Главная » Книги

Иловайский Дмитрий Иванович - Начало Руси, Страница 27

Иловайский Дмитрий Иванович - Начало Руси


1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27

nbsp;    ______________________
   * Напомню еще, что моим исходным пунктом для пересмотра гуннского вопроса послужил вопрос о болгарах, которому я посвятил целых два исследования, помещенные выше. Там, например, рассмотрены почти все византийские писатели VI - IX вв., повествующие о гуннах, и указано то, что заслуживает внимания по литературе этого предмета. Таким образом последнее рассуждение о гуннах явилось естественным дополнением к моим исследованиям о болгарах. Но, по желанию моих оппонентов, чтобы не осложнять диспута и не затруднять их предварительным и точным ознакомлением с болгарским вопросом, как он у меня поставлен, между мною и председателем отдела было условлено не касаться этого вопроса во время диспута. Я полагаю, что г. Попов, подобно г. Ягичу, едва ли удосужился прочесть эти исследования мои о болгарах.
   ______________________
  
   После моего ответа, г. Попов не унялся: он снова начал разглагольствовать о моем реферате вообще, и все в той же нецивилизованной форме. Видя, что вместо предложенного мною ученого диспута получается нечто совсем другое и что никто не решается положить предел первобытному красноречию, я взял на себя прервать этот шумный поток и протестовал против дальнейшего его течения. Надеюсь, предавая гласности все вышеизложенное, я не выхожу из своего права, так как всякое публично сказанное слово считаю подлежащим ответственности наравне с словом печатным. Не прибавляя никаких истолкований этого эпизода, перехожу к следующим своим оппонентам, которые, по счастию, отнеслись к делу иначе, так что диспут тотчас вышел из сферы личного препирательства и получил научный характер.
   Вторым возражателем взошел на кафедру профессор и филолог В.Ф. Миллер, председательствовавший в том же заседании. Возражения его были обстоятельно составлены и сгруппированы. Они распадались на три отдела: исторический, этнографический и филологический. При обзоре некоторых византийских известий о гуннах, он обратил внимание на так называемых Белых или азиатских гуннов, отличавшихся от других более белым цветом кожи и красивою наружностью. С этнографической стороны, он упирался на кочевой быт гуннов и на существование у них шаманства, как на признаки их туранского происхождения. Но главное возражение г. Миллер сосредоточил на стороне филологической. Он распространился о том, что личные гуннские имена не заключают в себе ничего славянского и, по всем признакам, принадлежат монголо-туркским языкам.
   Указания источников на употреблявшиеся у гуннов слова мед и страва он старался устранить, посредством предположения, что эти слова были ими заимствованы у подчиненных славян; причем высказал сомнение, чтобы мед, как напиток, существовал у гуннов-кочевников.
   После моего ответа г. Миллеру, сделан небольшой перерыв. Затем третьим оппонентом явился Ф.Е. Корш, также профессор и филолог. Составленные им возражения, как оказалось, содержали в себе много общего с предыдущими. Они касались некоторых этнографических черт, а преимущественно относились к личным именам. С помощью татарского языка г. Корш пытался объяснять значение некоторых гуннских имен или находил им подобие в татарских именах (Харатон, Оиварсий, Мундюк, Мама, Денгизих и некоторые другие). Он также не признавал ничего славянского в гуннских именах и нравах, а равно в описании Аттилы и его двора у византийского историка Приска.
   Каждому из этих двух оппонентов я отвечал отдельно. Но сущность обоих ответов была та же. Вот вкратце их содержание. Вопрос о Белых гуннах пока должен быть оставлен в стороне, по недостатку ясных о них свидетельств; имя гуннов у писателей переносилось иногда и на другие народы. Речь идет о собственных гуннах, т.е. о народе Валамира и Аттилы. Кочевое или полукочевое состояние не есть принадлежность какой-либо известной расы; оно есть только известная, низкая ступень культуры, свойственная разнообразным народам и связанная со степным или полустепным характером окружавшей природы. В пример я привел готов той же эпохи: они находились также в полукочевом состоянии и при нападении неприятелей оборонялись в таборе, или в кругу, составленном из телег, как это в обыкновении у кочевых народов. Никаких отличительных черт татаро-монгольской религии и шаманства мы у гуннов не встречаем. Напротив, если сравним с византийским посольством у Аттилы описание византийского посольства в турецкой орде Дизавула, то увидим большое различие: там шаманы очищают послов, проводя их мимо священных огней, а здесь не упоминается ни о чем похожем. Наконец, подобно своим оппонентам, я преимущественно останавливался на их лингвистических возражениях.
