Главная » Книги

Урусов Сергей Дмитриевич - Записки губернатора, Страница 5

Урусов Сергей Дмитриевич - Записки губернатора


1 2 3 4 5 6 7 8 9

кли у меня с архиепископом Нерсесом, главой армянского духовенства, по поводу измышления Плеве, решившего отобрать все имущества и капиталы армяно-григорианской церкви и подчинить их казенному управлению. Последовавшее по означенному поводу Высочайшее повеление пришлось приводить в исполнение губернаторам, что представляло большие трудности, так как армянский католикос запретил епархиальным начальникам подчиняться требованиям гражданских властей относительно сдачи имущества и денег. С другой стороны, министерство внутренних дел торопило губернаторов и прислало подробную инструкцию о порядке приема и сдачи, заканчивавшуюся предложением исполнить Высочайшее повеление во что бы то ни стало, не останавливаясь перед крайними мерами. Министерство рекомендовало, между прочим, выбрать для приема армянских имуществ и капиталов таких лиц, из состава местных служащих, которые были бы совершенно не причастны к армянскому населению по родственным и другим связям.
  Поручение было нелегкое и неприятное. Однако, пришлось приступить к его выполнению, для чего я, тщательно ощупав почву и обдумав предварительно план действий, нашел необходимым прибегнуть к средству, уже испытанному и почти всегда верному, - а именно, не только не принимать во внимание инструкций министерства, но поступить как раз обратно. Я пригласил к себе ярмянина, женатого на армянке и пользовавшегося большим влиянием среди местного духовенства, А., занимавшего видную должность среди местной администрации, и просил его быть моим посредником, приняв, от имени русского правительства, все церковный имущества, подлежавшие сдаче. Для получения его согласия потребовалось только отнестись к вопросу об исполнении Высочайшаго повеления с практической точки зрения, не настаивая на справедливости и законности этой меры и обнаружив заботу не только об исполнении служебного долга, но и по поводу тех неприятных для армянского духовенства последствий, которые явились бы печальным для них и для меня результатом упорного и действительного сопротивления. Выражения доброй воли, открытого подчинения я и не требовал, но настаивал лишь на том, чтобы армянское духовенство дало мне возможность, против его воли, отобрать все, что было нужно.
  >Комедия, которую мы затем разыграли, началась с того, что я, через несколько дней, отправился к архиепископу Нерсесу ио выразил удивление по поводу того, что он не едет в Одессу для совещания с врачами относительно какой-то застарелой его болезни. Ушел я от него лишь тогда, когда он определил день своего отезда, причем о монастырских имуществах мы не упоминали.
  После отезда архиепископа, А., вместе с чиновником моей канцелярии, начал обходить армянския церковные установления, где случайно всегда заставал казначея у открытой кассы. На предявленное требование сдать кассу и документы, казначей отвечал отказом и отходил в сторону. Тогда мои уполномоченные брали денежную книгу, в которой только что подведен был итог, находили лежавшие в порядке, пересчитанные, ценные бумаги и деньги, и тут же, в кассе, усматривали купчие, закладные и прочие интересовавшие их документы.
  В книге делалась надпись об отобрании всех поименованных ценностей по Высочайшему повелению, а казначей добавлял свой письменный протест по поводу учиненного насилия и тем самым удостоверял правильность цифр и счет описанных документов. Затем противники прощались и возвращались по домам.
  Так осуществилась в Кишиневе мера, вызвавшая во многих местах серьезные конфликты между светскими и духовными властями. Придуманная Плеве, в целях борьбы с революционными армянскими организациями, экспроприация церковных имуществ вызвала столь сильное брожение среди армян и оказалась так неудачна, что, вскоре после смерти министра, упомянутое Высочайшее повеление было отменено и все имущества возвращены по принадлежности.
  С Нерсесом мы остались приятелями, но так, впоследствии, ни разу в разговоре и не упомянули о том насилии, которое я проявил по отношению ко вверенному ему имуществу армянскаго духовенства.
  Кроме имуществ армяно-грегорианской церкви, в Бессарабии находятся обширные владения, принадлежащие заграничным монастырям, "преклоненным гробу Господню". Они состоят в землях и целых имениях, завещанных монастырям когда-то, в отдаленные времена, молдавскими князьями и магнатами, на помин души и на благотворительно-просветительные дела. Земли эти, в количестве, если не ошибаюсь, 200.000 десятин, были изяты из управления иностранных монахов русским правительством, которое учредило, по ведомству министерства земледелия и государственных имуществ, особое бессарабское управление имениями заграничных духовных установлений. Две части доходов с этих имений передавались по назначению, за границу, две предназначались на выполнение воли завещателя в местах нахождения имений, т.е. в Бессарабии, служа источником, из которого местные земские учреждения получали пособия для постройки школ и больниц, а одна пятая часть шла на расходы по управлению, центральному и местному. Благодаря быстрому росту арендных цен на землю и сравнительному порядку в эксплоатации имений, упомянутое правительственное мероприятие дало в некоторых отношениях удачные результаты: заграничные монастыри стали получать, от своих двух пятых частей, больше дохода, нежели ранее получали от целого; местное земство нашло неистощимый запас для субсидий на расширение своей деятельности, а в министерстве образовался, из остатков его пятой части, ежегодно растущий фонд.
