Главная » Книги

Юшкевич Семен Соломонович - Король, Страница 2

Юшкевич Семен Соломонович - Король


1 2 3 4 5

stify">   Этель. Все-таки можно отдать шляпу и палку...
   Гросман. Зачем ты пристаешь к нему? Не хочет - и не надо.
   Этель (робко). Сказать правду, Яша, я этого не ожидала от тебя. Это не идет к тебе. Ты образованный человек, ты доктор...
   Розенов (прерывает ее). А я от вас не ожидал таких действий.
   Гросман (сердито). Каких действий?
   Этель. Ну вот уже и мы виноваты. Я так и знала, что ты это скажешь. Яков, ты ведь меня называешь мамой. Будь со мной как с матерью. Душа ведь болит и за тебя и за нее.
   Розенов. Почему же вы ей позволили остаться здесь?
   Гросман. Не задавай нам вопросов, и мы тебе не будем задавать. Я не хочу ничего знать. Я выдал ее за тебя и отсчитал тридцать тысяч рублей. Я устроил такую свадьбу, которую будут помнить в городе двадцать лет. А дальше не мое дело. Вот это я хотел сказать тебе. Делайте что хотите, но меня оставьте в покое.
   Этель. Дорогой Яша, помирись с ней. Она ведь молодая женщина. Выросла в нежности, все ей прислуживали. Пойди к ней...
   Розенов. Но разве я поссорился с ней? Вам надо вникнуть в нашу жизнь. Женя очень странная женщина. (Расстегнул пальто. Ходит по комнате.) Я не понимаю ее. То она запиралась в своей комнате, и по целым неделям ее нельзя было выманить оттуда. Ведь это невозможно. Подумайте, жена, которую муж по неделям не видит. Я сам несколько раз собирался поговорить с вами. Иногда она начинала швырять деньгами. Что же это такое? Тесть, вы ведь знаете, что деньги не падают с неба. Ведь если бросать деньги направо и налево, как она, бывало, делает, то не только моей практики - и ваших тридцати тысяч не хватит, но можно и Блейхредера* разорить.
   Гросман. Вот я и прав, когда говорю, что не хочу знать ваших дел.
   Розенов. Войдите же в мое положение. Я тяжелым трудом зарабатываю деньги, и мой труд топчут ногами. Со мной разговаривают как с мужиком, меня упрекают в мещанстве, в скупости. Позвольте, кажется, я окончил университет и могу знать цену всем этим возвышенным разговорам о мещанстве, об идеале. Вправе ли я желать, чтобы в моем доме было тихо? Подумайте же, тесть. Бросила детей... На что это похоже? Хорошо еще, что моя мать согласилась присмотреть за домом и что нас не бросила... эта добрая бонна. Теперь нужно бояться, чтобы скандал этот не огласился.
   Этель. Хорошо, я пойду к ней. Только, Яков... ты ведь тоже неправ. Машенька, пойди к себе. Мне надо поговорить о том, чего девушке нельзя знать и слушать.
   Маша. Не хочу.
   Розенов. Пожалуйста, пожалуйста, мама, без интимностей. Все остальное - наше дело, и я никому не позволю вмешиваться...
   Этель (покорно). Хорошо, не буду вмешиваться... Только ты, Яков, должен уступить ей. Ты должен. Ты старший, а старший всегда умнее и уступает.
   Гросман (со скучающим лицом). А мне пора. Устраивайтесь как знаете. (Подает руку Розенову.)
   Розенов. Прощайте, тесть.
   Женя (показывается в дверях кабинета). Мама, я не хочу, чтобы ты с ним разговаривала. Выгони его. Не хочу знать ни его, ни его детей, ни его родственников! Его мать, когда приходит, изводит меня.
   Розенов. Женя, Женя, постыдись же...
   Женя (у дверей). Не хочу стыдиться. Начни ты первым. Ты врач и стал биржевиком. А я не хочу жить с биржевиком.
   Розенов (обращаясь к старикам). Что вы скажете о ней? Вот такие сцены происходят у нас ежедневно.
   Гросман (с досадой). Оставьте вы меня все в покое... (Быстро уходит.)
   Маша (с иронией). А полгорода завидуют нашему счастью. (Выходит.)
   Этель. Женечка, прошу тебя. Послушай свою старую мать.
   Женя. Пусть он уйдет... Вы еще не знаете его. На словах он всегда выйдет правым. Нужно его увидеть дома. Это зверь. Он уже угрожал мне кулаками. Да-да, кулаками. За кого вы меня выдали? (Истерично заплакала.) Служанку мою сделал своей любовницей.
   Этель. Женечка, Женечка...
   Розенов (в гневе). С каким удовольствием я бы убил тебя. Притворщица!.. Шарлотта Корде!..* Несчастен тот, кто решается жениться на богатой девушке из простого грубого дома.
   Этель (обняв Женю). Кто грубый? Чтоб у тебя язык отнялся! Скажите пожалуйста! Его просили жениться на ней! От тебя ведь, как от пиявки, нельзя было отвязаться, когда ты ее увидел. Грубого дома! А ты из какой семьи? Твой отец был лавочником, - пусть честным, но твоя мать? Ведь весь город знает, что она подожгла свой дом. Бессовестный! Он еще учился в университете! Взять такую нежную девушку и замучить ее. Ты со мной поговори. На чьи деньги ты грязь свою обмыл?...
   Розенов (вне себя). Сама ты бессовестная! Не смей так разговаривать со мной... (Готов броситься на нее.)
   Женя (вскрикнула). Вон, вон!..
   Александр (быстро входит. Он в черной косоворотке, подпоясан шнурком). Что тут за крик? Как вам не стыдно? Яков, Женя!
  