   Во-первых, слово мед первоначально означало то сладкое вещество, которое накоплялось дикими пчелами в древесных дуплах, и гунны могли быть с ним знакомы уже на своей родине, не лишенной лесов, по свидетельству Аммиана Марцеллина; следовательно, им не было нужды заимствовать это слово у чужого народа. Во-вторых, отвергать принадлежность их языку слова страва - значит отвергать положительное свидетельство источника; ибо Иорнанд ясно говорит, что так сами гунны называли погребальное пиршество на могильном холме. Нет никакого вероятия, чтобы для такого торжественного бытового обряда гунны не имели собственного слова и заимствовали бы его из чужого языка. А что касается личных имен, то из числа многих подыскать несколько таких, которые напоминают то или другое татарское имя или слово, это еще не значит доказать их тождество или раскрыть их значение. Филология еще далеко не достигла той степени совершенства, чтобы объяснять нам из данной эпохи значение личных имен, когда-то имевших свой смысл, но давно утраченный или мало понятный, и тем более, что эти имена дошли до нас в иноземной передаче, со многими вариантами; мы не знаем их точного туземного произношения.
   При этом я привел из средневековых источников ряды имен готских, литовских и несомненно славянских, которые никто доселе не объяснил из их собственного языка, т. е. немецкого, литовского или славянского. Привел и такие примеры, когда нам известны личные имена, а мы все-таки не можем определить народность на одном этом основании (аланы), или определяем ее только с помощью других данных (печенеги и половцы). Затем я указал значительное количество гуннских имен, имеющих славянский или вообще арийский характер, каковы: Валамир, Блед, Горд, Онегизий, Синнио, Боарикс (напоминающее Бориса), Регнар, Ольдоганд, Вулгуду, Хорсоман и др. По поводу имени Харатон, я спросил, что значит название славянского имени Херутане, и не получил ответа. А имя отца Аттилы, Мундюк, по варианту Мундзук, заключает в себе простое, не сложное имя внука Аттилы, Мундо. По этому поводу я спросил, что означает мунд в именах немецких или мунт в литовских. (Сигизмунд, Наримунт и т.п., в славянских мут, например Мутимир); на этот вопрос также не получил ответа. Хорсоман, заключающий в себе название славянского божества Хорса и оканчивающийся на ман, подобно многим немецким именам, вызвал только остроту об его будто бы двойственной природе, но не филологическое объяснение, тем более что по варианту это имя читается Хорсомант. (Домант русской летописи, вместо Довмонт, имеет то же окончание.) Между прочим, на требование оппонентами многих и несомненных доказательств славянства гуннов я заметил, что, являясь сторонниками прежней теории их туранства, пусть они подтвердят какими-либо серьезными данными это туранство. А раз, если таких данных не имеется, то славянство будет вытекать само собою и помимо некоторых положительных свидетельств, как слово страва, как прямое отождествление гуннов с славянами у разных писателей, и т.п.*
   ______________________
   * С теми же филологами у меня на этом диспуте, между прочим, возник спор по поводу слова "баяны", которым я уподобил певцов при дворе Аттилы. Один из означенных филологов утверждал, что баян слово татарское, а другой говорил, что оно не может происходить от славянского глагола "баять". Почему же? А потому, что в Слове о Полку Игореве оно написано боян, следовательно корень его бо, а не ба. На это я возразил, что подобное написание ничего не доказывает: в нашей летописи постоянно пишется "Словене", а между тем мы говорим славяне, иноземные источники пишут Slavi, а не Slovi, собственные имена оканчиваются на слав, а не слов (Святослав, Ярослав и пр.). Наконец, я указал на словари Востокова и Миклошича, в которых под словом баян приведена цитата из одной старинной рукописи: "волхвом и баяном". Следовательно это слово писалось и через а, и через о. (Известно, что у нас есть говор акающий и окающий). На этом небольшом примере опять можно видеть, как много гадательного и как мало точных оснований слышится в этимологических рассуждениях даже филологов-специалистов. Обращал я также внимание на их склонность объяснять многие славянские слова заимствованиями у туранских народов: а когда им указывают на такие гуннские слова, как "мед" и "страва", то они для спасения туранской теории поступают наоборот, т.е. предполагают, будто на сей раз гунны-татары заимствовали их у славян.