  Хотя переход монастырских имений в казенное заведывание и повлек за собой значительное увеличение доходности земли, тем не менее, в частностях постановка управления на месте далеко не была совершенной. Около упомянутых 200.000 десятин постоянно возникали какие-то аферы довольно подозрительного свойства; многочисленный штат местных служащих постоянно изменялся, и все эти ревизоры, агрономы, контролеры, делопроизводители, надзиратели, лесничие не пользовались в Бессарабии хорошей славой. Начальников управления, в мое время, переменили, за 1,5 года, три раза, а одного из них даже совсем уволили от службы, после ревизии тайного советника Писарева, обнаружившего не мало странностей и подозрительных особенностей в приемах управления монастырскими имениями. Не будучи во всех подробностях знаком с этим делом, я ограничусь указанием на два, хорошо известные мне, факта. Первый относится к ведению лесного хозяйства и заключается в том, что в то время, как в Кишиневе цена дров стояла несколько выше 30 рублей за кубическую сажень, родные и знакомые служащих в управлении лиц получали такие же дрова по 18 рублей за сажень. Второй известный мне случай гораздо серьезнее; на него мне указал Писарев, а я проверил правильность его замечаний документально. Монастырския земли сдавались в аренду с торгов, по довольно строгим кондициям, и цены на них в последнее время были подняты, соперничавшими на торгах соседними крестьянами, до 16-22 рублей за десятину в год. Кондиции предоставляли управлению право, в случае несвоевременного взноса платежей, отбирать у арендаторов имение и сдавать его другому лицу, причем первые арендаторы оставались ответственными за сохранение первоначальной арендной цены и были обязаны уплачивать управлению, в случае более дешевой сдачи, всю разницу, вплоть до окончания срока аренды.
  Ревизор нашел ряд дел, в которых со стороны управления обнаружено было явное попустительство неаккуратным платежам арендаторов: им не делалось напоминаний, повесток о наступлении льготная срока им не посылалось. Был даже один случай отказа в приеме денег под предлогом праздничная дня. Льготный срок для взноса срочного платежа проходил, и тогда чины управления проявляли кипучую деятельность. В течение двух - трех дней заключался новый контракт, без торгов, с каким-нибудь аферистом, получавшим при этом значительную уступку в цене. Разница в платеже ежегодно довзыскивалась с первоначальных арендаторов, крестьян, которые, однако, нуждаясь в земле, продолжали, сверх того, уплачивать и всю первоначальную арендную сумму, но только не управлению, а новому арендатору. Благодаря такому остроумному изобретению и владелец ничего не терял, и управляющие были сыты.
  Интересно было бы проследить судьбу тех капиталов, которые сосредоточились в министерстве земледелия и государственных имуществ в виде остатков от расходов по управлению монастырскими имениями. Если они не подверглись утечке в виде пособий чинам центральноо управления, то это большая заслуга со стороны министра земледелия. Ручаюсь, что в министерстве внутренних дел сумели бы расписать эти капиталы, как следует.
  Раз же зашла речь об учреждениях министерства земледелия, следует упомянуть о бессарабском училище виноделия, находившемся в трех верстах от Кишинева, прекрасно оборудованном и стоившем казне больших денег. При нем, кроме директора, состояли: законоучитель и настоятель училищной церкви, преподаватели: химии, естественной истории, физики, почвоведения, плодоводства и ученияо машинах; кроме того, в училище служили: винодел, виноградарь, два лаборанта опытной станции и химической лаборатории, бухгалтер, письмоводитель, врач и фельдшер, а также значительный персонал низших служащих. Не было только в этом училище учеников, по крайней мере - я их не видел. Но если даже допустить, что в данном случае я несколько отступаю от истины и основаться на сведениях, сообщенных мне директором, во время посещения мною училища, то окажется, что число учеников к числу служащих относилось в то время, как 8 к 30-ти. Любопытно, что министр земледелия Ермолов меня же обвинил в неудовлетворительной постановке министерского училища, когда я собщил ему свое впечатление о полной бесполезности этого заведения: "Вы сами в этом виноваты", сказал он, - "не допуская приема евреев в училище; пусть только разрешат евреям учиться виноделию и училище немедленно наполнится". Последующее знакомство мое с питомником и плодовым садом еврейского колонизационного общества, о котором я раскажу своевременно, вполне подтвердило правильность заключения Ермолова.
  Бессарабское виноделие, дававшее населению губернии ежегодно около 12 миллионов ведер вина, страдало не столько от неудовлетворительной постановки специального образования и недостатка среди виноградарей и виноделов знаний и опыта, не столько даже от распространения филоксеры, с которой энергично и довольно успешно боролось местное земство, сколько от деятельности акцизного ведомства, успевшего уже, благодаря особым узаконениям, убить мелкое табаководство в губернии и занимавшееся с усердием, достойным лучшего дела, подрывом мелкого виноградного хозяйства в Бессарабии.
  Управление местными акцизными сборами, конечно, по обязанности службы, стремилось увеличить в Бессарабии число мест продажи и потребления казенной водки и, таким образом, являлось конкуррентом производителей виноградного вина. Заменяя, при помощи усиленного сбыта монопольки, легкое и веселое возбуждение, доставляемое виноградным соком, тяжелыми и мрачными галлюцинациями, вызываемыми нашей водкой, акцизники усматривали неблагоприятные для себя условия в дешевизне вина, которое, в качестве сельскохозяйственного продукта, не только было свободно от акциза, но и продавалось владельцами садов без выборки торговых документов. На эту-то последнюю привилегию садовладельцев и обращены были все усилия акцизного ведомства, а благодаря знакомым нам особенностям Бессарабии, борьба с садовладельцами велась под юдофобским флагом, Интерес фиска, столкнувшись с интересом местных виноделов, встретил на своем пути еврея, и дальнейшее направление деятельности акцизных чиновников получило, благодаря этому, вид борьбы с тем злом, которое обычно называют еврейской изворотливостью.
