Главная » Книги

Андреев Леонид Николаевич - Океан

Андреев Леонид Николаевич - Океан


1 2 3 4

Андреев Леонид
Океан

--------------------------------------

  Сканирование и правка: Алексей Соколов, sokolov_av@pochtamt.ru
--------------------------------------

Действие происходит в 1782 году.

Картина 1

На океан ложатся мглистые февральские сумерки. Недавно был снег, но растаял, и теплый воздух тяжел и влажен; в глубину материка неслышными толчками гонит его морской юго-западный ветер и на смену приносит свой - душисто-острое сочетание морской соли, безграничной дали, ничем не нарушаемого, свободного и таинственного простора. В той стороне, где должно садиться солнце, происходит бесшумное разрушение неведомого города, неведомой страны: в огне и дыме рушатся здания, пышные дворцы с башнями; целые горы расседаются бесшумно и клонятся медленно, падают долго. Но ни крика, ни стона, ни грохота падения не доносится на землю - чудовищная игра теней совершается бесшумно; и безгласно приемлет ее, отражая слабо, к чему-то готовый, чего-то ждущий великий простор океана.

Тишина и в рыбацком поселке. Рыбаки ушли на ловлю, дети спят и только беспокойные женщины, собравшись у домов, разговаривают тихо, медлят отойти ко сну, за которым всегда стоит неизвестность. Свет моря и неба позади домов, и дома и темные крыши их черны и остры, и нет перспективы: и дальние и близкие стоят рядом, как бы входят один в другой, обнимаются крышами и стонами, жмутся друг к другу, охваченные тем же беспокойством вечной неизвестности. Тут же и маленькая церковь, боковая стена ее, сложенная грубо из гранитных необтесанных камней, с глубоким затаившимся окном.

Осторожный звук женских голосов, смягченных беспокойством и наступающей ночью.

- Сегодня можно спать спокойно. Море тихо, и прибой бьет как часы на колокольне у старого Дана.

- Они придут с утренним приливом. Муж сказал, что они придут с утренним приливом.

- А может быть с вечерним: лучше думать так, чтобы не ждать напрасно.

- Но печь надо топить.

- Когда мужчин нет в доме, то не хочется зажигать и огня. Я никогда не зажигаю огня, даже когда не сплю, мне кажется, что огонь приносит бурю. Лучше притаиться и молчать.

- И слушать ветер? Нет, это страшно.

- А я люблю огонь. Я и спать хотела бы при огне, но муж не позволяет.

- Почему не идет старый Дан? Уже пора вызванивать часы.

- Сегодня Дан будет играть в церкви: он не терпит тишины, как сегодня. Когда море ревет, Дан прячется и молчит - он боится моря. Но стоит волнам умолкнуть, Дан тихонько выползает и садится за свой орган.

Женщины тихо смеются.

- Он упрекает море.

- Жалуется на него Богу. Он очень хорошо жалуется: хочется плакать, когда он рассказывает Богу о погибших в море. Мариетт, ты видела сегодня Дана? Отчего ты молчишь, Мариетт?

Мариетт, приемная дочь аббата, в доме которого живет и старый Дан, органист. Задумавшись глубоко, Мариетт не слышит вопроса.

- Мариетт, ты слышишь? Анна спрашивает тебя, видела ты сегодня Дана?

- Да, кажется. Не помню. Он в своей комнате. Он не любит уходит из комнаты, когда отец уезжает на рыбную ловлю.

- Дан любит городских священников. Он никак не может привыкнуть к тому, что священник ловит рыбу, как простой рыбак и уходит в море с нашими мужьями.

- Он просто боится моря.

- Как хотите, но, по моему мнению, у нас - самый лучший в мире священник.

- Это правда. Я его боюсь, но люблю, как отца.

- Прости меня Бог, но я гордилась бы и радовалась постоянно, если бы была его приемной дочерью. Слышишь, Мариетт?

Женщины тихо и ласково смеются.

- Ты слышишь, Мариетт?

Мариетт отвечает:

- Слышу. Но разве вам не надоело смеяться все над одним и тем же? Да, я его родная дочь - неужели это так смешно, что вы будете смеяться всю жизнь!

Женщины смущенно оправдываются.

- Но он сам смеется над этим.

- Аббат любит пошутить. Он так смешно говорит: моя приемная дочь, а потом бьет кулаком и кричит: родная, а не приемная. Пусть хоть лопнет папа от злости; а она моя родная дочь.

Мариетт. Я никогда не знала моей матери, но ей было бы неприятен этот смех. Я чувствую это.

Женщины замолкают. Равномерно и глухо с правильностью большого маятника, ударяющего о берега, бухает прибой. Все еще падает на небе неведомый город, объятый огнем и дымом, и все не может упасть; и ожидает море. Мариетт поднимает опущенную голову.

- Ты что хочешь сказать, Мариетт?

- А тот не проходил? - спрашивает Мариетт тихо.

Женщина пугливо говорит.

- Тише! Зачем вы говорите о нем, я его боюсь.

- Нет, не проходил.

- Прошел. Я видела из окна, как он проходил.

- Ты ошиблась, это был кто-нибудь другой.

- Кому здесь быть другому? И разве можно ошибиться, если хоть раз увидишь, как он шагает. Других таких шагов нет ни у кого.

- Так ходят морские офицеры, англичане.

- Нет, разве я не видала в городе морских офицеров? Они ступают твердо, но открыто, им может поверить и девушка.

- Ой, смотри!

Боязливый и осторожный смех.

- Нет, не смейтесь. Он идет и не смотрит под ноги, он ставит ногу так, будто сама земля должна бережно принять ее и поставить. А если камень? - у нас много камней.

- При ветре он не сгибается и не прячет головы.

- Ну, да. Ну, да. Он не прячет головы.

- Правда ли, что он красив? Кто видел его близко?

Мариетт. Я.

- Нет, нет, не говорите о нем, я всю ночь не усну. С тех пор, как они поселились на горе, в проклятом замке, я не знаю покоя, я умираю от страха. Да и вы также, сознайтесь.

- Ну, не все.

- Зачем они пришли сюда? Их двое - что им делать в нашей бедной стране, где только камни да море?

- Они пьют джин. Матрос каждое утро приходит за джином.

- Это просто пьяницы, которые не хотят, чтобы им мешали пить. Когда матрос проходит по улице, за ним остается такой запах, как будто пронесли открытую бутылку с ромом.

- Но разве это дело - пить джин? Я их боюсь. Где тот корабль, который привез их? Они явились с моря.

Мариетт. Я видела корабль.

Женщины изумленно расспрашивают ее.

- Ты? Отчего же ты ничего не говорила нам? Расскажи, что ты знаешь.