Занавес

ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ

Окраина. Низенькое одноэтажное строение. Слева уголок улицы - темный, неприветливый. Смутное очертание руин. Из тьмы выплывают тени людей и исчезают. Далеко на небе застыл тонкий рог луны. Силуэт мельницы и ее трубы отчетливо выделяются и как бы царят здесь. Поверх руин справа и далеко дом Гросмана. Окна освещены. Вся картина мрачная, тяжелая. Квартира Эрша. Небольшая комната с одной дверью направо в кухоньку. Слева длинный портняжеский стол. Эрш в очках, разложив на столе шубу, стоя работает. В правом углу сапожник Шмиль прилаживает подметку к башмаку. Перед ним низенький столик, покрытый кожей. На столике сапожный инструмент. Недалеко от Эрша на скамеечке сидит Бегя и клеит коробочки. Жена Эрша, Роза, высокая старуха с пергаментным лицом, в цветной косынке, вяжет чулок. Посреди комнатки стол, за которым сидит старший сын Эрша Мирон и ужинает. Комната освещается двумя лампами. Одна висит на стене над Эршем, другая, маленькая, на кожаном столе Шмиля. Остальная обстановку жалкая. На полу сор. Чувствуется теснота, спертый воздух и труд. Два оконца заклеены бумагой; оба выходят на улицу.

  
   Эрш (режет ножницами). Такого времени я не запомню. Вот тебе и время. Чтобы еврей шел против еврея Этого никогда не было. Бывало, случится, рабочий поспорит с хозяином. Так поспорит. Чем же кончалось? Хозяин выгонял рабочего, и был конец, и было тихо...
   Мирон (ест). Это время уже не вернется.
   Бетя. Сварила я хороший клейстер. Придется-таки его выбросить. Я его слишком рано сняла с огня.
   Роза (почесала спицей в висках). Когда вы все летите... Что такое? Горит? Нигде не горит. Сделала бы медленно - не пропал бы материал.
   Бетя. А ты хочешь отдыхать? Я тоже хочу. Может быть, меня колет во всех местах от сидения. Наработалась как хорошая лошадь за целый день - пусть хоть вечер будет моим. Нет, вечер есть у господ... Разве у меня не такая же душа, как у них? Но нет. Работай и работай.
   Роза. В твои годы я работала двадцать четыре часа в день. Раскричалась!..
   Бетя. Ты много выиграла от этого. Посмотри-ка, в каких палатах ты живешь. Отложила тысячи на старость. Отец не работает, мы не мучимся, ты сохранила здоровье и совсем не кашляешь часами по ночам. Не говори глупостей. Ты и теперь живешь, только чтобы служить... этим зверям.
   Роза. Что правда, то правда. Кашель таки добивает меня, но я не жалуюсь.
   Бетя. Всякий знает, что ты выжила из ума. Стану еще тратить время на разговоры с тобой. (Выходит и уносит кастрюльку с клейстером.)
   Роза (качает головой). Вот и разговаривай с ними. Я сумасшедшая!.. Почему не они? Если я не ненавижу город и богачей и не кричу, что их нужно уничтожить, то меня нужно выкинуть в сорный ящик.
   Эрш. Зачем эти пустые разговоры? Дай работать спокойно. Богатый должен быть богатым, а бедный - бедным. Возьми, Роза, парусину и намочи ее. (Достает из шкафчика парусину.) Так должно быть. Сколько мир существует - так было. И больше не о чем говорить. Есть сильные звери и есть слабые животные.
   Роза. Дай уже парусину. Я едва на ногах держусь.
   Замученные руки, умирающие ноги и яма перед глазами.
   Им жалко? Есть большой сын, но он ест. Возьми ты парусину и намочи. Разве для моих рук выжать из нее воду?
   Мирон. Вот покушаю и сделаю.
   Шмиль (говорит в нос). Сядьте же, Роза. Что вы всегда торопитесь? Говорят же вам, что сделают.
   Роза. А я не хочу. У нас разве их сердца? Мне ведь его жалко. Каждой косточки Мирона мне жалко. Вот мой Михель еще в солдатах. Оторвали бедненького от жены, от детей. Война уже кончилась, а он все еще где-то пропадает. Жена и дети умирают с голоду, лежат на наших плечах. А кто плачет по ночам? Мать!.. Они могут быть только... демократами...
   Бетя (возвращается). Теперь клейстер хорош. Если меня не будут отрывать от работы, то я через два часа кончу. Который час? (Садится.) Спина ноет так, что не могу и разогнуться.
   Роза. Но я все-таки не могу тебе помочь. Я не понимаю этой работы. И руки дрожат. Возьму картон в руки и так его верчу, и так, - что я могу понять?
   Бетя. Тебя никто не просит.
   Эрш. Ну иди же. Ты только намочи парусину, а я ее уже сам выжму.
  