   ______________________
  
   Четвертым оппонентом выступил Д.Н. Анучин, профессор антропологии. Он прочел довольно пространные возражения, основанные, главным образом, на известных описаниях наружности гуннов у Аммиана и Иорнанда, ссылаясь также на упоминание об их коротких ногах у Сидония Аполинария. Он цитовал целый ряд новейших путешественников, которые описывали монголов так же неточно, т.е. не упоминая, например, об узких, косых глазах, широких скулах и остром подбородке. Он приводил некоторые аналогии между обычаями татар или монголов и описанием гуннов у Приска; говорил об одежде и даже отыскал у какого-то народа сапоги с такими каблуками, которые мешают ходить. Наконец, он снова обращал внимание на то, что гунны изображаются кочевым, конным народом, тогда как все славяне описываются народом оседлым и пешим.
   По поводу этих возражений я высказал сожаление, что ни один из моих возражателей не сосредоточился на одной какой-либо стороне реферата, чтобы ее можно было на диспуте исчерпать возможно полнее. Напротив, каждый из них касался почти всех сторон, но зато неполно и неглубоко. Приходилось отвечать разом на самые разнообразные пункты; приходилось также иногда возвращаться к одним и тем же доводам. Так, относительно нравов, я отвечал достоуважаемому г. Анучину, что общие черты можно находить у самых чуждых народов, и вновь напомнил прямое свидетельство византийца Прокопия, что "склавины и анты имеют гуннские нравы". Почему-нибудь он же сблизил склавин и антов именно с гуннами, а не с иным каким племенем. Относительно деления народов на кочевые и оседлые, на конные и пешие, я повторил, что такое деление имеет связь не с тою или другою расою, а со степенью культуры и с условиями природы. Никто не описывал в данную эпоху все славянские племена вместе, а всякий описывал какую-либо их часть, под тем или другим именем. Название славяне обобщилось только впоследствии. Между тем как западные славяне уже имели оседлый и земледельческий быт, восточные, обитавшие в южнорусских степях, еще сохранили кочевое или полукочевое состояние. При этом я указал на факт, доселе не обращавший на себя внимания этнографов: все богатыри наших былин конные, и пеших богатырей мы не знаем. В этом сказался отголосок далекого прошедшего из жизни восточных славян. У северных финнов тоже есть богатыри, но они пешие, и разъезжают только на лодке или на санях, как это видно из Калевалы. Прибавлю, что мадьяры явились на Дунай конным народом, а их ближайшие родичи, остяки и вогулы, никогда в истории таким народом не являлись.
   Наконец, переходя к антропологической стороне возражения г. Анучина, я сказал, что искусственный подбор разных неточных описаний монголов ничего не доказывает, кроме неточности подобных описаний вообще*. Я напомнил показанные в предыдущем заседании керченские фрески, на которых изображен сарматский народ с кругловатыми лицами, небольшими глазами и курносый; он не похож на южные и западные европейские народы; но в то же время это не татары и не монголы. Я напомнил свидетельство Аполинария Сидония, что у гуннов, за исключением головы, были прекрасные члены, что они были хорошего сложения и что если бы их ноги соответствовали их туловищу, то они были бы высоки ростом. Но, конечно, привычка с малолетства постоянно сидеть на коне мешала их ногам получить нормальное развитие, и притом в этом свидетельстве нет указания на какую-либо особую их коротконогость. А что касается до головы, то приведенное в моем реферате сопоставление разных известий, в особенности Сидония, ясно указывает, что гунны стягивали младенцам голову и даже придавливали нос особыми повязками, ради шлема; а затем делали у них на лице нарезы и вообще устраивали себе страшную наружность, чтобы пугать неприятелей, каковой цели и достигали, по свидетельству тех же источников. Следовательно, и тут нет никаких доказательств их будто бы природной калмыцкой народности. Да притом, когда же калмыки пугали европейские народы одним своим видом?
