическому устройству отдельных областей, составляющих русское государство, поставив во главе их начальников края, в качестве представителей Императора, обединяющих отдельные провинции в общегосударственном отношении. Такую реформу король находил неизбежной, полагая, что усилия русского правительства, клонящияся к искоренению племенных особенностей, к общей нивелировке и централизации управления, ослабляют власть и не столько охраняют, сколько разрушают идею русской государственности.
  Мне казалось неудобным, при том официальном положении, которое я занимал, высказываться по вопросу о перемене формы правления в России и я не стал излагать своему собеседнику сомнений в возможности установления областных представительных учреждений, не создав одновременно общеимперского парламента. Но мысли, высказанные румынским королем, показались мне очень интересными. Особенно интересно мне вспомнить о них теперь, через два года, когда русский парламент уже вторично созван, а вопрос об областной автономий начинает выступать перед нами как задача, от обсуждения которой вряд ли можно уклониться, несмотря на непопулярность этой идеи в центральной России и в правящих кругах.
  Говоря о местной полиции, король с удовольствием и некоторой гордостью сообщил мне, что ему недавно удалось провести в палате закон, согласно которому полицейские должности, соответствующие нашим околоточным надзирателям, должны быть замещаемы в городах Румынии исключительно лицами, получившими высшее юридическое обраэование. Я уже раньше обратил внимание на этих полицейских комиссаров, одетых в черные сюртуки, с розетками на груди, в блестящих цилиндрах, и оценил их бесшумную и вежливую распорядительность во время стеснения движения на улицах города Ясс.
  На результаты войны с Японией король смотрел оптимистически, принимая в соображение, что русские войска часто испытывали неудачи при начале походов и обыкновенно побеждали к их концу. Указав на Георгиевский крест, полученный им от Императора Александра II-го, во время восточной войны, король Карл рассказал мне о своем участии в турецкой кампании и о неудавшейся аттаке, которую он предпринял в самом начале ее, вследствие молодости, горячности и желания поскорее отличиться. И в этом случае мне пришлось таить свои мысли, так как я не разделял розовых надежд короля Карла на торжество русского оружия в японской войне.
  Румынская королева, соседом которой, во время придворных завтраков и обедов, мне пришлось быть раза три - четыре, чрезвычайно легко и охотно отлагала в сторону этикет и королевское величие. Она, видимо, рада была найти в представителе русского правительства новичка в дипломатии, откровенно сознавшегося ей в недостатках своего воспитания, поскольку оно касалось светско-придворной жизни. Я был отчасти знаком с теми произведениями Кармен-Сильвы, которые были переведены на русский язык, и, кроме того, присутствовал накануне на придворном спектакле, в местном театре, где давалась очень эффектная драма из древнегерманской жизни, принадлежащая перу моей собеседницы. Королева разсказала мне содержание новой комедии, которую нам предстояло видеть в этот вечер, говорила об игре актеров и о том волнении, которое она всегда испытывает, присутствуя в театре при исполнении своих произведений, в двойной роли - королевы и автора. Говоря о русской литературе, Кармен-Сильва с большой похвалой отозвалась о таланте Горького, с произведениями которого она была прекрасно знакома и, подробно остановившись на повести "Мальва", доказывала, что Горький внес в обработку литературных тем совершенно новые приемы.
  После приезда в Яссы королевской семьи все мое время, с 9 утра и до 12 ночи, проходило по расписанию.
  Ежедневно утром происходили торжественные церковные службы по поводу освящения реставрированных на средства короля старинных православных церквей древней румынской столицы. Я должен был встречать королевскую семью у входа в церковь и, в качестве представителя православнейшей страны, не только присутствовать при богослужении, но и принимать непосредственное участие во всех церковных церемониях: я усердно лил воду на освящаемые престолы в алтарях, вытирал губкой их поверхность, растирал цемент лопаткой и проделывал, вслед за королевской семьей, под руководством митрополита и архиереев все, что полагалось по обряду освящения. Король Карл внимательно следил за тем, чтобы я не пропускал своей очереди, заставляя меня выступать, для выполнения моей роли, непосредственно за маленьким принцем Карлом.
  Румынское духовенство, со своей стороны, оказывало мне особенное внимание, и соборный протодиакон однажды, за литургией, счел нужным проявить по отношению к русскому представителю своеобразную любезность: выйдя на амвон и покосившись в мою сторону, он прочел по бумажке эктению на славянском языке, в то время, как все присутствующие устремили на меня свои взоры. Из церкви мы все отправлялись осматривать какое-нибудь учреждение - военную школу, университет, больницу, а затем завтракали во дворце.