Роза медленно, шаркая, выходит.

  
   Бетя (работает). Сегодня забастовали на чайной и на пробочном заводе. Хотела бы знать, когда уже это начнется и у нас? Никогда не начнется. Разве наши девушки люди? Это скот. Кажется, я раньше поседею, чем наши сделаются сознательными.
   Эрш. Попросил бы тебя не рассказывать о забастовках. Не хочу слушать в моем доме о забастовках. Они у меня уже вот где сидят. Пусть делают что хотят, лишь бы я не знал этого. Ты смеешься, Мирон? Работаешь и умираешь с голоду, но что будет, когда и работать перестанете? Спасибо Гросману за шубу. Мы еще им только и держимся.
   Мирон. Перестань, отец. Дай ей рассказать. Ты уже пожил, а мы только начинаем... Разве речь идет только о нас, о ней, о тебе или обо мне? Речь идет обо всем рабочем классе, о счастье всего народа. Разве ты не видишь и не понимаешь, что кругом происходит? (Продолжает есть.)
   Эрш. Понимаешь? Понимаю!.. У меня еще столько ума, сколько у тебя. Ну а если я боюсь? Кого я боюсь? Я боюсь чертей. Все это пахнет чертями. Кто-кто, а евреи заплатят-таки кровью за эти забастовки, за эти революции... Их-то бросят на костер... А твоя жизнь не в опасности?.. Я ведь из-за тебя по ночам не сплю...
   Мирон. Убивают же других. Чем я дороже? Зато отдам жизнь за рабочий класс.
   Эрш. Так я пойду танцевать, что за рабочий класс. Ты хорошо сказал. А что вернет мне за сына рабочий класс? Я ему плюну своей кровью в лицо. Что вернет? Его кости? Но если бы ты шел своим путем, как шел я, то ты не братался бы с русскими, зарабатывал, и было бы хорошо и тебе и нам.
   Шмиль. Ай-ай-ай, Эрш! Вот тут уже вы говорите криво. Вы прошлись, как хромой.
   Мирон (встает). В нашей борьбе нет ни русских, ни евреев, а есть рабочие и эксплуататоры.
   Эрш (Шмилю). Что значит - криво, Шмиль? Покажите не криво. Мы разве не работали, не мучились и не мучаемся? Но покажите, когда это было, чтобы мы братались с русскими? Вы братались когда-нибудь с русскими? Слава богу, прожили больше пятидесяти лет и никогда с русскими дел не имели. Действительно, мы покупаем материал у русских или они у нас, живем иногда соседями, говорим им здравствуйте или прощайте, но это ведь не связь? Они живут отдельно и мы отдельно. Что же вы говорите, Шмиль? Ведь вы человек в летах. Может быть, вам еще нравится, что евреи борются с евреями? Что? Конечно, разве есть лучше дело, как сделать нищим богатого еврея? Я не понимаю, кто из нас сумасшедший. А сговариваться с русскими рабочими против еврея тоже хорошо? Это ведь опрокинутый свет! Теперь спрошу вас, что бы вы, Шмиль, сделали на месте Гросмана?
   Шмиль. Я бы себя высек.
   Эрш (с досадой). Ну вы ведь известный сумасшедший. С вами ведь нельзя разговаривать по-человечески. (Мирону.) Вот я просил за тебя господина Гросмана. Он даже ответить мне не хотел. Он даже от гнева затрясся, когда услышал твое имя. Хорошо ли это, Мирон? Одного заказчика имею, и того ты должен прогнать.
   Мирон. Зачем же ты просил? Ты ведь должен знать, что это не люди, а звери. Кто задавил всех нас? Они! Кто сделал всех нас забитыми, испуганными, кто сотни лет высасывал из нас мозг и кровь? Они!.. Ты ведь должен это знать.
   Эрш. Если сказать правду, то хозяин и не может быть другим.
   Мирон. Мы их выучим, отец. Прошли уже те времена, когда можно было ни за что избивать рабочего, выбрасывать его на улицу, отправлять его в тюрьму, когда хозяину этого хотелось. Нет-нет, отец, я не хотел бы теперь быть на месте Гросмана. Хорошо уже этому магнату, когда приходится подкупать своих рабочих, льстить одним, спаивать других... Но это ему даром не пройдет. Он льет керосин на огонь.
   Эрш. Слышите, Шмиль? Он не хотел бы быть на месте Гросмана? А на твоем месте тебе лучше? Вот он бросит мельницу и уедет в Европу. Что вы тогда запоете? Вы уже и теперь от забастовки ходите с высунутыми языками, а что будет, если он уедет? Вы начнете падать, как мухи...
  

Роза входит и с оханьем садится; вяжет чулок.