Мариетт молчит. Вдруг одна из женщин испуганно вскрикивает:

- Ай, смотрите! У них зажегся огонь. В замке огонь!

Налево, в полумиле от поселка, вспыхнул слабый огонь, красный уголек в синеве сумерек и дали. Там на высокой скале обрывающейся к морю, стоит древний замок, жуткое наследие седой и таинственной старины. Давно разрушенный, давно мертвый, он сливается со скалою, продолжает и обманчиво заканчивает ее зубчато-ломанной линией своих бойниц, провалившихся крыш, полуосыпавшихся башен. Сейчас и скалы, и замок одеты дымчатой пеленой сумерек и дали, воздушны, лишены тяжести и почти также призрачны, как те чудовищные громады зданий, что громоздятся и распадаются бесшумно в высоком небе. Но те падают, а этот стоит, и в сплошной синеве его закраснелся живой огонь - на него так же странно и жутко смотреть, как если бы в облаках зажгла огонь человеческая рука.

Повернув головы, испуганно смотрят женщины.

- Вы видите? - говорит одна. - Это еще хуже, чем огонь на кладбище. Кому нужен свет среди гробов?

Мариетт. Становится холодно к ночи, и матрос бросил сучьев в камин, вот и все. По крайней мере, я так думаю.

- А я так думаю, что аббат давно должен был пойти туда с кропилом.

- Или с жандармами! Если это не сам дьявол, то наверно один из помощников его.

- Нельзя спокойно жить с таким соседством.

- Страшно за детей.

- А за душу?

Две пожилые женщины поднимаются молча и уходят. Встает и третья, старуха:

- Нужно спросить у аббата: не грех ли еще и смотреть на такой огонь?

Уходит. Все больше дыму в небе, и все меньше огня, и уже близок к своему темному концу неведомый город; сильнее и крепче пахнет море.

С земли идет ночь.

Повернув головы, женщины смотрят вслед ушедшей; и снова поворачиваются к огню.

Мариетт, заступаясь за кого-то, говорит тихо:

- В огне не может быть плохого. Огонь в свечах, что перед Господом.

- Огонь и в аду перед Сатаной, - сердито шамкает вторая старуха и уходит.

Теперь осталось четверо и все молодые, все девушки.

- Я боюсь, - говорит одна, прижимаясь к подруге.

Кончается на небе бесшумный и холодный пожар, разрушен город, разрушена неведомая страна. Уже нет ни стен, ни падающих башен, - груда синевато-бледных исполинских тел безмолвно падает в бездну океана и ночи. Трепетными очами взглянула на землю молоденькая звёздочка; возле замка захотелось ей появиться из облаков и от невинного соседства темнее стал тяжелый замок, краснее и сумрачнее огонь в его окне.

- Прощай, Мариетт, - прощается девушка, та, что сидела одна и уходит.

- Пойдем и мы, становится холодно, - говорят те две и встают. - Прощай, Мариетт.

- Прощайте.

- Отчего ты одна, Мариетт? Отчего днем и ночью и в будни, и в веселый праздник ты одна, Мариетт? Ты любишь думать о своем женихе?

- Да, люблю. Люблю думать о Филиппе.

Девушка смеется.

- А видеть его не хочешь? Когда он уходит в море, ты часами смотришь на море; возвращается он - и тебя нет. Куда ты прячешься?

- Я люблю думать о Филиппе.

- Как слепой бродит он среди домов и все зовет: Мариетт! Мариетт! Вы не видали Мариетт?

Уходят, смеясь и повторяя:

- Прощай, Мариетт... Вы не видали Мариетт?.. Мариетт...

Девушка одна. Смотрит на огонь в замке. Прислушивается к тихим и нерешительным шагам.

Из-за церкви справа выходит старый Дан, невысокий, сухой, кашляющий старик с бритым лицом. От нерешительности ли или оттого, что слаб глазами, идет он неуверенно, к земле прикасается осторожно и с некоторым страхом.

- Ого! Ого!

- Это ты, Дан?

- Я.

- Море тихо, Дан. Ты будешь сегодня играть?

- Ого! Семь раз я ударю в колокол. Семь раз я ударю и отошлю Богу семь Его святых часов.

Берет веревку от колокола и отбивает часы - семь звонких и долгих ударов. Ветер играет с ними: роняет на землю, но, не дав коснуться, подхватывает нежно, покачивает тихо и с легким присвистом уносит в глубину темнеющей земли.

- Ох, нет! - бормочет Дан. - Плохие часы, они падают на землю. Это не его Святые часы и Он отдает их назад. Ой, идет буря! Господи, сжалься над погибающими в море.

Бормочет, кашляет.

- Дан, сегодня я опять видела корабль. Ты слышишь, Дан?

- Много кораблей уходит в море.

- Но этот на черных парусах. Он опять шел на солнце.

- Много кораблей уходит в море. Послушай, Мариетт: был один умный царь - ой, какой умный! - и он приказал высечь море цепями. Ого!

- Я знаю, Дан. Ты говорил.

- Ого, цепями! Но он не догадался окрестить океан - зачем он не догадался, Мариетт? Ах, зачем он не догадался. Теперь нет таких царей.

- Что же тогда было бы, Дан?

- Ого!

Шепчет тихо:

- Уже окрещены все реки и ручьи и даже многих стоячих болот коснулся крест Господень, и только он остался - скверная соленая, глубокая лужа.

- Зачем ты его бранишь, он не любит этого, - упрекает Мариетт.

- Ого! Пусть не любит, я его не боюсь. Он думает, что он тоже орган и музыка Богу, это он - скверная, свистящая бешеная лужа! Соленый плевок Сатаны. Тьфу! Тьфу! Тьфу!

Идет к входным дверям церкви, сердито крякая, грозясь и словно торжествуя какую-то победу:

- Ого! Ого!

- Дан!

- Иди домой.

- Дан! Отчего ты не зажигаешь огня, когда играешь? Дан, я не люблю моего жениха. Ты слышишь, Дан?

Дан неохотно поворачивает голову.

- Я уже давно слышу это, Мариетт. Скажи отцу.

- Где моя мать, Дан?

- Ого! Опять ты бесишься, Мариетт? Ты слишком много смотришь на море - да. Вот я скажу, скажу отцу, да.

Скрывается в церкви, откуда вскоре доносятся звуки органа; слабые в первых протяжных, тяжело задумчивых аккордах, они быстро крепнут. И страстной тоскою своих человеческих напевов уже борются они с глухой и сумрачной тоской неутомимого прибоя. Как чайки в бурю рыскают звуки между высоких валов и выше подняться не могут на крыльях отягченных; держит их вечный и грозный океан в плену своих диких и извечных чар. Но поднялись они - и уже глуше шумит опустившийся океан; еще выше - и уже бессильно колышется внизу тяжелая, почти безгласная громада; звучат иные голоса в просторе светозарных далей. Одна тоска у дня, другая тоска у ночи - и вечным рабом вдруг кажется гордый, вечно мятущийся, черный океан.