   ______________________
   * С своей стороны приведем такие любопытные примеры сбивчивости и разноречивости таких описаний. Г. Куник, как известно, считает чуваш потомками древних болгар, следовательно, народом гуннским. Вот что говорит о них г. Рагозин в третьем томе своей "Волги": "Доверяясь запискам г-жи Фукс, мы можем представлять себе чувашина с очень маленькой бородкой, в виде клочка из нескольких волос; а доверяясь академику Миллеру, путешествовавшему по России в половине прошлого столетия, будем воображать чувашина желтоволосым или рыжим". "Но если нам попадется статья Бабста о речной области Волги и там мы прочитаем, что у чуваш волосы черные, то только придем в некоторое смущение и зададимся вопросом: кто же прав, Бабст или Миллер? Справившись у Палласа, мы найдем, что волосы у чуваш не рыжие, но и не черные, а черноватые. Сбоев тоже говорит, что у чуваш волосы большею частию черноватые, а борода темно-русая, густая и довольно окладистая, т.е. как раз напротив тому, что утверждает г-жа Фукс. Лица у чуваш, по Сбоеву, смуглые, а по Бабсту бледные; глаза, по Сбоеву, черные, а по Бабсту темно-серые". (Стр. 106 - 107.)
   Вместо помянутых сбивчивых и бездоказательных сравнений, я полагаю, специалист-антрополог мог бы скорее оказать услугу в этом вопросе, если бы исследовал те общие условия кочевого и полукочевого быта, которые сближают или обобщают некоторые черты не только нравов, но и наружности у разных племен, напр.: влияние постоянной верховой езды, почти одинаковой военной тактики, воспитания, пищи, отчасти одежды и т.д. А затем эти общие черты нужно выделить из суммы данных и определить отличия, чтобы судить о народности. Возьмем, например, одно славянское племя, занимающееся земледелием и питающееся преимущественно хлебною пищею, а другое, - существующее скотоводством, т. е. мясом, салом, молоком и т.п. Не отразится ли уже одно это различие в пище на их физиономии и даже на их росте? Такие вопросы для своего решения требуют многих точных данных и разнообразных наблюдений, так же, как и вопросы из области сравнительной лингвистики. Следовательно, простое подыскивание у татарских и монгольских племен чего-либо напоминающего описания гуннов не ведет ни к какому положительному выводу.
   ______________________
  
   Затем принял участие в обсуждении вопроса доктор Е.А. Покровский, специалист по антропологии детей. Он сочувственно отнесся к моему реферату, и, ссылаясь на исследования Топинара, сообщил, что деформация детских черепов особенно была распространена у народов арийских, тогда как у народов урало-алтайской расы она если и встречается, то в самой легкой форме. Н.Ю. Зограф, специалист по зоологии, добавил, что в последнее время запас деформированных черепов, благодаря раскопкам, значительно увеличился. Варшавский профессор Д.Я. Самоквасов также попросил слова. Он заявил, что, занимаясь довольно долгое время исследованием о скифах, не нашел никаких монгольских народов в юго-восточной Европе, откуда вышли гунны. Он прибавил и еще несколько соображений, в дополнение к моему реферату.
   За слишком поздним временем пришлось наконец закрыть заседание; причем я выразил надежду, что происходившее обсуждение вопроса не останется бесплодным для науки, и принес мою благодарность тем ученым, которые откликнулись на мой призыв и потрудились своим участием в обсуждении.