  
   Мирон (смеясь). Гросман уже пытался напугать тебя, а через тебя и нас. Понимаем его штуки!.. Он так же может уехать в Европу, как ты можешь уехать. (Встает.) Ну я ухожу. Я вернусь с товарищами. Нам нужно переговорить о деле.
   Роза. Что? Опять? Разбойник!.. Что же ты с нами делаешь? Не хочу я этого. (Кашляет.) Не допущу. Скажи, чтобы я ради тебя влезла в горящую печь, - влезу, как теперь ночь на земле. Но этого - нет!..
   Шмиль. Ай-ай-ай, Роза! Что же вы не даете расти молодому? Мир ведь должен двигаться.
   Мирон. Ты, мать, не вмешивайся.
   Эрш. И я бы тебя тоже попросил, Мирон, - не надо! Пусть будет не надо! Отец просит. Сделай удовольствие отцу. Не заслужил я у тебя, чтобы ты мне уступил?
   Мирон (сердится). Что же? Посадить свою голову на ваши плечи? Не проси меня, я делаюсь злым. Когда оглядываюсь на то, что теперь происходит, то думаю, как хорошо было бы без стариков и всего хлама, который мешает нам.
   Шмиль (смеется). Мне хочется что-то сказать, но я скажу после. Веселее, Мирон!.. Не робей!..
   Эрш (Розе, печально). Мы, Роза, давно должны были умереть.
   Бетя. Вы лишь теперь вспомнили об этом.
  

Мирон надевает шапку и выходит.

  
   Роза (Шмилю). Вам назло этого не будет. Я сижу тут и все вижу, что делается в мире. Пусть делается. Я с места не тронусь...
  

Входит соседка, старушка Чарна. Медленно передвигается, задыхается и дрожит, словно от холода.

  
   Чарна. Морозик, морозик! Что-то холодно моим костям. (Кутается в тряпье.) Скажите, пожалуйста, найду я у вас стакан чаю? Что-то рано начались морозы, а дома ничего нет. Таки ничего нет, и конец. Таки нет, что можно делать?
   Роза. Вот Эрш кончит, и я пошлю Бетю заварить чай.
   Чарна. Ай, спасибо вам. Горячий стакан чаю! Стакан горячего чаю! Согрею свои кости.
   Шмиль. Что слышно о вашем зяте? Уже получили письмо?
   Чарна. Что? Болезни мы получили. Кто говорит о письмах? Надо говорить о дочери и о детях. А он здесь был шарлатаном и там им остался.
   Шмиль. Но зато он в Америке.
   Роза. Большое счастье, что в Америке. Америка уже перестала быть Америкой. Можно уже вычеркнуть Америку. Муж Песи не вернулся оттуда? А муж Бейлы? Танцуют евреи кадриль! Пара туда, пара назад...
   Чарна (как сквозь сон). Не понимаю, зачем живу? Смотрю наверх и спрашиваю. Никакого ответа. Если я ничего не понимаю, то меня надо убрать, так я думаю. Что-то летит перед глазами. Блестят ножи. Что-то прыгает, танцует, кричит, и я кричу, и вокруг меня кричат. Сумасшедший мир. Найду я у вас стакан чаю?
   Роза. Я ведь вам сказала, вот Эрш кончит работу...
   Чарна. Да-да, вы сказали... Да-да, вы обещали...
   Шмиль. Надо сказать, как молодые говорят: если бы смерть задавила богатых и провалился бы вот этот проклятый город, то Чарна сидела бы теперь у себя в хорошей комнате, и на столе у нее уже кипел бы самовар - вот такой самовар.
   Бетя. Почему только богатых и один город?.. Все города пусть молния сожжет. А богатые? Они все еще думают, что только богатые виновны. Загляните в книжку, и вы узнаете. Есть еще другие, и еще другие, и еще другие...
   Роза. Хочу, чтобы она замолчала, Эрш!.. Ты, длинная лошадь, молчи! Не твое дело!..
   Бетя (смеется). Мы никого не боимся.
   Роза (сердится). Одер! У тебя ведь капли крови нет в жилах, а тоже вылезаешь вперед. Что? Смеешься? А желчью? Что же ты молчишь, Эрш! Хороший отец! Доведешь ты своих детей до каторги этим молчанием.
   Эрш. Что же я могу сделать?
   Роза. Что? Он еще спрашивает. Дерись с ней. Возьми палку, веник, утюг и бей ее по голове. Говорю вам раз навсегда: хочу голодать, мучиться, кряхтеть и ничего не имею против этого. Люблю богатых и почитаю их, и ничего вы со мной не сделаете...
   Шмиль. Ай-ай-ай, Роза!.. Чем же это набита ваша голова?
   Роза. А вы, Шмиль, молчите. Вы ведь известный сумасшедший. Кто говорит? Разве вы магнат, или солдаты вас защищают, что вы суетесь? Вбивайте гвоздики в подметки, пойте свои сапожничьи песенки и лежите в земле.
   Бетя. Почему же ему не говорить, когда теперь уже стены говорят. Мы, рабочие, знаем одно: все наше. Мы хозяева, а не эти живодеры-богачи и другие, и еще другие...
   Роза, Что же ты молчишь, Эрш? Разве это девушка? Это же черт. Посмотри-ка на ее глаза. Они блестят как у разбойника. Она ведь может зарезать человека.
   Бетя (рассмеялась). Пусть только меня рассердят, и я еще хуже сделаю. Со мной нельзя шутить... Ведь это сердце бьется... за правду, за справедливость!.. И горит в нем такая ненависть!..
   Роза. Эрш! Ты не возьмешь ее за косы?
   Бетя. Попробуй только!..
  

Входит рабочий Давидка.