  Владельцы виноградников могут свободно и беспошлинно продавать вино из своих собственных садов, и, в таком случае, помещения, где продажа вин производится, не облагаются никакими сборами. Нашлись евреи, и даже в большом количестве, обзаводившиеся десятками-двумя виноградных лоз, которые они сажали на нескольких квадратных саженях земли, в городах и местечках, или же в тех немногочисленных имениях, которые были приобретены евреями еще по старому закону, становясь, таким образом, владельцами виноградников. Снабдив себя удостоверением какой-нибудь управы о принадлежности им виноградника, они затем преспокойно торговали вином из своих квартир. Хотя это вино покупалось ими на базаре, но метки на вино не положишь, и потому выходило так, что виноградная лоза в Бессарабии давала евреям больше вина, чем некогда в земле обетованной, где виноградную кисть, по библейскому преданию, с трудом несли два человека. Как ни старалось акцизное ведомство прекратить столь явное нарушение цели и смысла благоприятного для виноделов закона, но запретить евреям продажу вина оно не могло: дело было устроено чисто и по форме. Тогда взялись за него с другого конца. Было предпринято обширное исследование с целью доказать необходимость ограничительного толкования садовладельческих прав. Были собраны факты и цифры, доказывающие, что законодатель, в своем попечительстве о нуждах сельского хозяйства, жестоко обманут, и что льготный закон способствовал лишь развитию еврейской эксплуатации. Вооружившись обширным материалом, акцизное ведомство возбудило и довело до сената одно, незначительное само по себе, но принципиально важное, дело о торговле вином из собственного сада и добилось от сената разъяснения, что "хотя садовладельцы могут беспошлинно торговать вином из своих помещений, но для этого необходимо, чтобы помещения эти находились при их виноградных садах".
  В руках акцизного ведомства появилось давно желанное оружие. Свободная торговля вином по всей Бессарабии была бы фактически прекращена, если бы новое сенатское разъяснение получило повсюду применение Но лекарство оказалось опаснее самой болезни, и губернское начальство вступило по этому поводу в борьбу с управлением акцизными сборами, имея на то очень веские основания.
  Смысл внесенного сенатом новшества понять не трудно. По условиям хозяйства, под виноградные сады отводятся обыкновенно места, неудобные для земледелия: пригорки, скаты, освещенные солнцем, каменистые земли и т.п. Они разбросаны по всему земельному участку владельца, жилое помещение которого очень редко соприкасается с виноградником, настолько редко, что в моем контр-представлении министру финансов я насчитал таких помещений всего 70 на тысячу владений. Отсюда ясно, что сенат, направив свое решение против еврейских хитростей, на самом деле, конечно бессознательно, отменил действие важного для благосостояния края закона. Всего интереснее в данном случае то, что новая практика акцизного ведомства всего менее коснулась именно евреев, натыкавших свои виноградныя лозы большею частью около своих жилищ, и, наоборот, застала врасплох настоящих садовладельцев, которым предстояло отныне или строить около каждого клочка виноградника жилое помещение, или уничтожить виноградники, заведя новые вокруг своих жилищ.
  Это последнее обстоятельство придало мне бодрости, и я, не опасаясь упреков в покровительстве евреям, писал и телеграфировал министру финансов и даже включил жалобу на разорение края в свой всеподданнейший отчет. В результате последовала сначала отсрочка, а затем и отмена запрещения, грозившего окончательным торжеством водки над вином. Свои заметки о тех особенностях деятельности различных учреждений Бессарабии, которые показались мне достойными упоминания, я закончу описанием одного благотворительного установления, в котором я, по должности губернатора, занимал председательское место. Кстати, я отдохну от постоянного участия евреев в моих описаниях. Детский приют, о котором я хочу рассказать, не имел с евреями никакого соприкосновения.
  Кишиневский приют для девочек-сирот помещался в собственном, красивом и просторном доме. В нем воспитывалось семьдесят девочек разнаго возраста под попечительным управлением совета, в котором, кроме меня, заседали главныя должностныя лица губернскаго города. Совет собирался редко, и все обязанности его исполнялись директором приюта X., который называл приют своим созданием и детищем и в течение целого года втирал мне очки своим суетливым хвастовством и уверениями, что "пока Петр Петрович у дела, начальство может спокойно спать". Я уже собирался, осенью 1904 г., отправить в Петербург составленное X. обширное представление, в котором плодотворная деятельность Петра Петровича описывалась в самых радужных красках и настойчиво испрашивался для него чин действительнаго статского советника, когда жена моя, заведывавшая подобным приютом в Москве, обратила мое внимание на то, что содержание каждой пансионерки в Кишиневе стоить более 300 р. в год, при готовом помещении, и что девочки эти, по окончании курса, оказываются ни к чему непригодными. В Москве, при таких же условиях, ежегодное содержание пансионерки стоило 140 рублей, и результаты получались лучшие.
  Среди наших близких знакомых я встретил совершенно определенное убеждение относительно того, что в приюте дело ведется не безукоризненно, что расходы его можно было свободно сократить тысяч на пять в год, а также, из различных справок, убедился в правильности мнения относительно непригодности получаемого воспитанницами образования.