Прижавшись щекою к холодному камню стены, слушает одинокая Мариетт и примиряется с чем - то, тоскуя все тише. Но вот звучат по дороге твердые и упорные шаги, скрежещет мелкий камень под крепкою стопою - и из-за церкви выходит он. Идет он медленно и строго, как те, кто не даром шатается по земле и знает оба ее конца: шляпу держит в руках, думает о чем-то, глядя перед собою. На широких плечах круглая, крепкая голова, с короткими волосами; темный профиль суров и повелительно-надменен; - и хотя одет человек в полувоенную одежду, но не подчиняет тело дисциплине одежды, а владеет ею как свободный. Складки ложатся покорно, не смеют иначе - согнет их, где надо, спокойно-сильное тело.

Приветствует его Мариетт:

- Добрый вечер.

Он, уже отошедший далеко, останавливается и медленно поворачивает голову. Выжидательно молчит, точно жалея расстаться с безмолвием.

- Это мне сказано: добрый вечер? - спрашивает наконец.

- Да, это вам. Добрый вечер.

Он молча смотрит.

- Ну, добрый вечер. Меня первый раз приветствуют в этой стране, и я удивился, услыхав твой голос. Подойди ближе. Отчего ты не спишь, когда все спят? Ты кто?

- Я дочь здешнего аббата.

Он засмеялся:

- Разве у попов бывают дети? Или в вашей стране особенные попы?

- Да, особенные.

- Теперь я вспоминаю: Хорре что-то рассказывал мне про здешнего попа.

- Кто этот Хорре?

- Мой матрос. Ну, тот, что покупает у вас джин...

Он снова несколько неожиданно засмеялся и продолжал:

- Да, он рассказывал что-то. Это твой отец проклял папу и назвал свою церковь свободной?

- Да.

- И сам сочиняет молитвы? И сам с рыбаками ходит в море? И своими руками наказывает тех, кто его не слушается?

- Да. Я его дочь. Меня зовут Мариетт. А как зовут вас?

- У меня много имен. Какое же тебе назвать?

- То, которым вас крестили.

- А почему ты думаешь, что меня крестили?

- Тогда то, которым называла вас мать.

- А почему ты думаешь, что у меня была мать? Я не знаю своей матери.

Мариетт говорит тихо:

- Я также не знаю своей матери.

Оба молчат и дружелюбно рассматривают друг друга.

- Так вот как! - говорит он. - Ты тоже не знаешь матери. Ну, что же! зови меня тогда Хаггарт.

- Хаггарт?

- Да. Тебе нравится имя? Я его сам придумал: Хаггарт. Жаль, что тебя уже назвали, я бы придумал тебе хорошенькое имя.

Вдруг он хмурится:

- Скажи, Мариетт, отчего ваша страна так печальна? Я хожу по вашим тропинкам и только камешки скрежещут под ногою. А по сторонам стоят большие камни.

- Это по дороге к замку, у нас туда никто не ходит. Правда, что эти камни останавливают прохожих вопросом: кто идет?

- Нет, они немые. Отчего твоя страна так печальна? Уже неделя, как я не вижу своей тени - это невозможно! - я не вижу своей тени.

- Нет, наша страна очень весела и радостна. Сейчас еще зима, а вот придет весна и с нею вернется солнце. Ты его увидишь, Хаггарт.

Он говорит с пренебрежением:

- И вы сидите и ждете спокойно пока оно придет? Хорошие же вы люди. Ах, если бы у меня был корабль!

- Что же тогда?

Он хмуро смотрит и недоверчиво качает головой.

- Ты слишком любопытна, девочка. Тебя кто-нибудь подослал?

- Нет. Зачем же вам нужен корабль?

Хаггарт добродушно и насмешливо смеется:

- Она спрашивает, зачем человеку корабль? Хорошие же вы люди: не знают, зачем человеку корабль, - и вдруг говорит серьезно: если бы у меня был корабль, я погнался бы за солнцем. И сколько бы не ставило оно своих золотых парусов, я нагнал бы его на моих черных. И заставил бы нарисовать на палубе мою тень. И стал бы на нее ногою - вот так!

Твердо пристукнул он ногою. Мариетт осторожно спрашивает:

- Вы сказали - на черных парусах?

- Это я так сказал. Зачем ты все спрашиваешь? У меня нет корабля, ты знаешь. Прощай.

Надевает шляпу, но не уходит. Мариетт молчит, и он говорит совсем сердито:

- Тебе, может быть, нравится и это, что играет ваш старый Дан, старый глупец?

- Вы знаете, как его зовут?

- Мне Хорре сказал. А мне не нравится, нет, нет. Приведи сюда хорошую честную собаку, или зверя и он завоет. Ты скажешь, он не знает музыки - нет, он знает, но он не выносит лжи. Вот музыка, слушай!

Берет Мариетт за руку и грубо поворачивает ее лицом к океану.

- Слышишь? Вот музыка. Твой Дан обворовал море и ветер - нет, он хуже чем вор - он обманщик! Его нужно бы повесить на рее, твоего Дана! Прощай.

Идет, но, сделав два шага, оборачивается.

- Прощай, я тебе сказал. Иди домой. Пусть этот дурак играет один. Ну - иди.

Мариетт молчит, не двигаясь. Хаггарт смеется:

- Ты не боишься ли, что я забыл твое имя? Нет, я запомнил, тебя зовут Мариетт. Иди, Мариетт.

Она говорит тихо:

- Я видела ваш корабль.

Хаггарт быстро подходит и наклоняется к ней; лицо его страшно.

- Это неправда. Когда?

- Вчера вечером.

- Это неправда! Куда он шел?

- На солнце.

- Вчера вечером я был пьян и спал. Но это неправда. Я ни разу не видел - ты испытываешь меня. Смотри!

- Мне сказать вам, если я еще раз увижу?

- Как же ты можешь сказать?

- Я приду к вам на гору.

Хаггарт внимательно смотрит на нее.

- Если только ты не лжешь. Какие люди в вашей стране, лживые или нет? В тех странах, какие я знаю, все люди лживые. Другие видели корабль?

- Не знаю. Я одна была на берегу. Теперь я вижу, что это не ваш корабль: вы ему не рады.

Хаггарт молчит, точно забыв о ее присутствии.

- У вас красивое платье. Вы молчите? Я к вам приду.

Хаггарт молчит. Суров и дико сумрачен темный профиль: и глухим молчанием, безмолвием долгих часов, быть может, дней, быть может, всей жизни исполнено каждое движение его сильного тела, каждая складка одежды.