  
   Давидка. Добрый вечер, Эрш. Добрый вечер. Говорят, что сегодня у вас опять соберутся?
   Эрш. Я не их сторож и ничего не знаю. (Снял очки, отложил работу.) Бетя, пойди завари чай.
  

Бетя берет чайник и выходит.

  
   Давидка (сел, потирает лоб). Голова идет кругом. Затеяли забастовку, а ты голодай. А зачем забастовали? Получали до рубля в день. Ну так получали... А сколько же надо? Двадцать?
   Чарна (как со сна). Что - забастовка? Что значит - забастовка?
   Давидка (быстро повернулся к ней). Уже, значит. Черт их знает, почему они поднялись. Я с первой минуты не хотел, но идите-ка против них. И кто виноват? Все ваш Мирон, Эрш. Рабочий класс туда, эксплуатация сюда, а я пока голодай. Такой грубый простой человек, как я, который не может сосчитать, сколько два и два, должен знать, что эти слова означают. Будто у меня нет других забот в голове.
   Роза. Вот это человек.
   Давидка. А то что же? Лошадь? Я не стыжусь, я простой человек. Дайте мне мой рубль, и конец. Вот у меня жена и полная комната детей. Кто я теперь? Никто. Вчера был человеком, а сегодня - нищий. Зачем мне это?
   Роза. Конечно. Рубль в день составляет шесть в неделю. И если не быть шарлатаном, не пить и не играть на бильярде, то можно еще прожить как-нибудь.
   Давидка. Между нами говоря, это, положим, не много. Ай, что вы говорите. Как мы живем? Мы ведь с женой только во сне кушаем. Вот видите, это моя самая лучшая рубаха. Другой нет. Держимся долгами. Должен лавочнику, хозяину за квартиру, сапожнику. Где же поместится забастовка? Хотите, чтобы я бастовал, возьми вас черт, - дайте помощь. Что же вы выдаете на такую семью, как моя, пятьдесят копеек в день!
   Шмиль. Скажите спасибо за это.
   Давидка. Скажите вы спасибо!.. Хороший совет вы мне подали. От него таки можно хлеб кушать. На пятьдесят копеек ведь лучше уже купить веревку для всех... Дети ищут корок в корыте для свиней... Забыл вам сказать. Ведь моего маленького чуть собака не съела. Подбе-жала собака и стала его грызть. Что, собака кушать не хочет?
   Шмиль. Так посадите ее за стол и кушайте в компании.
   Чарна. А я собираю кости в сметье и варю из них суп.
   Давидка. Вы смеетесь надо мной? Я ведь кровью говорю. Разве я могу бороться с Гросманом? Посмотрите на меня! Живой мертвец, конченый человек. И я борец? А другие лучше меня? Кто же борцы? Что стоит Гросману раздавить нас, как червей?
   Роза. Он и раздавит. Вот пусть мой Эрш скажет себе: довольно работать. Давайте, портные, сделаем забастовку...
   Шмиль (прерывает ее). Это не было бы так плохо.
   Роза. Болячку вам в горло. Вы нас прокормите? Увидели у нас богатство? Вот Мирон не работает, а где берет хлеб? У отца. А где спит? У отца. Что делают другие рабочие? Как пиявки сосут своих бедных родственников.
   Давидка. А Гросман катается в своей карете, подавиться бы ему! Когда он, бывало, зайдет на мельницу, так стены, бывало, трясутся от страха, такой это человек. Попробуй, чтобы при нем мешок лопнул, чтобы фунт муки рассыпался. Так уже смерти не нужно!..
  

Бетя входит с чайником.

  
   Эрш. Что так долго?
   Бетя. Времени у тебя нет? Успеешь! Возьми, мать, чайник.
  

Бетя села за работу. Роза кашляет; встает, достает стаканы из шкафчика, наливает чай Эршу и Чарне.

  
   Роза. Если хотите чаю, Шмиль, то налейте себе стакан.
   Чарна. Ай, чай! Спасибо вам, Роза. Душа обрадовалась от тепла. Ай, спасибо вам.
  