  После завтрака продолжались осмотры, а после обеда мы отправлялись на парадный спектакль в театр, где австрийскому генералу и мне была предоставлена литерная ложа. Перед одним из обедов, во время которого король Карл должен был сказать несколько слов по адресу русского Императора и пить за его здоровье, мне был вручен королевским адютантом орден румынской короны первой степени, с лентой и звездой. Согласно этикету, отвечать на королевский тост не полагается, и я должен был в этом случае ограничиться глубоким поклоном. Но на следующий день, на обеде в городском доме, я пережил очень трудную минуту, благодаря приветственному тосту первого министра, на который пришлось неожиданно отвечать. Получив приглашение Стурдзы, я полагал, что на городском обеде будет приветствовать королевская семья и потому готовился к исполнению обычной своей роли - почетного гостя без речей. Но оказалось, что в данном случае обед давался не то городом министерству, не то министерством городу. Присутствовали все министры, все бывшие в Яссах депутаты и еще масса лиц - всего до 150 человек. Стурдза сидел посередине стола, расположенного в виде покоя в огромной зале городского дома, а мы с австрийским генералом заняли места по обе стороны первого министра.
  После тоста за королевскую семью, принятого очень горячо, Стурдза встал и произнес ка французском языке длинную политическую речь, в которой распространился о политике кабинета, о результатах, достигнутых Румынией за последние годы парламентской работы, о международных ее отношениях, а затем, перейдя к вопросу о соседних государствах, указал на любезность русского и австрийского императоров, прислввших своих представителей для участия в национальном празднестве румын. Речь закончилась в нашу честь предложением пить за здоровье почетных гостей, русского и австрийского.
  В течение нескольких секунд, пока ко мне тянулись бокалы ближайших соседей, стало ясно, что иам надо отвечать на приветствие, а умоляющий жесть моего австрийского товарища доказал, что эта обязанность бесповоротно легла на меня. Я знал, что отвечать надо немедленно, не садясь на место, и вместе с тем не находил в своей голове ни одной связной мысли, ни одной вступительной фразы, Помню сейчас ощущение холода в спине и стук в висках, когда я произнес первые слова: "Monsieur le president du conseil des ministres..." Не имея представления о дальнейшем развитии речи, которую готовились слушать, среди мертвой тишины, участники обеда, устремившие на меня внимательные взоры.
  Тем не менее, усиленное напряжение воли дало мне возможность не только продолжать говорить, но даже найти такия выражения, который заставили прйсутствующих несколько раз прерывать меня одобрительными возгласами и покрыть заключительные слова мои громкими апплодисментами.
  Благосклонная по отношению ко мне румынская печать прибавила по своему обыкновеннию всякого рода измышления и украшения к сказанным мною словам, и на другой день, во всех местных газетах, можно было прочесть длинную речь представителя России, очень красиво и связно изложенную, в которой, между прочим, содержались отдельные фразы, действительно мною произнесенные.
  Пять дней, проведенные мною в Яссах, пролетели незаметно, как странный и приятный сон. При прощании, король Карл принял меня отдельно, долго со иной разговаривал и, подарив мне на память несколько медалей художественной работы, выразил желание, чтобы я приехал в постоянную королевскую резиденцию погостить и ознакомиться с ее достопримечательностями. Не могу скрыть, что я был очень польщен вниманием, оказанным мне королем, о достоинстве и характере которого я составил себе очень высокое мнение.
  Пятого октября я выехал из Ясс, раздав, по составленному нашим консулом расписанию 1.200 франков "на чай" во дворце и в гостинице. Эта цифра может служить отчасти мерилом того значения, которое придавали в Яссах личности русского губернатора.
  

Глава Двенадцатая


Еврейский вопрос в Бессарабии. Запрос министерства по этому поводу. Моя записка. Правовое и экономическое положение евреев в Бессарабии. Общие выводы по вопросу о равноправии евреев.
  
  Осенью 1903 года я получил предложение министра внутренних дел высказаться по поводу положения евреев в России, и в частности в Бессарабии, а также представить свои соображения относительно тех изменений, которые следовало бы внести в действовавшее в то время законодательство о евреях. Свод губернаторских отзывов по возбужденному министром вопросу подлежал раcсмотрению особой комиссии, которая в то время еще не была образована, причем цель и направление работ этой комиссии оставались совершенно неопределенными и загадочными.