- Ваш матрос не убьет меня?

- Вы молчите?

- У меня есть жених, его зовут Филипп, но я его не люблю.

- Вы теперь как тот камень, который стоит по дороге к замку.

Хаггарт молча поворачивается и идет.

- Я тоже помню как вас зовут. Вас зовут Хаггарт.

Он уходит.

- Хаггарт! - зовет Мариетт, но уже скрылся он за домами и только скрежет рассыпающихся камешков замирает в туманном воздухе. Снова играет отдыхавший Дан; рассказывает Богу о погибших в море.

Крепнет ночь. Уже не видно ни скалы, ни замка и только огонь в окне краснеет ярче.

Об иных жизнях повествует глухо бухающий, неустанный прибой.

Картина 2

Сильный ветер надувает обрывок паруса, которым завешено большое разверстое окно. Парус мал, не закрывает всего окна, и в зияющее отверстие дышит ненастьем темная ночь. Дождя нет, но теплый ветер, насыщенный морем, тяжел и влажен.

Тут, в башне, живут Хаггарт и матрос его Хорре. Оба они спят тяжелым хмельным сном; на столе и в углах пустые бутылки, остатки еды; единственный табурет опрокинут и лежит на боку. Перед вечером матрос вставал, зажег большую плошку, и еще что-то хотел сделать, но свежий хмель одолел его и он снова уснул на своей жиденькой подстилке из соломы и морских трав. Колеблемый ветром, свет плошки желтыми тревожными пятнами мечется по неровным исщербленным стенам и пропадает в черном отверстии двери, ведущей в другие помещения замка.

Хаггарт лежит на спине, и по его круглому и сильному лбу бегают бесшумно те же тревожные желтые блики, подбираются к сомкнутым глазам, к прямому, резко очерченному носу - и, заметавшись, убегают на стену. Дыхание спящего глубоко и неровно; минутами поднимется тяжелая, словно чужая, рука, сделает несколько неясных, незаконченных движений и бессильно упадет на грудь.

Под окном грохочет и ревет бурун, разбиваясь о скалы - уже вторые сутки на океане буря. Дряхлая башня вздрагивает от неистовых ударов волн и отвечает буре шорохом осыпающейся штукатурки, постукиванием мелких обрывающихся камешков, шепотом и вздохами заблудившегося в переходах ветра. Шепчет и бормочет, как старуха.

Матросу становится холодно на каменном полу, по которому ветер разливается, как вода; он ворочается, поджимает под себя ноги, втягивает голову в плечи, ищет рукой воображаемую одежду, но все не может проснуться, - тяжел и силен двухдневный хмель. Но вот взвизгнул ветер сильные, что-то ухнуло - быть может, завалилась в море часть разрушенной стены, отчаянные заметались тревожные желтые пятна на кривой стене, - и Хорре проснулся.

Сел на подстилке, оглядывается, но ничего не понимает.

Ветер свистит, как разбойник, сзывающий других разбойников, и всю ночь заселяет тревожными призраками. Кажется, что море полно погибающих кораблей, людей, которые утопают, и отчаянно борются со смертью. Слышны голоса. Где-то тут близко кричат, бранятся, хохочут и поют, как сумасшедшие, разговаривают деловито и быстро - вот-вот увидишь искаженное ужасом или смехом незнакомое человеческое лицо или судорожно скрюченные пальцы. Но хорошо пахнет морем и это, вместе с холодом, приводит Хорре в себя.

- Нони! - зовет он хрипло, но Хаггарт не слышит; и, подумав, зовет снова.

- Капитан! Нони! Вставай!

Но не отвечает Хаггарт, и матрос бормочет:

- Нони пьян и спит. Ну, и пусть спит. Ух, какая холодная ночь, в ней нет тепла даже настолько, чтобы согреть нос. Мне холодно! Мне холодно и скучно, Нони, я не могу так пить, хотя я пьяница и это всем известно. Но одно дело пить, другое дело утопать в джине, это совсем другое дело, Нони: становишься утопленником, просто мертвецом. Мне стыдно за тебя, Нони. Вот я выпью сейчас и...

Встает, шатаясь, находит непочатую бутылку и пьет.

- Хороший ветер. Они называют это бурей - ты слышишь, Нони? Они называют это бурей. А как же они назовут бурю?

Снова пьет.

- Хороший ветер!

Подходит к окну и, отстранив край паруса, смотрит.

- Ни одного огня ни в море, ни в поселке: спрятались и спят, ждут, пока пройдет буря. Брр, холодно. А я бы их всех выгнал в море, это подло ходить в море только в тихую погоду. Это значит надувать море. Я морской разбойник, это правда, меня зовут Хорре и меня давно нужно повесить на рее, и это правда, но я никогда не позволю себе такой мерзости: надувать море. Зачем ты привел меня в эту дыру, Нони?

Собирает хворост и бросает в камин.

- Я тебя люблю, Нони. Вот я зажгу огонь, чтобы согреть твои ноги, я ведь был твоей нянькой, Нони - но ты с ума сошел, это правда. Я умный человек, но я ничего не понимаю в твоих поступках. Зачем ты бросил корабль? Тебя повесят, Нони, тебя повесят, и я буду болтаться рядом с тобою. Ты с ума сошел, это правда!

Разжигает огонь, потом приготовляет еду и питье.

- Ты что скажешь, когда проснешься? "Огонь". А я отвечу: "есть". Потом ты скажешь: "пить". А я отвечу: "есть". А потом ты опять напьешься и я напьюсь с тобою, и ты будешь городить чепуху - до каких же пор будет это продолжаться? Два месяца мы так живем, а может быть два года, двадцать лет - я утопаю в джине, я ничего не понимаю в твоих поступках, Нони.

Пьет.

- Или я сошел с ума от джина, или поблизости погибает корабль. Как они кричат!

Смотрит в окно.

- Нет, пусто. Это ветер скучает и играет сам с собою. Он много видел крушений и теперь сочиняет: сам кричит, сам бранится и плачет, и сам же хохочет, плут! Но если ты думаешь, что эти лохмотья, которыми я завесил окно, парус, а эта развалина трехмачтовый бриг - то ты дурак! Мы никуда не идем! Мы стоим на мертвом якоре, слышишь?

Осторожно расталкивает спящего.

- Вставай, Нони. Мне скучно. Если пить, так вместе - мне скучно, Нони!

Хаггарт просыпается, потягивается и говорит, еще не открывая глаза.

- Огонь.

- Есть.

- Пить.

- Есть! Хороший ветер, Нони. Я смотрел в окно и море плеснуло мне в глаза. Сейчас прилив и брызги летят до башни. Мне скучно, Нони, я хочу с тобой говорить. Не сердись!

- Холодно.