  Пришлось поневоле вникнуть в дело и заняться ревизией приютских книг. Просидев два дня в приюте, я обнаружил, что служащие в приюте получают не то жалованье, в котором расписываются, а значительно меньшее, а, главное, что пожертвования, собираемые с местных торговцев-благотворителей, не записываются никогда в книгу. Мука, уголь, дрова, материи, белье и обувь, за которые неоднократно выражались мною жертвователям благодарности, отсутствовали в совершенно чистой книге пожертвований, но аккуратно перечислялись в книге покупок, хотя не сразу, но постепенно, по мере необходимости в удовлетворены приюта поименованными предметами. Словом, если, по приблизительному подсчету, цифра 5.000 рублей, ассигнованнае на потери и прочеты общественным мнением, и оказывалась преувеличенной, то, во всяком случае, в наличности беспорядка сомневаться было невозможно.
  Мне было очень неприятно поднимать это дело, так как X - и занимали в Бессарабии прекрасное общественное положение. После Крупенских это была самая многочисленная семья: предстояли ссоры, обиды, и, как мне казалось, нельзя было в данном случае миновать обращения к суду. Однако, я решил собрать совет и доложить ему результаты моего исследования. В это время я уже готовился покинуть Кишинев. и мне очень не хотелось заваривать всю эту кашу, но поступить иначе я не считал себя в праве.
  Собравшемуся в полном составе совету я выяснил свое мнение о допущенных в приюте непорядках. Не называя и не обвиняя никого, я привел только вышеупомянутые факты и просил совет назначить подробную ревизию приютских дел. Директор краснел, горячился, заявил о своем выходе в отставку и старался обяснить замеченные упущения отчасти недосмотром, отчасти несовершенством счетоводства, благодаря которому пожертвования не показывались будто бы ни в приходе, ни в расходе, а являлись дополнением к проведенным по книгам затратам на содержание приюта. Это обяснение было совершенно невероятно и никого не убедило, хотя внешнее приличие по отношению к директору было соблюдено. Окончательное суждение о докладе было отложено, назначена была ревизия дел и счетов, а свой доклад я собственоручно записал для приложения к протоколу заседания.
  Месяцев через шесть после этого события, я прочел в Твери, в отделе газеты "о действиях правительства", сообщение о Высочайшем пожаловании директора приюта, X., чином действительного статского советника "за выдающияся отличия".
  

Глава Восьмая


Кишиневское общество. Обычаи. Нравы.
  
  Генерал Каульбарс, заменивший покойного графа Мусина-Пушкина в командовании войсками одесского округа, однажды, обедая у меня, рассказал, что 27 лет тому назад он был также приглашен обедать к губернатору Шебеко и уже подъехал к губернаторскому дому и даже видел, через освещенные окна, как гости садятся за стол, но попал на обед лишь с большим опозданием. Пролетка гостя завязла в грязи, перед самым губернаторским домом, а Каульбарс, как щеголовитый столичный офицер не решался слезть с пролетки и погрузить в невылазную грязь свои кавалерийские сапоги и рейтузы. Ему пришлось дождаться проезда мажары с двумя волами, которые и доставили гостя к губернаторскому подъезду.
  С тех пор Кишинев стал неузнаваем. Александровская улица, на которой стоит дом, где когда-то останавливался во время войны с Турцией Александр II и в котором генерал Каульбарс так неудачно пообедал, из окраинной стала центральной. К юго-западу от неё вырос за 25 лет новый городок, с красивыми постройками и прямыми улицами, обсаженными тополями и белой акацией. Дом дворянского пансиона, приют княгини Вяземской, здание второй женской гимназии, земский музей, новое здание губернского правления, реальное училище, первая мужская гимназия - не испортили бы вида и на улицах столицы. Широкие тротуары содержались в порядке, а середина улицы была замощена каменными плитками. На главном Александровском проспекте тротуары были настолько широки, что конка шла не по улице, а по краю полосы, отведенной для пешеходного движения.
  Две театральные залы, одна в Пушкинской аудитории, другая при Благородном собрании, давали возможность иметь в Кишиневе не только постоянную драматическую труппу, но и представлять помещение одесским и прочим гастролерам, никогда не обходившим нас при своих поездках по юго-западу России.
  Итак, 140.000 жителей, шесть казенных средних учебных заведений и столько же частных, два театра, несколько клубов, обширный городской сад с двумя ресторанами и отдельным участком, в котором помещалась открытая сцена для так называемаго "шантана", - все это показывало, что Кишинев - город не из последних, а, сравнительно с патриархально-скромным Тамбовом, он представлялся мне еще более значительными Один только недостаток мешал Кишиневу приобрести вполне красивый вид и примирить с летним пребыванием в городе тех, кто обязан поневоле переносить городскую жару и пыль, не имея возможности воспользоваться в летнее время чистым воздухом и прохладой морского берега или горного леса. Это слабое место Кишинева - недостаток воды, которой в реке Быке, как я уже упоминал, вовсе не имеется и которой из ключей, питающих городской водопроводу получается примерно 150.000 ведер в день, т.е. немногим более одного ведра на каждого жителя города, - на питье, на мытье и на случай пожарного бедствия.
  Я лично не страдал от жары, которую переношу легко, и часто летом хаживал пешком, около двух часов дня, в присутственные места, по пустынным улицам города, мимо домов с прикрытыми ставнями, сквозь которыя любопытствующие обывательницы Кишинева с удивлением смотрели на смелого и деятельного губернатора, не боящегося солнечного удара и занимающегося в то время, когда полуодетые кишиневские дамы, сидя у окон кушали дульчецы и запивали их холодной водой. Однако, известного рода привязанность к месту, где приходится жить и работать, и то губернаторское свойство, которое заставляет начальников губернии считать, что им до всего есть дело, не раз обращали мои мысли к вопросу о снабжении Кишинева водой.