   Трое из записавшихся ученых не успели высказаться. Из них А.П. Богданов, профессор зоологии, известный антропологическими изысканиями, не скрывал своего сочувствия антропологической стороне моего реферата.
   В.М. Михайловский (секретарь отдела) сказал мне, что имел в виду представить некоторые исторические соображения и указать на трудности, с которыми сопряжено решение данного вопроса при настоящих средствах науки. Что хотел сообщить третий из них, г. Иков, осталось мне неизвестным.
   Заседание началось ровно в 7 1/2 часов, а окончилось во втором часу пополуночи.
   Предлагаемый краткий отчет не мешает, конечно, моим оппонентам излагать диспут с их точки зрения; была бы только верна фактическая сторона изложения.
  

IV. Отношение туранской истории к истории славянства

   Моравия и Мадьяры с половины IX до начала X века, - (Спб. 1881). Диссертация К. Грота
   Только что названная книга г. Грота имеет непосредственное отношение к гуннскому вопросу, и тем более, что автор ее берет для своей задачи широкую основу и предпосылает событиям IX века продолжительное вступление, под заглавием "Взгляд на судьбу средне- и нижнедунайских земель до начала IX века". Здесь он пытается выяснить те народности и те народные движения, сценою которых были данные земли, начиная с готов и даков и кончая аварами. Казалось бы, подобное выяснение в наше время немыслимо в ученой диссертации без тщательного пересмотра вопроса о гуннах и водворении славян на Дунае. Однако что же мы видим? Подробно пересматривая, например, вопрос о происхождении румын и возвращаясь к нему не один раз, г. Грот почти обходит гуннов и славян. Ибо нельзя же считать учеными рассуждениями следующие о них фразы, разбросанные там, сям: "Воинственная кочевая орда монгольского племени гуннов, оставив по каким-то неизвестным нам причинам степи Средней Азии, во 2-й половине IV века, устремилась на запад, в Европу. Увлекши с собою встре; тившиеся на пути массы других кочевников, по всей вероятности турецкого, а может быть, также и финского племени, она, возрастая в количестве, неудержимым потоком хлынула в степи нынешней Южной России" (33). "Есть достаточное основание предположить, что с гуннами проникли на Дунай первые толпы славян". "Эти толпы славян могли быть увлечены с берегов Днестра, где они до прихода гуннов жили под властью готов. Были ли они невольно захвачены гуннским потоком или присоединились к нему, по собственному побуждению, сказать трудно. Первое нам кажется вероятнее. Неизвестно также, составляли ли славяне в гуннской орде нечто отдельное, например, род особых славянских дружин, или они представляли один из элементов того разнородного сброда, каким в сущности была орда собственно гуннская". "Во всяком случае эти первобытные, может быть, и довольно многочисленные, славянские толпы были, так сказать, еще случайными пришельцами на берега среднего Дуная". "Побежденные восставшими против них готами и гепидами, толпы гуннов разбрелись, по-видимому, в разные стороны, часть их вернулась, кажется, в свое прежнее временное местожительство - на берега Черного моря" (35 - 36).