  Выполняя поручение В.К. Плеве, мне пришлось привести в некоторую систему отрывочные сведения и наблюдения свои по поводу бессарабских евреев, а также придти к выводам, которые в то время показались смелыми, так как они являлись осуждением временных правил 3 мая 1882 года, составленных, как известно, при ближайшем участии Плеве, в качестве директора департамента полиции. Странно вспомнить теперь, после заявления первой Государственной Думы по поводу необходимости полного гражданского равноправия, о скромных надеждах наших евреев, в 1903 году, относительно возможности некоторого частного расширения их прав, и дарования им некоторых "льгот", как евреи тогда еще называли ослабление применяемых к ним специальных ограничительных и карательных законов. А после того, как наше министерство, в ответ на думский адрес, не высказало по поводу вопроса о равноправии никакого возражения, странно вспомнить и о том впечатлении, которое произвела в петербургских канцеляриях моя скромная и умеренная записка, в которой не упоминалось ни об уничтожении черты оседлости, ни о праве евреев покупать имения, ни о праве их занимать государственные должности.
  Если бы вопрос о равноправии евреев был у нас не только поставлен, но и разрешен, я не стал бы вводить последующей главы в свои воспоминания. Но при настоящем положении дела, когда вопрос этот еще находится на весу, некоторое освещение его, с точки зрения существующих эаконов и на основании местных наблюдений, пожалуй, не будет лишним.
  Пути, по которым русское правительство водило в течение полутораста лет русских евреев, поистине неисповедимы. Если, с одной стороны, еще в XVIII веке, одна из русских императриц "не ожидала от врагов Христа интересной прибыли", то, в том же столетии, ее преемница видела в евреях тех "среднего рода людей, от которых государство много добра ожндает" - указав им обращение к занятиям "торгами и промыслами".
  Законодательство XIX века, поскольку оно касалось евреев, представляет собой созданный влиянием различных течений водоворот, в котором крутилось русское еврейство, неожиданно получая и беспричинно теряя разнообразные права. Так, например, евреям черты оседлости, в начале XIX века, разрешено было курить вино и держать на откупе питейную продажу повсеместно; затем - только в городах; затем - опять в селах. В половине столетия, винные промыслы были снова запрещены в селах евреям всех сословий, но затем сделано исключение для евреев, содержащих откупа. Через 15 лет евреи получили право торговать вином на общем основании и арендовать винокуренные заводы; через 11 лет право это было ограничено, а лет через 15 - евреи фактически были совершенно устранены от торговли хлебным вином. Другой случай:
  Желательные торговцы и промышленники - евреи сделались, через несколько времени, желанными земледельцами и землевладельцами. В начале XIX века им разрешили покупать земли; в тридцатых годах их стали усиленно поощрять к приобретению земель разными льготами, как-то: свободой от воинской повинности, от подушной подати и т.п. Но затем эти земли у евреев начали отбирать. Когда, с 1862 года, евреи получили право покупать земли и угодия, принадлежавшие к помещичьим имениям, последовал указ, запрещавший евреям покупку таких земель в 9-ти губерниях. В 1882 году было приостановлено совершение на имя евреев купчих крепостей на земли в черте оседлости, а в 1903-м евреи лишены были права покупать земли повсеместно. Еще пример:
  В начале XIX века "особый комитет", ограждая население от евреев, потребовал выселения их из деревень, а через 5 лет, другой комитет прйшел к убеждению, что евреи в сельской местности не только не вредны, но полезны, и решительно высказался за оставление евреев на местах. Однако, в 20-х годах, евреев выселили из деревень 4-х губерний и, хотя в тридцатых годах выселение прекратили, но в 40-х оно было возобновлено по соображениям "военного" характера. Затем евреев, живших в сельских местностях, перестали тревожить, пока не были изданы правила 1882 года, запрещавшие евреям селиться вне городов и местечек. Тогдашний министр внутренних дел, известный по данному ему прозвищу "Mentir-pacha", мотивировал новое запрещение желанием правительства оградить евреев от христиан.