  Когда я сидел на загородном кладбище, близ усыпальницы семьи Катаржи, откуда открывался чудесный вид на окутанный золотой пылью город, или ходил в другое, любимое мною, место для прогулок, в Дубинский сквер, из которая видны были отдаленные очертания Карпатских отрогов, я часто мечтал на маниловский манер, о том, как хорошо было бы провести в Кишинев воду из Двестра, за 18 верст, как преобразился бы в таком случае город и как приятно было бы иметь большие средства, чтобы пожертвовать городскому управлению на память о моем губернаторстве, необходимые для днестровского водопровода два миллиона рублей. Однако, "за неимением свободных остатков в потребном размере", я принужден был выказать свою заботу о городском водоснабжении более скромным образом, уничтожив обычай, согласно которому местная пожарная команда производила в жаркие дни свои упражнения перед моим помещением. Обыкновенно летом, по распоряжению полицмейстера, пожарные выстраивались перед губернаторским домом и обильно поливали из труб его крышу, стены, цветники и сад, после чего, действительно, наступала прохлада, и воздух вокруг дома становился чист и ароматен. Однако, прекращение такой расточительности по отношению к запасу городской воды произвело в городе настолько хорошее впечатление, что о потерянном комфорте жалеть не приходилось.
  Кишиневское общество представляло особенности, которые меня сначала несколько удивляли. С теми из них которые выражались в особом отношении к губернатору, я неустанно воевал и, к концу своего пребывания в Бессарабии, значительно содействовал усвоению кишиневским обществом той простой мысли, что губернатор, вне особого круга его служебных отношений, может являться в виде простого смертного. По понятиям многих, я должен был следовать в городе не иначе, как в экипаже, в сопровождении конных стражников, имея впереди полицмейстера; пешком ходить мне не полагалось, заходить в магазины что-нибудь купить являлось с моей стороны тяжким нарушением этикета. На штатский костюм, который я часто носил, кишиневцы, привыкшие к ряду военных губернаторов, смотрели сначала с удивлением. Осуждали и мою жену за то, что она, не зная местных обычаев, бывала в магазинах, выбирала там товары и уплачивала за них деньги. Оказалось, что дама, уважающая себя, могла только подехать к магазину в экипаже, куда приказчики должны были выносить ей образцы товаров. Выбрав все необходимое, покупательница не могла даже взять с собой своих покупок, которые присылались ей на дом. Кажется, хороший тон требовал, чтобы деньги за товар не уплачивались немедленно по его доставке, и, во всяком случае, считалось гораздо приличнее не платить по забору, нежели спешить с уплатой.
  Принято было в Кишиневе встречать губернаторскую чету у себя дома не иначе, как с особыми церемониями.
  До Раабена бессарабским губернатором долгое время был генерал Константинович, небогатый человек с простыми вкусами и привычками. Познакомившись с семьей одного богатого местного помещика, живущей в Кишиневе, Константиновичи, по русской привычке, отправились как-то вечером посидеть у новых знакомых, поговорить и выпить чашку чаю. Удивленный лакей ввел их в гостинную, затем послышалась беготня по корридорам, захлопали двери, зашуршали платья. Наконец, появились обрадованные, изумленные и разряженные хозяева дома, с сыновьями, одетыми во фраки; еще через час стали съезжаться спешно вызванные гости, а к тому времени, когда аккуратный Константинович стал прощаться, намереваясь отойти ко сну, загремела посуда, и многочисленные клубные лакеи принялись накрывать заказанный в клубном буфете парадный ужин.
  Как приятно было бы пообедать с веселыми, жизнерадостными бессарабцами на товарищеских началах, и как тяжелы такие обеды, когда присутствуешь на них в качестве губернатора! Не говоря уже о том, что губернаторский желудок представляется почему-то в глазах большинства "сшитым из семи овчин", как у попа русской пословицы, приходится за такими обедами сидеть одному, на почетном конце стола. Видя перед собой прекрасное вино, надо помнить, что между рюмкой и глотком её содержимого должен быть помещен ответный тост на цветистое приветствие хозяина. И, наконец, не надо забывать, что так же придется принимать гостей и у себя, если не желаешь прослыть скупым или нелюбезным.
  Я всеми способами старался внести в бессарабскую пышность немного калужской простоты. Избегая, по возможности, обильных угощений и стараясь показать, что общество для меня интереснее еды, я налегал лишь на бессарабские вина, действитедьно превосходные, если их пить на месте, и категорически заявлял, что никаких иностранных вин я не пью, считая их ниже местных во всех отношениях. Самолюбие уроженцев виноградной полосы было польщено признанием высоких качеств их родного продукта, и мне удалось почти совсем вывести из употребления иностранные вина на тех обедах, где я был главным гостем. Когда в торжественных случаях, подавалось шампанское, я все-таки наливал в свой бокал бессарабское вино и в этом случае не грешил притворством, так как шампанского я не переношу.
  Но оказываемое мною местному вину предпочтение привело к совершенно неожиданным последствиям. Стоило мне похвалить чьё-нибудь местное вино, как на другой день ко мне являлся посланный, заведующий подвалом, и, от имени польщенного хозяина, передавал ассортимента бутылок разных сортов вин, нередко почтенного возраста, с любезной запиской, приглашавшей меня попробовать образчики бессарабского виноделия. Отказаться было невозможно, отдаривать любезных знакомых я не мог, и потому решил, что всего лучше не проявлять по отношению к такого рода подаркам от доброго сердца излишней щепетильности. У меня был куплен собственный запас тщательно выбраннаго из лучших владельческих погребов вина, которые помещались в прекрасном подвале, с ходом из столовой. Я сам сортировал эти вина, вел им каталог, и скоро у меня образовался очень порядочный любительски винный погреб, из которого мы брали не менее 8 бутылок для ежедневного употребления.