   На каких данных, на каких источниках основаны все эти кажется и может быть, остается для читателя неизвестным. Любопытно то основание, на котором предположено первое проникновение славян на Дунай вместе с гуннами. Этим основанием служат "показания Приска, оставившего описание своих впечатлений о путешествии и пребывании у Аттилы" и "указание Иорнанда, называющего пиршество на могиле Аттилы стравой, словом чисто славянским". В высшей степени характерно это повторение прежних домыслов, что славянские черты, представленные Приском, относятся не к гуннам, а к славянам, бывшим в их орде, и что слово страва заимствовано гуннами у подчиненных славян. Выходит, будто Приск и Иорнанд, говоря о гуннах, описывали не их самих, а подчиненных им славян. Между тем последний ясно и положительно говорит, что слово "страва" принадлежало самим гуннам (Stravam super tumulum ejus, quam appellant ipsi. etc.). И есть ли какое вероятие, чтобы такой важный бытовой обряд, как торжественное погребальное пиршество, гунны называли не собственным, а чужим словом? Следовательно, та историческая школа, к которой принадлежит Грот, просто-напросто отрицает прямые и положительные свидетельства непосредственных источников. С помощью подобных приемов, он, конечно, легко отвергает мнение о давности славян на Дунае и признает "первое их появление там (в виде военных дружин в гуннской орде), относящимся к V веку, а первое расселение их народными массами - к VI веку" (23). С вопросом о древних поселениях славян на Дунае тесно связаны свидетельства источников о дунайских сарматах, и необходимо было выяснить сих последних. Если г. Грот не отождествляет их со славянами, то должен был расследовать, кто же такие были эти сарматы. Но он преспокойно употребляет следующие выражения: в маркоманской войне "приняли участие не только маркоманны, квады, но и другие германские и сарматские полчища" (28); "многочисленные германцы и сарматы, переселенные сюда римлянами" (31). Подобные выражения повторяются и далее на многих страницах; но читатель так и остается в недоумении, что такое автор разумеет под именем сармат: разумелся ли под этим названием какой-нибудь живой народ или это название есть пустой звук?
   В таком же роде идут и дальнейшие гадания о поселении славян в Средней Европе. Как первые славянские толпы проникли сюда, следуя за ордою гуннов, так потом, "в деле заселения новых территорий и политического объединения им помогли две другие орды турецкого племени, сначала болгары, потом азары" (56). Оказывается, что славяне постоянно притекали на Дунай в хвосте турецких племен, и притом втихомолку, украдкою от исторических свидетельств. Все эти их незаметные для истории движения в хвосте турецких орд только предполагаются. А такое предположение оказывается необходимым, потому что иначе как же объяснить появление несомненно славянских народов и государств в последующие века. Если бы вместо подобных гаданий и предположений автор ученой диссертации постарался на основании прямых исторических свидетельств выяснить, кто такое были гунны и болгаре и на чем основаны мнения об их монгольстве и татарстве, тогда гадания и домыслы о незаметных движениях славян в Среднюю Европу и на Дунай устранились бы сами собою. Но до такого критического отношения к помянутым мнениям еще не достигла та историческая школа, из которой он вышел.
   Вследствие неверного представления о Болгарском царстве, будто бы основанном Татарскою ордою, не выяснились отношения этого царства к Моравской державе, так называемая Тисская Болгария и болгарское владычество в Трансильвании; хотя этим предметам у него посвящено немало страниц (85 - 97). Став на ложную точку зрения, автор поневоле отвергает свидетельство Анонима Нотария о том, что мадьяры нашли болгарские княжества на территории древней Дакии. Положим, Аноним позволил себе разные вымыслы, но он был тенденциозен собственно по отношению к мадьярам; а с какой стати было ему выдумывать что-либо говорившее в пользу широкого распространения болгар к северу от Дуная. И тут же как нарочно приведены факты, его подтверждающие, именно одна грамота XIII века, вспоминающая о болгарском владычестве в Трансильвании, и славянское наречие трансильванских болгар, отличавшееся архаическими особенностями (92 - 93). Каким же образом эти болгаре, обитавшие там до прибытия мадьяр, могли сохранить древнейшие формы славянского языка, если бы они не были славяне? Такой естественный вывод, по известным приемам школы, устраняется следующим предположением: славяне трансильванские принадлежали к ветви славян болгарских (94). Заметьте, они принадлежали не к болгарам собственно, а к болгарским славянам. Но что это за племя, болгарские славяне, и откуда оно взялось, такие вопросы или остаются без ответа со стороны школы, или вызывают ряд новых домыслов и предположений.
   Точно так же поверхностно выясняется далее племенное происхождение мораван. Хотя в заглавии книги стоит прежде всего Моравия; но оказывается, что вопрос о народности мораван не входил в задачу исследования и мог быть "только слегка им затронут" (98). Поэтому и вопросы о проповеди Кирилла и Мефодия и церковнославянском языке сводятся только к указанию разнообразных мнений (99 и далее). На основании предположений о позднем появлении (в конце VI века) славян в Паннонии, Истрии и Каринтии, о невоинственном их характере и т.п. рассматриваются их отношения к франкской монархии (104 и далее); причем совсем остались неразъясненные отношения славян к аварам и вся эпоха аварская; а кто такое были авары, о том нет даже и попыток к разъяснению. Затем для происхождения и характера Моравской державы после этой диссертации мы остаемся при таких же скудных сведениях, какие существовали до ее появления.