  Переходя к тому времени, которое я описываю, и оставаясь в пределах тех фактов и наблюдедий, которые дослужили материалом для представленной мной записки, я прежде всего упомяну о том, что в Бессарабии, в 1903 году, проживало около 350 тысяч евреев, составлявших примерно 11 процентов всего населения губернии. Пятьдесят лет тому назад, в русской Бессарабии евреев насчитывалось только 78 тысяч, но зато и все число жителей губернии не превышало в то время 710 тысяч душ. Таким образом, прирост евреев, в данном случае, стоит на одном уровне с общим ростом населения.
  Бессарабия включена в число губерний так называемой черты еврейской оседлости, в которой евреям жить разрешено. Таких губерний, не считая Царства Польского, имеется пятнадцать, и потому нередко приходится слышать мнение о том, что жалобы евреев на стеснение их "чертой" неосновательны, что им не может быть тесно на обширном пространстве богатых земель юго-запада России.
  Такое утверждение неосновательно. В действительности, наши евреи не только лишены земли, как хозяйственно-промышленной ценцости, но и тесно ограничены в пользование землей, как пространством для жительства и передвижения.
  Правила з мая 1882 года запрещают евреями селиться вне городов и местечек. В частности, беееарабские евреи, после этого срока получили возможность избирать для жительства лишь 10-19 городов и около 30-ти местечек, а потому правильнее было бы считать, что не губерния, с ее четырьмя миллионами десятин, а лишь ничтожная площадь усадебной земли, помещенной в городских и местечковых планах, составляет действительную черту оседлости бессарабских евреев.
  Но выжимание евреев из сельских местностей и стремление заставить их "вариться в собcтвенном cоку" не ограничилось мерами, направленными протиз новых сельских жителей. Правительство принялось, систематически и упорно, сгонять в города и местечки тех евреев, которых правила застали в селах. С этою целлью ряд местечек был переименован в села, а к оставшимся городам и местечкам стали применять искусственное сужение территории, Естественный рост поселения не касался евреев, для которых новая городская черта, не входившая в утвержденный план, признавалась сельской местностью. Сенату пришлось однажды разрешать дело по жалобе еврея, выселенного из дома, угол которого выступал за черту утвержденного городского плана. Одним из наших губернских правлений подвергнуто было сомнению даже право еврейских покойников пребывать в сельских местностях. Правила 3 мая, по толкованию означенного учреждения, не давали права хоронить еврейских мертвецов вне городской черты. Однако, устройство кладбища в городе также не разрешалось, и потому в данном случае пришлось, в виде исключения, расширить еврейские права. В то же время, под высшим руководством губернских правлений, велась против живших в сельских местностях евреев оживленная партизанская война. Рассыпанным по губернии полицейским чинам была указана цель кампании: обращение возможно большего числа прежних жителей сел в новых поселенцев и затем выдворение их к месту приписки на основании майских правил. Что же касается средств, пускаемых в ход для достижения намеченной цели, то самые остроумные из них имели место именно в Бессарабии, а потому я буду пользоваться здесь исключительно примерами из практики бессарабского губернского правления Уструговского времени.
  В семью евреев, издавна живших в сельской местности, возвращался отбывший срок военной службы солдат. Он признавался поселившимся вновь, и выдворялся на место приписки, в город или местечко, из того села, где он родился, где провел детство и юность и где безвыездно продолжали жить его родители. Второй брат, найдя себе невесту в еврейской семье соседнего села, оставался некоторое время после свадьбы у тестя. Он считался в виду этого потерявшим право возвратиться к себе домой и, так как, вместе с тем, он не приобретал права жить в селе у новых родственников, то его с молодой женой выселяли в город. Затем доходила очередь и до отца семейства. Если он, по торговым делам, уезжал из сельской местности и отсутствие его было замечено, а пребывание в городе показано в полицейских сведениях о прибывших, то возврата в село дли него не было: он мог взять свой скарб, но обязан был вслед затем переехать в то городское поселение, к которому он был приписан.