- Сейчас разгорится огонь. Я не понимаю твоих поступков. Ты не сердись, Нони, но я не понимаю твоих поступков! Я боюсь, что ты сошел с ума.

- Ты уже пил?

- Пил.

- Дай сюда.

Пьет прямо из горлышка, лежа и блуждая взорами по кривым, исщербленным стенам, теперь озаренным в каждом выступе и каждой трещине ярким огнем камина. Еще не совсем уверен, что проснулся, и что все это - не сон. При сильных порывах ветра пламя выбрасывает из камина, и тогда вся башня точно пляшет - тают и убегают в разверстую дверь последние тени.

- Не сразу, Нони! Не сразу! - говорит матрос и осторожно отбирает бутылку.

Хаггарт садится и обеими руками сжимает голову.

- Болит. Что это за крик: разбился корабль?

- Нет, Нони. Это ветер плутует.

- Хорре!

- Капитан.

- Дай бутылку.

Отпивает немного и ставит на стол. Потом ходит по комнате, расправляя плечи и грудь, и заглядывает в окно. Хорре смотрит через плечо и подсказывает:

- Ни одного огня. Темно и пусто. Кому нужно было погибнуть, тот уже погиб, а осторожные трусы сидят на твердой земле.

Хаггарт оборачивается и говорит, вытирая лицо.

- Когда я бываю пьян, я слышу голоса и пение. С тобою не бывает этого, Хорре? Кто это поет сейчас?

- Ветер поет, Нони, только ветер.

- Нет, а еще? Как будто поет человек, женщина поет, а другие смеются и что-то кричат. И это только ветер?

- Только ветер.

- Зачем же он обманывает меня? - говорит Хаггарт надменно.

- Ему скучно, Нони, как и мне, и он смеется над людьми. Разве ты слыхал когда-нибудь в открытом море, чтобы он так лгал и издевался? Там он говорит правду, а здесь - здесь он пугает береговых и издевается над ними. Он не любит трусов, ты знаешь.

Хаггарт говорит угрюмо:

- Я слышал недавно, как играл в церкви их органист. Он лжет.

- Они все лжецы.

- Нет! - кричит гневно Хаггарт. - Не все. И там есть говорящие правду. Я обрежу тебе уши, если ты будешь клеветать на честных людей! Слышишь?

- Есть.

Молчат и слушают дикую музыку моря. С ума сошел ветер, это видно. Взял в охапку множество инструментов, из которых люди извлекают свою музыку: арф, свирелей, драгоценнейших скрипок, тяжелых барабанов и медных труб - и с размаху вместе с волной разбил об острые камни. Разбил и захохотал: только так понимал он музыку - каждый раз в смерти инструмента, каждый раз в разрыве струн, звенящей меди. Так понимал он музыку, сумасшедший музыкант! Хаггарт глубоко вздыхает и с некоторым изумлением, как человек проснувшийся, оглядывается по сторонам.

Коротко приказывает.

- Дай трубку.

- Есть.

Оба закуривают.

- Не сердись, Нони, - говорит матрос. - Ты стал такой сердитый, к тебе нельзя приступиться. Можно мне потолковать с тобой?

- И там есть говорящие правду, - говорит Хаггарт, угрюмо выпуская клубы дыма.

- Как тебе сказать, Нони? - отвечает матрос осторожно, но упрямо. - Нет там правдивых людей. Это с тех пор, как случился потоп: тогда все честные люди ушли в море, а на твердой земле остались одни трусы и лжецы.

Хаггарт минуту молчит, потом вынимает трубку изо рта и весело смеется:

- Это ты сам придумал?

- Я так думаю, - скромно говорит Хорре.

- Ловко! И стоило для этого учить тебя священной истории. Тебя поп учил?

- Да. В каторжной тюрьме. Тогда я был невинен, как голубица. Это тоже из священной истории, Нони: там всегда так говорится.

- Он был глуп! Тебя надо было не учить, а тогда же повесить, - говорит Хаггарт и добавляет угрюмо: - не говори глупостей, матрос. И подай мне бутылку.

Пьют. Хорре топает ногой по каменному полу и спрашивает:

- Тебе нравится эта неподвижная штука?

- Я хотел бы, чтобы подо мною плясала палуба.

- Нони! - кричит матрос восторженно. - Нони! вот я слышу настоящее слово! Уйдем же отсюда. Я не могу так существовать, я утопаю в джине, я ничего не понимаю в твоих поступках, Нони! Ты с ума сошел. Откройся мне, мальчик. Я был твоей нянькой, я с пальца кормил тебя, Нони, когда твой отец привез тебя на борт. Помню, как горел тогда город, а мы уходили в море, и я не знал, что с тобою делать: ты визжал как поросенок в камбузе. Я даже хотел бросить тебя за борт, так ты мне надоел тогда. Ах, Нони, это все так чувствительно, что я не могу вспоминать. Я должен выпить. Выпей и ты, мальчик, но только не сразу, не сразу!

Пьют. Хаггарт тяжело и длительно шагает, как человек, запертый в темнице, но не желающий убежать.

- Тоска! - говорит он, не глядя на Хорре.

Тот с видом понимания утвердительно кивает головой.

- Тоска, понимаю. С тех пор?..

- С тех пор.

- С тех пор, как мы утопили тех? Они очень кричали.

Хаггарт. Я не слыхал их крика. Но вот это я слышал: в груди у меня оборвалось что-то, Хорре. Всегда тоска, везде тоска! Пить!

Пьет.

- Тот, который плакал - уж не боюсь ли я его, Хорре? Вот было бы хорошо! У него текли слезы и он плакал, как несчастный. Зачем он делал это? Может быть, он из такой страны, где никогда не слыхали о смерти, как ты думаешь, матросик?

Хорре. Я его не помню, Нони. Ты так много говоришь о нем, а я не помню.

Хаггарт. Он был глупец. Себе он испортил смерть, а мне испортил жизнь. Я его проклинаю, Хорре. Пусть он будет проклят. Но только это ничего не значит, Хорре - нет!

Молчание.

Хорре. Хороший джин на этом берегу. Оно наладится, Нони, пройдет полегоньку. Уж если ты проклял, так ему нет никакой задержки: пройдет в ад, как устрица.

Хаггарт качает головою:

- Нет, Хорре, нет! Тоска. Ах, матрос, зачем я остановился тут, где я слышу море? Уйти бы мне туда, в глубину земли, где совсем не знают моря, где никогда о нем не слыхали на тысячу миль, на пять тысяч миль!

- Такой земли нет.

- Есть, Хорре. Давай пить и смеяться, Хорре. Этот органист лжет. Спой ты мне, Хорре, ты поешь хорошо. В твоем хриплом голосе я слышу скрипение снастей, твой припев - как разорванный бурею парус. Пой, матросик.