  В продаже совсем нет хороших бессарабских вин. Происходить это от того, что помещики-садовладельцы продают обыкновенно весь свой урожай сырым через два месяца после сбора винограда, а оставленныя для себя бочки хранят, разливают и никогда не пускают в продажу. Такие хозяйские вина можно купить только по знакомству, и то с большим трудом, так как бессарабцы считают как будто неприличным продавать оставленные для себя запасы вина и стараются непременно раздарить все, чего не могут выпить сами.
  Общий характер кишиневского общества всего заметнее отражался на жизни первого местного клуба - Благороднаго собрания, которое не походило на обычные провинциальные клубы знакомых мне городов. Клуб этот был всегда полон, завсегдатади его собиралась около карточных столов уже с двух часов, расходясь зимой не ранее 3-4 часов ночи, а летом сидели и до 6-7 часов утра. О степени процветания этого учреждения можно судить по тому обстоятельству, что на ремонт одной только клубной кухни было при мне ассигновано собранием 36.000 руб., а десятипроцентное отчисление с карточного дохода, установленное во время войны в пользу Красного Креста, достигало тысячи рублей в месяц. Играли в Кишиневе очень бойко, и в такия игры, которыя заставляли меня осторожно пользоваться моим званием почетного члена. Я посещал клуб очень редко, чтобы не являться в роли явного попустителя азартной игры, борьбу с которой я предоставил всецело полицмейстеру.
  Бессарабцы замечательны, между прочим, тем, что они любят жить не на доходы, а на весь капитал. Таковы они и в карточной игре. Выиграть или проиграть в течении сезона сумму, равную всему состоянию, - для них ничего не значит. В мое время, один из местных мировых судей, Б., человек вовсе не особенно богатый, выиграл в кишиневском клубе, в течении двух недель, 60.000 рублей, а затем постепенно проиграл всю эту сумму в течение 2 месяцев. Многие проигрывались начисто и исчезали на время с общественного горизонта. Были среди членов клуба и профессионалы, - чтобы не сказать больше: один из них снимал перчатки с рук только во время игры, для того, как мне обяснили, чтобы сохранить чувствительность на концах пальцев во время метания карт.
  Не могу не упомянуть о том, что кишиневское общество обладало большой, даже излишней, терпимостью по отношению ко многим своим сочленам. Лица, дурная репутация которых была общепризнанной, принимались всюду и пользовались полнейшим общественным равноправием.
  Экспансивная натура южан-бессарабцев выражалась, между прочим, в частой перемене отношений между знакомыми и друзьями. Много раз я ставил невольно в неловкое положение людей, считавшихся между собою приятелями. Посадишь их рядом за столом, а они, оказывается, уже неделю, как перестали друг с другом разговаривать. Только успеешь запомнить, что те или другия лица поссорились между собою, как они опять оказываются приятелями. Объявление войны и заключение мира следовали одно за другим так быстро, что я положительно не успевал следить за переменой настроения и принужден был, перед приглашением гостей, как мужчин, так и дам, наводить справки у всеведущих лиц о состоянии, так сказать, общественного барометра. Обиды и ссоры, к счастию, оказывались пустыми, и серьезных последствий в течение большей части года оне не имели. Но был такой период, во время летней жары, доходившей иногда до 46? Р на солнце, когда ничтожные причины вызывали серьезные последствия. Общая нервность усиливалась в это время до чрезвычайности и принимала у разных лиц различные формы. Вице-губернатор Блок однажды летом настолько потерял самообладание, что хотел подавать прошение об отставке: ему показалось, что он не способен работать, что все идет у него плохо, что везде царствуют взятки и злоупотребления, что мы с ним напрасно трудимся. Он как будто предчувствовал катастрофу, общее крушение всего честного, хорошего и полезного, не спал по ночам и истерически плакал.
  Другие, вместо апатии, испытывали раздражительность и теряли самообладание; так, один околоточный надзиратель, в июле месяце 1903 года, в ответ на простое замечание начальника, ударил его по лицу и попал под суд. За столиками ресторана, в городском саду, бросали друг в друга бутылками, а иногда бывали и более серьезные последствия. Однажды, во время жары, застрелился на скамейке городского сада местный нотариус, а одна молодая особа, обедавшая с двумя кавалерами, ранила одного из них выстрелом из револьвера, вынутого ею из кармана своего соседа.
  Все описанные случаи сосредоточились на периоде исключительной летней жары. Когда она прошла, все вошло в норму, и только одна смерть и два судебные дела напоминали о власти, проявленной силами природы над человеческим духом.
  

Глава Девятая


Выезд с войсками в село Корнешты. Сопротивление властям 400 резешей. Восстановление порядка. Второй случай сопротивления крестьян законным требованиям власти.
  
  Пора, однако, оставить Кишинев и уделить место впечатлениям, вынесенным мной из поездок по губернии. Первая из этих поездок очень мне памятна. Она была предпринята мной неожиданно, поневоле, и в сопровождении роты солдат.
  В самом начале июля 1903 года, недели через две после вступления моего в должность бессарабскаго губернатора, я получил телеграмму белецкого исправника, извещавшаго о том, что в селении Корнештах, Белецкого уезда, население взбунтовалось и не только оказало сопротивление властям при описи имущества за долг частному владельцу Анушу, но силой отбило все, что было описано накануне. При этом, как заявлял исправник, судебный пристав получил удар по затылку, а он, исправник, и прочие полицейские чины, с трудом и опасностью, обнажив оружие, отступили в общественную избу, где находятся как бы в осадном положении. Телеграмма оканчивалась просьбой о высылке войск. Такие же телеграммы получили начальник жандармского управления и прокурор суда.