Входит рабочий Арн. Густая черная борода. Взгляд исподлобья,

  
   Арн (Давидке). Ты уже здесь? Соберутся сегодня?
   Давидка (нехотя). Не знаю... Меня не спрашивай...
   Бетя (сердито). Могли бы не приходить сюда, Арн... Соберутся не соберутся - не ваше дело. Без вас обойдется. Ступайте и полижите лучше ноги у Гросмана.
   Арн. Что значит - полижите ноги у Гросмана? Вы разве были при этом?
   Бетя. Не стройте из себя дурачка, мы это понимаем. А еще рабочий, товарищ!
   Арн. Таки рабочий и товарищ. Знайте это. А то что же, миллионер?
   Бетя. Гнилые штучки. Все знают, что вы приходите выведать что-нибудь, а потом доносите Герману. Когда-нибудь это кончится плохо...
   Арн. Не пугайте меня. Разве я доношу? Они выдумали про меня. Рабочие сердиты за то, что я получаю не восемьдесят копеек, а рубль в день. Вот вся правда. А если я получаю больше других, то во мне все пороки. Почему же вы не спросите, отчего я получаю больше? Прямой ответ: я работаю лучше.
   Давидка. Этого не говори. Мы все хорошо работаем.
   Эрш. Перестаньте, прошу вас. Ссориться ступайте на улицу.
   Бетя. А кого видели на черном ходе у Германа?
   Арн. Что же я должен делать? Раз меня позвали, я должен был явиться. И почему мне скрывать, что я против забастовки? Я всегда был против этих проклятых забастовок. Хозяин дает нам хлеб, мы обязаны верно служить ему. В прошлом году у меня заболел ребенок. Благодаря кому его приняли в больницу? Благодаря Герману.
   Бетя. Сколько он вам обещал за ваши речи?
   Шмиль. Ай-ай-ай, Арн!.. Начнется это и сметет вас, как соломинку. Что вы становитесь против ветра, когда поднялась буря?
   Давидка. Вот это, Шмиль, я и хотел сказать. Ты таки против забастовки, ругаешь ее, а все-таки что-то тянет. Покажешься на улице, - там забастовки, здесь забастовки. Что-то нехорошее носится в воздухе, и думаешь: разве я не человек? Да, у себя дома, когда видишь эту кучу детей с раскрытыми ртами, эту низенькую комнату, где по стенам всегда ползет вода, и эти слезы и проклятия, тогда падаешь духом.
   Арн. Потому что ты дурак. Нужно иметь крепкую голову. Где ты видишь это хорошее? В смуте? Спрячут ее в карман, эту смуту.
   Эрш. Возьми у меня стакан, Роза. Сяду работать.
   Роза. Ты мог бы уже отдохнуть. (Берет у него стакан. Давидке.) Арн говорит правду. Ай, мы будем плакать. На свои годы будем плакать.
   Давидка (Бете). Ну как мне, Бетя, знать, что делать? Слушаю его и уже начинаю колебаться. В самом деле, чем это кончится? Видите! Вот мы хотим, - вот мы боимся.
   Бетя (встает в гневе). А я хочу, чтобы он ушел отсюда. Сейчас же! Ну, Арн, марш отсюда! И берегите свои бока. Я от Мирона знаю, кто ведет это подлое дело. Наступило время, когда рабочие становятся сознательными, и вот являются подлецы, которые портят рабочее дело. Можете передать Гросману, что ему это даром не пройдет. Думает, что если можно подкупить таких подлецов, как вы, то рабочие откажутся от своих требований...
   Роза (Эршу). Хочу увидеть, как ты ей закроешь рот. Покажи хоть раз.
   Эрш (хмуро). Оставь меня в покое. Начну плакать: не мучьте меня.
   Арн (вдруг встает). Ну хорошо, хорошо, я запомню ваши слова.
   Бетя. Можете даже записать их. Он запомнит! Выходи отсюда! Вон, изменник, предатель, подлец!.. Подожди, придет на вас смерть.
   Арн (стоя у дверей). Посмотрим, на кого. (Уходит.)
   Шмиль. Вот хорошо. Славно ты его отделала.
   Роза. Ну жизнь теперь!.. Славная жизнь.
  

Шмиль смеется.

  
   Желтым смехом вам смеяться. (Кашляет.) В печенке вы сидите у меня со своим смехом.
   Нахман (входит; навеселе. Грубым голосом). Ну добрый вечер. Хороший дождик на дворе. Если бы такой в апреле, то сказали бы: будет хороший урожай. А мне все равно.
   Роза. Смотри-ка, он уже пьян... Черная оспа убила бы тебя.
   Шмиль. Хватили уже рюмочку, Нахман?
   Нахман. Почему не хватить? Мне все равно.
   Роза. Иди уже спать, несчастье мое!..
   Нахман. Назло тебе буду сидеть здесь. Мне все равно.
   Эрш (тихо). Ступай спать, Нахман. Ты кричишь, а нам нужно работать.
   Нахман (вспыхнул. Бьет себя в грудь). А я не работал сегодня? Не перетаскал на этих плечах тысячи пудов? Не издыхаю, как лошадь? Так, значит, мне плакаться? Лежу в земле. У города ведь такие лапы - с крючками... Так что же? Молчу... Может быть, тоже, как другие, хотел бы свет увидеть? Может быть, землю хочу грызть? Жалуюсь я кому-нибудь? Мне все равно... Вот у меня сорок копеек осталось. Возьми мои сорок копеек.
   Эрш (тихо). Не надо. Оставь у себя.
   Нахман. Может быть, и я хотел учиться? А я должен быть скотиной. Ну?.. Так мне все равно.
   Роза. Что значит - не надо? Возьми у него. (Нахману.) Дай сюда деньги.
   Нахман (смотрит на нее). Вот тебе не дам. Хотела ты посылать меня в школу? Только и знала: ступай работать! И теперь я скотина. Не дам тебе денег.
   Роза (плачет). Взял бы тебя бог у меня!..
   Нахман. Послушает тебя бог. Как же!.. (Идет к дверям.)
  

Входят рабочие с мельницы, русские и евреи, здороваются и рассаживаются как попало. Нахман оглядывает их.

  
   (Смеется.) Демократы!.. (Плачущим голосом, очень громко.) Демократы!.. (Машет рукой.) А мне все равно. (Выходит в кухню.)
   Яков. А что, дядя Эрш? Мирон-то ваш где?
   Эрш. Мирон? Скоро придет.
  