Хорре мрачно качает головой.

- Нет, я не буду петь.

- Тогда я заставлю тебя молиться, как тех!

- И молиться ты меня не заставишь. Ты капитан, и ты можешь убить меня, и вот тебе твой пистолет. Он заряжен, Нони. А теперь я буду говорить правду. Капитан! От лица всего экипажа с вами говорит Хорре, боцман.

Хаггарт говорит:

- Оставь это представление, Хорре. Тут нет никакого экипажа. Мы двое. Выпей лучше.

Пьет.

- Но он тебя ждет, ты это знаешь. Капитан, вы намерены вернуться на корабль и снова принять командование?

- Нет.

- Капитан, вы не намерены ли пойти к тем береговым и жить с ними?

- Нет.

- Я не понимаю твоих поступков, Нони. Что же вы намерены делать, капитан?

Хаггарт молча пьет.

- Не сразу, Нони, не сразу. Вы намерены, капитан, торчать в этой дыре, пока придут полицейские собаки из города и потом нас повесят, даже не на рее, а просто на ихнем дурацком дереве?

- Да. Ветер крепчает. Ты слышишь, Хорре, ветер крепчает?

- А золото, которое мы зарыли тут? - показывает пальцем вниз.

- Золото? Возьми его и иди с ним куда хочешь.

Матрос говорит гневно:

- Ты плохой человек, Нони. Ты только что ступил на землю и уже у тебя мысли предателя. Вот что делает земля!

- Молчи, Хорре. Я слушаю. Это наши матросы поют, ты слышишь? Нет, это вино бьет мне в голову. Я скоро буду пьян. Дай бутылку.

- Не пойдешь ли ты к попу? Он отпустит тебе грехи.

- Молчать! - ревет Хаггарт и хватается за пистолет.

Молчание. Буря крепнет. Хаггарт возбужденно шагает, натыкаясь на стены. Отрывисто бормочет что-то. Вдруг хватает парус и яростно срывает его, впуская соленый ветер. Плошка почти гаснет и пламя в камине мечется дико - как Хаггарт.

- Зачем ты запер ветер? Теперь так, теперь хорошо - иди сюда.

- Ты был грозою морей! - говорит матрос.

- Да. Я был грозою морей.

- Ты был грозою берегов! Твое славное имя гремело, как прибой, по всем побережьям, где живут только люди. Они видели тебя во сне. Когда они думали об океане, они думали о тебе. Когда они слышали бурю, они слышали тебя, Нони!

- Я жег их города. Подо мною колышется палуба, Хорре. Подо мною колышется палуба!

Радостно смеется, безумно.

- Ты топил их корабли. Ты пустил на дно англичанина, который гнался за тобой.

- У него на десять пушек было больше, чем у меня.

- И ты зажег и потопил его. Помнишь, Нони, как смеялся тогда ветер? Ночь была черна как сегодня, а ты сделал из нее день, Нони. Нас качало огненное море.

Хаггарт стоит бледный, с закрытыми глазами. И вдруг кричит повелительно:

- Боцман!

- Есть, - вскакивает Хорре.

- Свисти всех наверх.

- Есть.

Резкий боцманской свисток острыми лучами пронизывает ночь. Все оживает и становится похоже на палубу корабля. Волны кричат человеческими голосами; и в полузабытьи, страстный и гневный, командует Хаггарт.

- На ванты! - Взять лиселя. - Носовые готовься! - Цель в снасти, я не хочу топить его сразу. Направо руля, ложись на бейдевинд. Вторые готовься... А, огонь! А, ты уже горишь! На абордаж! Готовь крючья.

И безумно мечется Хорре, выполняя безумные приказания.

- Есть. Есть.

- Смелее, дети. Не бойтесь слезть! Эй, кто плачет там? Не смей же плакат, когда умираешь, я на огне высушу твои подлые глаза. Огонь! Везде огонь, Хорре-матрос! Я умираю. Они влили мне в грудь расплавленную смолу. Ой, жжет!

- Не плошай, Нони. Не плошай! Вспомни отца. Бей их в лоб, Нони!

- Я не могу, Хорре. Силы оставили меня. Где моя сила?

- Бей их в лоб, Нони. Бей их в лоб!

- Возьми нож, Хорре, и вырежь мне сердце. Корабля нет, Хорре, - нет ничего. Вырежь мне сердце, товарищ, предателя выбрось из моей груди.

- Я хочу еще играть, Нони. Бей их в лоб!

- Корабля нет, Хорре, ничего нет, все обман. Я хочу пить.

Берет бутылку и хохочет:

- Смотри, матрос: тут заперты и ветер, и буря; и ты, и я. Все обман, Хорре!

- Я хочу играть.

- Тут заперта моя тоска. Смотри! В зеленом стакане, как вода, но это не вода. Будем пить, Хорре, там на донышке я вижу мой смех и твою песню. Корабля нет и нет ничего... Кто идет?

Быстро схватывает оружие. Камин горит слабо, мечутся тени - но две из теней темнее других и идут. Хорре кричит:

- Стой!

Отвечает мужской голос, тяжелый и густой:

- Тише! Оставь оружие. Я здешний аббат.

- Стреляй, Нони, стреляй! За тобой пришли.

- Я пришел помочь вам. Оставь же нож, глупец, а то я без ножа переломаю тебе все кости. Трус, испугался женщины и попа!

Хаггарт кладет пистолет и говорит насмешливо:

- Женщина и поп!

- А разве есть что-нибудь еще страшнее?

- Извините моего матроса, господин аббат, он пьян, а пьяный он очень неосторожен и может зарезать вас. Хорре, не верти ножом.

- Он пришел за тобою, Нони.

Аббат. Я пришел, чтобы предупредить вас: башня может упасть. Уходите отсюда!

Хаггарт. Ты что прячешься, девушка? Я помню как тебя зовут: тебя зовут Мариетт.

Мариетт. Я не прячусь, и я помню как вас зовут: вас зовут Хаггарт.

- Это ты привела его сюда?

- Я.

Хорре. Я говорил тебе, Нони, что они все предатели.

Хаггарт. Молчать.

Мариетт. У вас очень холодно, я подброшу сучьев в камин. Можно мне сделать это?

Хаггарт. Сделай.

Аббат. Башня вот-вот упадет. Часть стены уже обрушилась, под вами пустота. Послушай.

Стучит ногой по звонкому каменному полу.

- Куда же она упадет?

- В море, я думаю! Замок распадается на камни.

Хаггарт смеется:

- Слышишь, Хорре? Эта штука не так неподвижна, как тебе казалось: ходить она не умеет, но умеет падать. Сколько еще людей пришло с тобою, поп, и где ты их спрятал?

Мариетт. Мы пришли только двое, отец и я.