  Раздумывать было некогда, я решил ехать лично на место происшествия, и так как дело представлялось серьезным, то взял с собою роту солдат с двумя офицерами.
  Не зная того дела, результатом которого явилась опись имущества корнештских резешей, не зная молдаванского языка, на котором они только и говорили, и впервые, за время своей службы, обратившись к содействию войска, я чувствовал себя не совсем покойно и боялся наделать ошибок. Вместе с тем сознание ответственности и некоторой опасности, сопряженной с предстоящей задачей привести к повиновению закону около 400 человек, очевидно раздраженных и потерявших самообладание, вызывало тот подъем духа, который всегда ощущается при наступлении опасной минуты. Я решился действовать открыто, выставляя себя вперед, а войска держать в запасе, прибегнув к ним только в случае проявления со стороны резешей насильственных действий.
  Выехав вместе с прокурором и полковником Чернолусским с утренним поездом железной дороги, я приехал, часа через два, на станцию Корнешты, где меня встретили местный земский начальник с исправником.
  Резеши, по их словам были настроены враждебно и условились между собой не уступать начальству ни под каким видом.
  Расстояние от станции до села было версты две. Когда солдаты, выстроившись колонной, с примкнутыми штыками, двинулись по дороге в село, с окрестных пригорков, среди полной тишины, раздались женские крики и плач детей. Оказалось, что женщины и дети следили издалека за приходом поезда. Вскоре мы увидели их, бежавших в беспорядке по направлению к своим домам. Первое впечатление от экспедиции получилось довольно тяжелое.
  Как только рота вошла в село, я расположил её в нескольких сараях, составлявших отдельное гнездо, предложил офицерам позаботиться о приготовлении солдатского обеда и выдал фельдфебелю чай и сахар, взятые мной из Кишинева для улучшения солдатского пайка. Ни одного поселянина мы еще не видели: жизнь в той части села, которую мы заняли, казалось, вымерла.
  Оставив роту на месте, я пошел, вместе с сопровождавшими меня лицами, по кривым улицам Корнешт, к центру селения, где помещалась так называемая "Каза ди обща" - изба, отведенная для приезда должностных лиц. Недалеко от этой казы, примерно на расстоянии сотни шагов, стояла, молча и без движения, мрачная толпа - все четырехсотенное мужское население деревни.
  Не приступая к переговорам с народом, я расположился на виду у всех, у входа в наше помещение, и приступил к изучению дела, к счастью, оказавшаяся у повереннаго Ануша в копиях главнейших бумаг.
  Выяснилось, что резеши, по постановлению суда, вошедшему в силу лет шесть тому назад, были обязаны уплатить Анушу 20.000 рублей за отошедший к ним лес. Владелец сначала простил ответчикам судебные издержки и проценты за все прошедшее время, а затем вошел с ними в новое соглашение, по которому он отказался от половины присужденной суммы с тем, чтобы 10.000 рублей были уплачены ему немедленно. Не получив от должников ни копейки, он приступил ко взысканию, обратив его на землю резешей, которая и была приобретена на торгах, при окружном суде, каким-то аферистом, в количестве 1.000 десятин из общего числа 1.300 десятин, составлявших все владение ответчиков.
  Резеши увидели, что лишаются почти всего состояния, и обжаловали торговое производство в палату, которая отменила торги. В свою очередь покупщик обжаловал сенату решение палаты, а поверенный владельца, не дождавшись окончания процесса и получив из дела исполнительный лист, стал продавать движимость должников через судебного пристава.
  Резеши, взволнованные затянувшимся процессом по поводу проданной земли и неуверенные в том, что сенат оставит в силе решение палаты, сочли действия пристава неправильными, признав их за вторичное взыскание той же суммы. Как это часто бывает, взрыв последовал не по поводу главного обстоятельства - продажи их земли за бесценок, а по поводу описанных коров и носильного платья.
  Взыскать деньги по исполнительному листу представлялось для меня обязательными С другой стороны, я понимал, что продажа земли, очевидно, будет признана сенатом неправильной, и что резеши не будут разорены. С таким убеждением я пошел к сходу, не позволив никому из должностных лиц меня сопровождать.
  Подойдя к толпе и поздоровавшись с собравшимися, я заметил в настроении резешей неприятные признаки: лица их были мрачны, и только стоявшие в первых рядах ответили на мое приветствие, да и то как-то неохотно. Когда же я спросил о том, что у них произошло накануне и каким образом они решились оказать сопротивление властям, поднялся оглушительный крик, среди которого нельзя было разобрать ни одного слова, тем более, что отдельные русские слова тонули в общем говоре на молдаванском наречий.
  Вскоре я очутился в центре толпы, окруженный как бы широким живым кольцом. Стоявшие сзади напирали на передних, которые стеснили меня настолько, что мне трудно было двигаться. Перед собой я видел только несколько бледных лиц, с горящими глазами, с судорожно подергивающимися губами; то были вожаки - наиболее возбужденные, - которые под влиянием сознания ответственности перед руководимой ими толпой, а отчасти, может быть, из страха за свою судьбу, все более и более теряли душевное равновесие; нельзя было терять времени - приходилось начинать действовать самому, во избежание опасных последствий.