  Приведенный пример, на котором имелось в виду, для наглядности, показать, как извлекались с корнем еврейские семьи из сел и деревень, отражает собой систематическую и постоянную практику бессарабских властей по еврейским делам, о чем можно справиться в сборнике Сенатских решений. Если желающие проверить правильность только что приведенных примеров, найдут, что сенат не соглашался иногда с местными властями и отменял их постановления в интересах жалобщиков, то пусть не думают, что это обстоятельство в какой-нибудь мере имело задерживающее влияние на действия наших местных толкователей законов. Сенатские решения касались сравнительно ничтожного числа дел, объявлялись после того, как евреи целыми годами жили в местах приписки и, кроме того, редко приводились в исполнение. В этом отношении наше губернское правление измыслило особый прием, изобретение которого, кажется, принадлежит Устругову: сила решений сената, прнзнавшаго выселение еврей неправильным, понималась как признание ошибки губернского правления, допущенной им в момент постановления о выселении. Но факт проживания еврея вне села в течение срока, прошедшего между неправильным выелением и получением сенатского указа, рассматривался как новое обстоятельство, лишавшее в конце концов жалобщика права возвратится в прежнее положение.
  Бессарабская губерния имеет форму груши, продолговатая ее сторона примыкает к реке Пруту, отделяющей Россию от Австрии и Румынии. Вся пограничная полоса, шириной в 50 верст, издавна запрещена для жительства евреев, которых еще в 1846 году повелено было вывести внутрь губерний, с предоставлением двухгодичного срока на продажу недвижимости. Хотя означенная мера оказалась бесцельной и министерство финансов возбуждало вопрос об ее отмене, тем не менее пятидесятиверестная полоса продолжала быть запретной для еврейского поселения и в мое время, что еще более стесняло евреев в правах жительства.
  Последовательное, неукоснительное и успешное проведение правительственной политики по отношению к жительству евреев, встретило, конечно, не мало препятствий. Евреи всеми способами увертывались от выселения и даже ухитрялись иногда вновь появляться в селах и деревнях, из которых были высланы. Незаконному проживанию их способствовали, отчасти само сельское население, охотно скрывавшее приезжих евреев от властей, отчасти, полиция, видевшая в евреях постоянный и верный источник доходов, отчасти, некоторая терпимость не чуждая и власть имущим, заставлявшая их иногда вспоминать, что гонимые евреи все же люди, а не какие-нибудь вредители полей, от которых надлежало очистить сельские местности. Тем не менее, виды правительства в значительной степени осуществились и скопление евреев в городах и местечках сильно возросло.
  Число еврейских вывесок на улицах бессарабских городов поражает наблюдателя. Дома даже второстепенных и захолустных улиц заняты подряд лавками, лавченками и мастерскими часовщиков, сапожников, слесарей, лудильщиков, портных, столяров и т.п. Весь этот рабочий люд ютится по углам и закоулкам в тесноте и поражающей наблюдателя бедности, вырабатывая себе с трудом дневное пропитание, при котором ржавая селедка с луком является верхом роскоши и благополучия. В маленьких городах, жители которых в большинстве не имеют часов, можно насчитать десятки мастеров часового дела, и вообще трудно понять, на каких покупателей и заказчиков расчитывают все эти ремесленники, нередко сами составляющие 75% всего населения города или местечка. Конкуренция сводит их заработок до пределов, необходимых для поддержания жизни, притом в таких минимальных дозах, которыя вполне противоречат учению о заработной плате. Борьба за кусок хлеба порождает взаимную ненависть, плодить доносы и заставляет многих евреев прибегать к самым гнусным способам с целью избавиться от конкурентов и, насколько возможно, разделить искусственно сгущенную ремесленную среду.
  Само собой понятно, что ремесло и торговля на коммерческом основании, имеющая целью не только возможность существования, но и некоторый заработок, немыслимы для жителей тех городов и местечек, в которых сосредоточена еврейская беднота. В результате, в таких поселениях является поголовное прекращение занятий ремесленниками и мелкими торговцами других национальностей, а вместе с тем раздаются и обычные жалобы на захват евреями в свои руки всех отраслей промышленности и торговле. Недовольство евреями растет, по мере увеличения их численности, благодаря чему создается та почва, на которой за последнее время столь пышно расцвели погромные организации. Невольно приходить на мысль, что заботы правительства о безопасности евреев, высказаные автором майских правил, должны быть признаны, по меньшей мере, неудачными.