Аббат. А ты груб с попом, я этого не люблю!

Хаггарт. А ты пришел незваный, я этого тоже не люблю!

Аббат. Зачем ты привела меня сюда, Мариетт? Идем.

Хаггарт говорит насмешливо:

- А нас вы оставляете для гибели? Это не по-христиански, христианин.

- Я хоть и поп, но плохой христианин и Господу Богу известно об этом, - гневно говорит аббат. - И спасать такого грубого негодяя у меня нет охоты. Идем же, Мариетт.

Хорре. Капитан?

Хаггарт. Молчи, Хорре. Ты вот как говоришь, аббат... так ты не лжец?

- Пойдем со мною и увидишь.

- Куда же я пойду с тобою?

- Ко мне.

- К тебе? Ты слыхал, Хорре - к попу. А ты знаешь, кого ты зовешь к себе?

- Нет, не знаю. Но я вижу, что ты молод и силен, я вижу, что лицо твое хоть и мрачно, но красиво, и я думаю, что ты можешь быть работником не хуже, чем другие.

- Работником? Хорре, ты слыхал, что сказал поп?

Оба хохочут. Аббат говорит гневно:

- Вы оба пьяны.

Хаггарт. Да, немного! Но трезвый я смеялся бы еще больше.

Мариетт. Не смейся, Хаггарт.

Хаггарт гневно:

- Я не люблю лживых поповских языков, Мариетт, смазанных сверху правдой, как приманка для мух. Уводи его и уходи сама, девушка: я забыл как тебя зовут!

Садится и угрюмо смотрит перед собою. Брови сдвинуты и тяжко давит руку опущенная голова крутой и крепкий подбородок.

- Он тебя не знает, отец! Скажи ему о себе. Ты так хорошо говоришь, если захочешь - он поверит, отец. Хаггарт!

Молчит Хаггарт.

- Нони! Капитан!

Тоже молчание. Хорре шепчет таинственно:

- У него тоска. Скажи попу, девица, у него тоска.

Снова грохот обвала. Точно руками всплескивают волны, встречая упавший камень и смеются визгливо и плеско. Все, кроме Хаггарта, вздрагивают и смотрят в окно. Аббат густо откашливается.

- Вот так и вышло дело - послушай-ка ты, голова, как вышло дело! Она говорит, что ты меня еще не знаешь. Я и говорю ему: это моя дочь! А он и говорить: как! ты поп, у тебя не может быть дочери.

Мариетт. Это папа из Рима так сказал.

Аббат. Да, папа. Как же не может, когда есть? Раз!

- Раз! - поддерживает Хорре, глядя на Хаггарта.

- Ты, рожа, молчи, это я не для тебя говорю. Думаешь, он опомнился - нет. Вдруг присылает опять: молись по-латыни. А они не понимают. Два! Ну, Христос с тобой - это он так сказал, папа - молись хоть по-китайски, только своих молитв не сочиняй, нельзя. А какие же? А те, которые ты учил. А я их забыл. Выучи опять! Это он говорит...

Мариетт. Папа...

Аббат. Да, папа. А я говорю: не хочу выученных молитв, там не мои слова. Тут мы и начали проклинаться: он меня, а я его, он меня, а я его. Распроклялись совсем. Только как я его проклинал? О, ты еще не знаешь, какой я хитрый! Он меня по-латыни, да и я его - по-латыни. А то скажет: не слышу!

Хохочет, потом откашливается густо:

- Поповское дело трудное, сынок. Это и она тебе скажет. Мариетт, скажи ему!

- Хаггарт! Ты слышишь, Хаггарт. Это я говорю, Мариетт.

Хаггарт поднимает голову и говорит почти бесстрастно:

- Посмотри на мое лицо, поп. Но не смейся, я не люблю, когда надо мною смеются. Видишь ли, поп: у меня было хорошее лицо. Оно было холодно и дышало ветром, как туча. Как вода, оно было горько-соленым и крепким, и чистым полюбить меня могла бы и чайка. А теперь смотри! - какое плохое лицо.

Мариетт. Нет.

Аббат. Молчи, Мариетт.

Хаггарт. Молчи, девушка! Оно отвратительно - или ты еще не видела мужского лица? Оно мягко и тепло, как стоячая лужа, оно пахнет тиною и землей, подернуто сном, как болото.

Хорре. Это от джина, мальчик. Я так думаю, что это от джина, Нони! Он неумеренно пьет, девица.

Хаггарт. Это очень страшно, что я скажу: однажды солнце зашло как всегда, и больше не встало. У вас это бывает на берегу? Если бывает, то вы должны знать, как это страшно.

Мариетт. Бывает. Солнце заходит и больше не встает.

Хаггарт (поднимаясь). Да, ты подумай, девушка: солнце больше не встало! Я ждал его всю ночь и смотрел не отрываясь; и настало утро и день - а солнце не взошло. Я испугался, девушка! Я испугался и кинулся его искать по миру; я исходил все моря и океаны, я дошел до самого предела земли, где ад пылает холодными огнями, прельщая взоры чудесной красотою и сердце превращая в лед!

Хорре кивает головою горько:

- Так, так, Нони! У него тоска, поп.

- И много я видел черных ночей, а солнце - не всходило. Ветер ломал мои мачты, я ставил новые; падал ветер и вот этих я сажал за весла, как каторжников. В сутки мы подвигались на кабельтов...

- И того меньше, Нони. Мы все с тобою сошли с ума, если уж говорить по истине!

Хаггарт быстро подходит к аббату и говорит, глядя в упор:

- Ты знаешь по-латыни, поп, а вот этого ты еще не знаешь: почему люди не смеются, умирая? Им было бы лучше тогда, это верно, поп, это я говорю правду! Ах, девушка! Я видел, как горел человек, привязанный к мачте - подумай, у него уже трещали волосы, а он пел и смеялся, как на свадьбе. Вот был человек! Я на коленях принял его силу, стал на колени и принял его силу... Джину, матрос!

- Крепи паруса, Нони. Бей их в лоб.

- Хочешь, он споет тебе песню, Мариетт. Спой, Хорре! Он поет хорошие песни.

Аббат пристально вглядывается в лицо Хаггарта и говорит медленно:

- Не ты ли, юноша, тот авантюрист, тот разбойник, знаменитый по всем морям и побережьям, который зовется...

Грохот нового обвала заглушает его слова; но никто не слышит гула - все взоры обращены на Хаггарта, медленно отнимающего от рта допитую флягу.

Хорре хрипит:

- Тебя узнали, Нони. Берегись!

- Не верти ножом, Хорре. Это был мой отец, аббат.

Аббат, отступая:

- Где же он?

- Убит. Но я взял его имя. И это за мою голову назначена награда, которой можно воскресить Иуду. Слушай, Мариетт!