Чарна поднимается, окидывает рабочих взглядом пришибленного и медленно выходит.

  
   Степан. Иоська, есть у тебя табак?
   Иоська (не глядя, дает ему желтую круглую коробку). На, возьми.
  

Рабочие тихо разговаривают между собой. Входит Маня. Худая, высокая женщина.

  
   Маня. Добрый вечер.
   Роза. Добрый вечер, Маня. Присядьте возле меня.
  

Маня села.

  
   Что слышно у вас? Были вы у сестры?
   Маня. Я была? Пусть черт с ней видится! Послала к ней свою Диночку. И что же? Думаете, она ее приняла? Подавиться бы ей так куском хлеба. Думаете, допустила в комнаты? Жить бы ей так на свете! Она мою Диночку приняла... знаете где? В передней!..
   Роза. Чтобы ей только жить в передних.
   Маня. В передней! Мою Диночку в передней! Может быть, позволила ей говорить? Рта не дала раскрыть. Кричала. Можете себе представить, как умеет кричать моя добрая сестра, чтобы ей в горле заложило, и как мое дитя испугалось. Оно так испугалось, что чуть в обморок не упало.
   Иоська (прислушался. Вежливо). Вы, кажется, рассказываете о мадам Гросман?
   Маня. Я рассказываю о мадам Гросман. Ну ничего, Роза. Теперь я к ней пойду. И если я не перебью ей всех стекол в окнах, то вы меня Маней не будете называть.
   Яков. Следовало бы. Очень хорошо бы это, чтобы ни одного стекла не осталось в целости. А еще сестра!.. Ай да сестра!.. (Смеется.)
   Степан. А еще говорят, что у них своя, еврейская связь.
   Маня (стремительно подбегает к Степану). Я вам расскажу, Степанчик!.. (Берет его за бороду.) Она же сестра, а я бедная. Так что же? Разве у вас не бывает так, что одна богатая, а другая бедная?
   Степан. Что говорить!..
   Майя. Ну ничего, так бог хотел. Он же сидит наверху, и все видит, и лучше знает. Но будь же человеком. Хорошо, - но будь же сестрой!.. Что твоя кровь и что моя кровь?..
   Яков. Правильно. (Моргает глазами.) Одно слово - однокровки.
   Маня. А она этого не хочет знать. Мой муж работает у ее мужа на мельнице. Его еще нет здесь, но он сейчас придет. Он придет! Спрашиваю вас, Степанчик, надо ли помочь мне? Но пусть ей на весь век останется то, что она давала мне до сих пор. Что? Почему я брала? Что же бедный должен делать? Когда дают, он берет. Но теперь, Степанчик, теперь!.. Такие времена, такая страсть... Ну не будь сестрой, будь теткой, будь самой дальней родственницей. Помоги чем-нибудь. Нет, твой муж в забастовке! Где же ему быть? В земле? Пусть он не будет, так вы ведь его убьете. Правда, Степанчик, вы его убьете?
   Степан (высвободил бороду). Убить не убьем, но и по головке не погладим.
   Маня (обрадованная). Ну вот видите. Я ей это сказала, а она меня выгнала. Послала я к ней сегодня дитя, и она ее тоже выгнала. Кого? Мою Диночку? Моя Диночка лучше, чем ее барышни. Может быть, нет? Сидит одна, худая как скелет, и смотрит на вас сумасшедшими глазами. Другую, слава богу, муж уже прогнал от себя. Конечно, прогнал! Прогнал, прогнал!.. Бог не будет молчать...
   Иоська. Вы будьте совсем спокойны. Мы их теперь хорошо прижмем к стене.
   Яков. Чтобы пена пошла со рта...
   Маня. Чтобы-таки пошла. Она говорит, что рабочие ее разорили и потому она не может помогать... Забастовка им уже стоит десять тысяч. Ничего, я еще доживу увидеть ее нищей. Рабочие требуют расходов на двадцать пять тысяч рублей в год. Требуйте на пятьдесят. Я первая буду кричать: душите их, проклятых. Сдирайте с них кожу, как они с нас сдирают. Не поддавайтесь.
   Яков (поднялся). Всем бы подняться и пойти туда на мельницу...
   Степан. Намедни Герман подсылал своих людей; кому деньги прислал, кому подарок. Наших напоил. Вот и связь рушится. Ваш-то деньги любит, а наш выпить. Вот и не поддавайся. А я что? Я готов. Меня хоть ножом режь, а я стену не сломаю. Ты мне на выпивку, а я тебе в зубы, - да!..
   Иоська (говорит с запинкой). Позвольте и мне что-нибудь сказать. Прошу маленького слова. Чем, например, бедный рабочий виноват в том, что раз - боится, два - берет деньги, и три - согласен выдавать. Ну? Он бедный, темный!.. Он хочет кушать. Он, бедный, кушает мясо раз в неделю, и то самое последнее мясо, которое с червями. Он, бедный, в заботах и ходит оборванный. У тебя, Степан, например, сапоги целы? Нет, ты правду скажи. Целые у тебя сапоги?
   Степан. Я их целыми, может, никогда и не видел... Вот они, сапоги... (Показывает.)
  

Рабочие смеются.