  Бессарабия включена в число тех шести губерний, в которых евреи, после освобождения крестьян, получили право покупать и арендовать земли. Правила 3 мая 1882 года не отменили упомянутого закона, который, до 1903 года, содержался в IХ томе Свода. Правилами было только временно приостановлено совершение евреями купчих и закладных, а также засвидетельствование заключаемых арендных договоров на земли. Отсюда можно было, повидимому, заключить, что упомянутое запрещение относилось к судебным местам, утвержаающим купчие и свидетельствующие договоры, но не касалось права самих евреев приобретать землю, например, по давности, на основании десятялетнего бесспорного и спокойного пользования ею, а тем более держать земли в аренде по домашним условиям. Но эзоповский язык законодательства был истолкован в данному случае властями вполне согласно с необявленными открыто намерениями его, и потому фиктивные сделки и подъименная аренда евреев, поскольку они касались земель, преследовались губернским начальством еще до издания дополнительных правил, разъяснивших истинную цель майского распоряжения. Как бы то ни было, воспрещение евреям покупать и арендовать земли действовало "временно" в течение 21 года, предществовавшего тому периоду, который я описываю, и прододжает действовать до сих пор.
  Но, кроме тех ограничений евреев в правах, которые мною упомянуты, имеется немало других. О них я вкратце упомяну, желая дать по возможности, полную картину заинтересовавшего министерство положения бессарабских евреев.
  В четвертой главе моих воспоминаний о Бессарабии был описан особый порядок приема евреев новобранцев на военную службу, практиковавшийся кишиневским воинским присутствием. Но тогда имелось в виду показать пример вопиющего нарушения закона местными властями. Теперь я хочу коснуться общего вопроса о законном порярке отбывания евреями воинской повинности.
  Евреи отправляют рекрутскую повинность в натуре с 1827 года. Сначала они обязаны были давать по 20 рекрут с двухтысячнаго населения, в то время как христиане ставили с двух тысяч только семь новобранцев. Затем с евреев стали брать дополнительных рекрут, без зачета, за недоимки в податях, и создали известные "школы кантонистов" для 12-летних новобранцев. Только с воцарением Александра II-го повелено было взимать с евреев рекрутов на общем основании. Однако, равенство, в отношении воинской повинности, применялось к евреям недолго. Кроме ряда ограничений по занятию воинских должностей и по определению в привилегированные части войск, евреи подвергались ограничительным правилам в отношении льгот по семейному положению, в отношении освидетельствования по недоразвитости, в порядке поверки посемейных списков и, наконец, в смысле ответственности за неявку к призыву, предусматривавшей наложение штрафа в 300 рублей на семью призываемого, даже в том случае, если бы члены его семьи доказали полную невозможность содействовать своевременному отбыванию повинности подлежавшим призыву сочленом.
  В результате, евреи привлекаются у нас к исполнению воинской повинности в большем количестве, нежели прочие русские подданные. Из официального правительственнаго отчета, сопоставленного с данными переписи 1897 года, явствует, что в призывных списках 1900 года количество новобранцев евреев составляло 5,49% всего еврейского населения империи, тогда как для прочих новобранцев такого рода процентное отношение выражалось цифрой 4,13.
  Кому не известен ходячий аргумент о "систематическом уклонении евреев от воинской повинности", приводимый всякий раз. как идет речь о евреях и о войске. Дейсвйтельно, еврейские новобранцы приводят в отчаяние свидетельствующих лиц теми ухищрениями, к которым они прибегают, чтобы добиться освобождения от военной службы. Командир стоявшего в Кишиневе Волынского полка, с которым я постоянно заседал в воинском присугствии, высказал мне однажды, по означенному поводу, свое авторитетное мнение.
  "Нечему удивляться, - сказал мне полковник, - если евреи уклоняются от выполнения воинской повинности. Их положение в войсках очень тяжело. Представьте себе еврея из небогатой, старозаветной семьи, внезапно водворенного в нашу казарму. Его манеры, его жаргон, его растерянность вызывают насмешки; все кругом для него чуждо, Дико и страшно. Его стараются поскорее "обломать" и ввести в обычный круг солдатских занятий, но при этом невольно задевают и нарушают его привычный обиход и его религиозный обычай. Иногда, в первый же день своей солдатчины, он принужден хлебать щи со свининой и участвовать на ученьи в субботу. Родные и близкие считают его оскверненным и начинают его чуждаться. Он заброшен и одинок, душевное состояние его подавлено, а мы, по правде сказать, мало обращаем внимания на положение евреев в нашем войске".
  Полковник мог бы к этому прибавить, что еврей-солдат не может стать фельдфебелем, не может служить в гвардии, В пограничных войсках, и даже ограничен известной про

Категория: Книги | Добавил: Armush (25.11.2012)
Просмотров: 137 | Рейтинг: 0.0/0
Всего комментариев: 0
Имя *:
Email *:
Код *:
Форма входа