  Я вынул из кармана сигару и, обратившись к самому отчаянному крикуну, знаками показал, что я прошу дать мне огня. Он несколько опешил, постоял одну секунду в раздумьи, но затем обернувшись к соседям, занял у одного из них спичечную коробку, и после нескольких неудачных попыток зажечь огонь, поднес мне горящую спичку, предварительно растолкав стеснивших нас ближайших соседей. Закурив, я обратился к другому из замеченных мной главарей и попросил его достать мне стул. Пока бегали за стулом, прошло несколько минут; пришлось растолкать толпу, внимание которой сосредотчилось на новых впечатлениях; крики постепенно затихли, круг в центре несколько расширился и я получил некоторую свободу движений. Когда стул принесли, я поставил его перед собой и, опершись на его спинку, не теряя времени потребовал указать мне двоих, могущих переводить мои слова. Переводчики нашлись и передали сходу мою первую просьбу - не кричать и дать мне высказать, для чего я к ним приехал. Кстати упомяну, что в это время я увидел около себя нашего прокурор и начальника жандармского управления, полковника Чарнолусского, которые, безпокоясь, как я думаю, за мою безопасность, не захотели остаться безучастными свидетелями происходящей сцены.
  Я начал говорить совсем не о том, чего ждали собравшиеся резеши. Желая постепенно овладеть их вниманием и не вызывать пока ответов с их стороны, я стал рассказывать им о судьбе проданной на торгах земли, о решении судебной палаты, отменившей эту продажу, и о том, что никакия старания мои не могли бы предотвратить их разорения, если бы судебное решение подтвердило права лица, купившего за гроши чуть ли не всю их земельную собственность. Сопоставив действительную цену тысячи десятин проданной земли (около 300.000 р.) с цифрой 12.000 руб., за которую эта земля была приобретена на торгах, я в самых сильных выражениях стал упрекать резешей, а в особенности их поверенных и вожаков, в беспечности и полном забвении интересов не только их собственных, но и их потомства. Истощив по этому поводу весь запас укоризны и даже глумления, на которые я был способен, я перешел к рассуждению о том, что губернатор является ответственным перед Государем за такия действия, которые клонятся к разорению 400 крестьянских семейств, и что я не могу допустить, чтобы резеши, по своему упрямству и по глупости своих уполномоченных, потеряли все состояние и обратились в нищих. Поэтому я предупредил слушателей, что, во-первых, я немедленно донесу сенату о положении дела, а затем, заявил я, что если бы сенат решил дело не в их пользу, то я буду всеподданнейше докладывать Его Величеству о возмутительной расточительности резешей и о том, что необходимо пересмотреть их дело по Высочайшему повелению, если не в их интересах, то ради их жен и детей.
  Чем больше я расточал упреков по адресу присутствующих, тем веселее делались их лица, и вскоре оказалось возможным перейти к вопросу о взыскании долга.
  Все еще не упоминая о происшедших накануне бепорядках, я объявил резешам, что изучение дела привело меня к убеждению не только в законности, но и в неотложности взыскания с них 10.000 р. У судебного пристава в руках, сказал я, исполнительный лист, по которому уплата должна последовать неукоснительно, а моя обязанность наблюсти за тем, чтобы взыскание было произведено немедленно и беспрепятственно.
  Возражений против правильности иска никто из резешей не заявил. Началась торговля о сроках платежа и в нее втянули поверенного Ануша, готовившегося уже отложить взыскание. Но я восстал против этого, решительно заявив, что выезд губернатора не шутка и что я уеду только после того, как деньги будуть уплачены до копейки, предлагая судебному приставу в противном случае описать в моем присутствии, и увезти в уездный город для хранения, движимое имущество на сумму, равную долгу.
  После этого очень определенного заявления я назначил перерыв занятий, так как устал говорить. Кроме того надо было дать время сходу одуматься, а всем нам подкрепиться пищей, так как мы с утра ничего еще не ели.
  Все мы отправились обратно к станции железной дороги, близ которой жил земский начальнику жена которого очень любезно взяла на себя нелегкий труд накормить и приютить 8 человек нежданных гостей. Впервые попробовав бессарабские кушанья - заму с мамалыгой и брынзой, я хотел снова ехать в село, но сведения, полученные исправником, заставили нас отложить всякого рода действия до следующего дня. Оказалось, что среди резешей происходит внутренняя борьба и что большинство начинает восставать против недавних своих руководителей, склоняясь к повиновению и мирному окончанию дела. К тому же наступил вечер и все мы устали чрезвычайно.
  Когда, рано утром следующаго дня, я, навестив предварительно солдат, хотел идти в "казу ди обща", волостной старшина сообщил мне, что резеши послали в город за деньгами своих уполномоченных, дав им доверенность на сдачу в аренду 300 десятин земли на шестилетний срок, с тем, чтобы арендатор уплатил за все время сразу требуемую сумму. Известие было приятное и, хотя проектируемая сделка не могла быть выгодна для резешей, но я утешал себя тем, что аренда все же лучше продажи, и, кроме того, вспоминал о сделанной помещиком щедрой уступке.
  Придя на прежнее место, я застал там весь сход, встретивший меня хлебом-солью. Во главе собравшейся толпы поселян стояли новые лица, а вчерашние крикуны хотя и присутствовали тут же, но уже значительно присмирели.
  Хлеба-соли я не принял, сказав, что теперь не до того, а что нужно приступ

Категория: Книги | Добавил: Armush (25.11.2012)
Просмотров: 124 | Рейтинг: 0.0/0
Всего комментариев: 0
Имя *:
Email *:
Код *:
Форма входа