  
   Яков. Кто видал сапоги Гросмана?
   Кто-то. А у Германа башмачки на пуговичках.
   Степан. Кухарка ихняя рассказывала, что каждый день по двенадцать фунтов мяса еврейского берут, - все слопать не могут, так собак им кормят.
   Бетя. Не бойтесь. Они уже и свинину едят.
   Иоська (настойчиво). Ну так это я хотел сказать. Вот бедный рабочий, оборванный, голодный...
   Эрш. Ты бы, Иоська, перестал. У меня руки начали дрожать.
   Иоська. А если дрожат, так рабочему уже стало хорошо? Дайте же говорить, Эрш. Я демократ и говорю о положении бедного рабочего. И меня никто не может остановить, ибо я желаю добра нашему рабочему классу. А почему им можно быть мерзавцами? Коленкой нажимать на грудь бедного рабочего, чтобы у него глаза закатывались?
   Яков. Верно, Иоська. Валяй дальше...
   Степан. Ты, дядя Эрш, уже помолчи. Маленечко потерпи.
   Иоська. На чем же я остановился? Да, так я говорю, бедного рабочего... А если ему дадут деньги, может он сказать - не хочу денег? Или если ему подносят водку, может он сказать - не хочу водки? Он таки не должен этого делать, но ведь он еще несознательный. Следовательно, кто же тут виноват? Опять-таки Гросман и его Герман. Вот это я хотел сказать...
   Роза. Еще будете ноги целовать у Гросмана. Подождите.
   Иоська. Это не кто-нибудь. Это Гросман. Это король!.. Пусть уедут из города десять таких Гросманов, и всем нам можно будет начать копать себе могилы.
   Шмиль. Ай-ай-ай и ай-ай-ай!..
  

Входят Мирон с рабочими и соседи. Среди них Абрам, муж Мани.

  
   Иоська. Вот и пришел товарищ Мирон... (Выдвигается вперед.)
  

Рабочие окружают Мирона. Абрам подходит к Мане.

  
   Абрам. Что ты тут делаешь? Обойдутся без тебя. Иди домой.
   Маня. Вот я уже ушла. Хочу тоже послушать.
   Абрам. Нечего тебе слушать. Узнаешь, когда приду.
   Маня. А я хочу остаться. Хочу увидеть, как Гросмана закопают в землю.
  

Их закрывает кучка рабочих.

  
   Иоська. Товарищи, прошу всех сесть. Товарищ Мирон хочет говорить.
  

Мирон отделяется и начинает очень просто, не громко и не тихо. Внимание растет. Прерывают жестами, восклицаниями. Бетя бросила работу и стала недалеко от него. Эрш снял очки, подошел к дверям и там остался.

  
   Мирон. Я хочу начать с того...
   Роза (прерывает его). А я не хочу быть здесь. Чтобы мой сын! Тьфу на вас! (Плюет.) Дождетесь вы все Сибири. (Выходит.)
  

Ее сопровождают смехом.

  
   Мирон (улыбается). Она все еще боится... Так вот, мы собрались сюда, чтобы обсудить наши дела.
  

Восклицания.

  
   Все мы знаем, что Гросман не останавливается уже ни перед чем, чтобы сломать нашу забастовку.
   Иоська. Прошу маленького слова...
   Яков. Подожди, Иоська.
   Мирон. Спрашиваю у товарищей - что будет, если Гросман победит?
   Степан. Известно, что будет: на шею верхом сядет.
   Мирон. Зачем же было начинать? Пусть каждый вспомнит, как мы живем. Вот здесь квартира рабочего. Комната и кухня. Здесь живу я, сестра-работница, отец-работник, брат Нахман и сапожник Шмиль. Мы отравляемся вонью, что идет со стен, и отравляем друг друга собственным дыханием. Мы спим на полу, как собаки, и вши поедают наше тело. Мы едим черствый хлеб и лишь по праздникам видим мясо. Наши развлечения - или водка, или бильярд, или мертвый сон. Вот наше положение. Кто из нас живет лучше, пусть ответит.
   Голоса. Верно, верно...
   Мирон. А как живет Гросман? Семья Гросмана из четырех человек. Эти четыре человека живут в двенадцати комнатах, которые стоили, как хвастал Гросман, шестьдесят тысяч рублей. Для этих людей все доступно. Театр, музыка, образование, хорошие книжки, лучшая пища, в то время как для наших детей нет молока в грудях матерей, в то время как мы гибнем от истощения, от грязи и болезней. Я говорю вам и хотел бы, чтобы слова мои вместе с моей желчью и гневом дошли до вашего сердца. У нас есть один выход. Не уступать.
  

Шум и возгласы.

  
   Яков (в гневе. Встает). Перебить бы всех этих подлецов, и был бы один конец. (Грозно.) Кто нарушит связь, тот со мной будет ведаться. Подожди, подлецы!..
   Мирон. Нелегко Гросману увеличить расходы по мельнице на двадцать пять тысяч рублей. Но мы его заставим...
   Яков (грозно). Заставим, а не то всей мельнице капут!.. Так я говорю? Чем дальше мучиться, как мучились до сих

Категория: Книги | Добавил: Armush (25.11.2012)
Просмотров: 313 | Рейтинг: 0.0/0
Всего комментариев: 0
Имя *:
Email *:
Код *:
Форма входа