Бросает несколько золотых и они со звоном раскатываются по каменному полу.

- Это музыка, под которую пляшут предатели. Не так ли, Хорре, матросик?

Одиноко смеется. Отступил от него аббат и сама Мариетт, не зная того, сделала шаг назад, но остановилась. Хорре грубо хохочет:

- Как их откачнуло, - знатный же ты развел норд-ост! Ведь они думают, Нони, что мы с тобой тоже аббаты, а мы вовсе и не аббаты. Все они лжецы и предатели, Нони, их души черны, как земля на закате. Когда поднимается буря, ты куда идешь, Нони? - в море все глубже, все дальше от их проклятых берегов. В море, капитан!

- Идем, матрос. Но только вместе с башней. Трубку!

Садится и ждет равнодушно. Хорре всматривается и, безнадежно качнув головою, дает трубку Хаггарту и закуривает сам. И, повторяя движения Хаггарта, садится равнодушно на корточки. Бормочет насмешливо:

- Ну, и корабль! С ума ты сошел, Нони; это правда, да и я с тобою.

Новый грохот. Башня колеблется. Ветер свистит как разбойник, сзывающий других разбойников, и свирепеет ночь. И решительно говорит Мариетт:

- Идем! Идем же, Хаггарт. Сейчас все упадет, уверяю тебя, Хаггарт, сейчас все упадет.

Хорре (пуская дым). Она лжет, Нони!

Хаггарт (также). Я знаю, Хорре! Ты мало сушишь табак, плохо тянет.

Хорре. Это они такой продают, Нони. Мошенники.

Мариетт тоскливо:

- Или ты забыл, как меня зовут? Меня зовут Мариетт. Хаггарт!

Хорре. Все тебя кличет, Нони, а обо мне ни гугу.

Хаггарт (угрюмо). Мне надоели твои шутки, матрос. Молись дьяволу, мы, кажется, уже поднимаем якорь.

Мариетт. Нет, хотела бы я знать: что вы делаете все? Или это так надо: сидеть и ждать, пока все упадет! Что же ты молчишь, отец? Я тебе говорю, отец - где твой голос? Или я ошибаюсь и ты не мой отец?

Аббат. Потише, Мариетт!

Мариетт. Кого же мне просить, когда вы все молчите? Хорошо, я попрошу эти камни, я ветер попрошу, я бурю назову матерью и стану на колени. Не этого ли ты ждешь, Хаггарт? Хаггарт!

Аббат угрюмо.

- Идем, Хаггарт. Это я тебе говорю.

Хорре. Он лжет, Нони.

Хаггарт. Я знаю, Хорре.

Аббат. Я все забыл, что ты открыл мне юноша. Идем! Я все забыл! Ты слышишь - я не хочу знать, кто ты был. Скажем так: ты был никто. Да идем же, сумасшедший!

Хорре. Она сейчас скажет, что любит тебя. Ах, Нони, как чудесно было в каторжной тюрьме: я тогда был невинен, как голубица!

Мариетт. Он слов не слышит, отец.

Аббат. А что же он слышит? И чему ты смеешься, Мариетт? Смотрите на нее: она смеется.

Хаггарт коротко взглядывает на улыбающуюся Мариетт - и та говорит строго.

- Хаггарт! Уступи место отцу: он твой гость. Садись, отец: ты устал стоять у порога.

Хорре. Это она командует? Зажми ей рот, Нони!

Хаггарт. Молчать.

Встает, и, не глядя на Мариетт, вежливо уступает свой табурет аббату. Тот оглядывается в недоумении - и вдруг густо хохочет, хватаясь за бока:

- Нет, вы слыхали, как она сказала: отец, сядь, ты устал стоять у порога! Отец, у тебя ноги начинают дрожать, так долго стоял ты у двери! Ну, так вот же: я сел, Мариетт!

Садится и кричит весело:

- Матрос. Рожа! Трубку. Хочу и я покурить с вами. А может быть ты все-таки ушла бы, Мариетт? - я побуду с ними. Я не уйду.

- Нет.

Отходит к стене, опирается плечом в спокойно-выжидательной позе. Все играют в спокойствие. Хаггарт очень вежлив; аббат прост и серьезен. И только Хорре до конца остается самим собою; лениво набивает трубку и с неудовольствием подает аббату.

Хаггарт. Поторопись, Хорре: аббат наш гость. Наш табак может не понравиться вам, аббат, мы курим очень крепкий.

Аббат (закуривая). А я курю всякий! Вы давно здесь поселились?

Хаггарт. Около двух месяцев. Кажется так, Хорре?

Хорре. Так.

Хаггарт. Да, около двух месяцев. А как в нынешнюю зиму улов, господин аббат? Вы довольны?

Аббат. Не похвалюсь. Нет, не похвалюсь! Очень мешали бури. А здесь вам неудобно было жить? Холодно, я думаю.

Хаггарт. Да, продувало. Скажите, пожалуйста, чей этот замок? По виду он очень стар и уже давно необитаем. Я заметил его с моря.

Грохот, треск и рев. Башня вздрагивает, колеблется до самого основания. С потолка и от рассевшейся оконницы отрывается несколько камней и с гулом катятся по полу.

Хорре. Ой, Нони! Якорь-то уже поднят. Бегите-ка, девица, пассажирам пора выходить. Тащи ее, поп!


Другие авторы
  • Астальцева Елизавета Николаевна
  • Ершов Петр Павлович
  • Доде Альфонс
  • Рыскин Сергей Федорович
  • Коллоди Карло
  • Муравьев Матвей Артамонович
  • Гашек Ярослав
  • Колосов Василий Михайлович
  • Олин Валериан Николаевич
  • Лукьянов Александр Александрович
  • Другие произведения
  • Тихомиров Лев Александрович - Из дневника Л. А. Тихомирова
  • Григорьев Петр Иванович - Водевильный куплет
  • Хаггард Генри Райдер - Ласточка
  • Каченовский Михаил Трофимович - Взгляд на Благородный Пансион при Императорском Московском Университете
  • Гримм Вильгельм Карл, Якоб - Черт с тремя золотыми волосками
  • Хмельницкий Николай Иванович - Воздушные замки
  • Вестник_Европы - Первое путешествие Россиян около Света
  • Суворин Алексей Сергеевич - М. В. Ганичева. Русский издатель Алексей Суворин
  • Короленко Владимир Галактионович - У казаков
  • Шаховской Александр Александрович - Эпиграммы на А. А. Шаховского
  • Категория: Книги | Добавил: Ash (11.11.2012)
    Просмотров: 553 | Рейтинг: 0.0/0
    Всего комментариев: 0
    Имя *:
    Email *:
    Код *:
    Форма входа