   Гораздо с большею любовью и с большим тщанием г. Грот отнесся к начальной истории мадьяр. Тут на первом шагу он встретился с известным их притязанием происходить от гуннов Аттилы. Но как оказывается, сами мадьярские ученые, преимущественно Гунфальви, отвергают теперь как гуннское происхождение племени секлеров, так и вообще уже не настаивают на близком родстве мадьяр с гуннами. "Помимо своей научной несостоятельности, сближение мадьяр с гуннами, с целью определения народности первых, не может ни к чему повести уже потому, что происхождение самих гуннов представляет пока неразрешимую загадку - вследствие абсолютного отсутствия каких бы то ни было положительных данных для ее решения, напр. остатков языка. Мы можем только предполагать, что гуннская орда была сбродом разных кочевых элементов как монгольского и турецкого, так вероятно и финского племен" (158). Этот вывод или, точнее сказать, этот тупик, к которому пришла туранская теория гуннов, после полуторастолетнего своего существования, в высшей степени любопытен и поучителен; но в то же время он совершенно естественный. Ни к чему иному и не могла прийти туранская теория, отрицающая, например, положительные указания источников на славянский язык гуннов и отнимающая у болгар их родной язык. Таким образом гунны Валамира и Аттилы, которых источники описывают во многих отношениях великим и замечательным племенем, представлявшим сплошную однородную массу, оказываются на основании предположений и вероятий каким-то сбродом разных туранских элементов, точнее сказать, какими-то бесплотными тенями; хотя эти тени никуда не исчезали и продолжали жить в разных славянских народностях, особенно в болгарах.
   Объем настоящей статьи не позволяет мне входить в несколько подробное рассмотрение второй половины книги, посвященной собственно мадьярам; хотя и здесь можно сделать много замечаний на критические, исторические и филологические приемы автора. Например, он отрицает связь между именем народа мадьяры и города Маджар на р. Куме на том основании, что название города несобственное, а значит по-татарски "развалины"; "Маджар был разрушен Тамерланом" (151). Но известно ли автору, что этот город изображается значительным и торговым по нашим летописям в 1319 году, по поводу убиения Михаила Тверского в Орде? Следовательно, его название существовало до Тамерланова разрушения. Он повторяет то же невозможное толкование названия мордва как "люди воды" (165); тогда как здесь ва совсем не финское слово, а русское собирательное окончание, и сама мордва не называла себя в такой именно форме; а так называли ее русские. Далее, весьма гадательным представляются рассуждения г. Грота о характерах турецких и финских народов и их взаимном влиянии (187 - 189), о хазарах (211), о пути угров по pp. Оке и Угре (213), о Белых и Черных уграх, между которыми никакой разницы не оказывается (236 - 246), о времени появления угров на Дунае (247) и пр. и пр.
   Обращу внимание читателей на отношение автора к известию нашей летописи под 898 годом, о прохождении угров мимо Киева и их становище на месте, которое называлось Угорским. В своей Истории России (ч. II, прим. I) я доказываю, что название урочища "Угорское" летописец постарался осмыслить и связал с ним становище угров; что урочище это расположено было на крутом лесистом берегу Днепра и входило в черту внешнего вала, окружавшего город Киев; что там лежало село Берестово с княжим дворцом; что против него не могла переправляться кочевая орда, ибо Днепр тут разветвляется на многие рукава и протоки; что уграм не лежал путь мимо Киева и, наконец, что они появились уже на Дунае гораздо ранее 898 года. Г. Грот не согласен со мною и приводит примеры печенегов и половцев, которые приходили под Киев (261). Но это не аналогия. Вопрос поставлен не относительно набегов на Киев, а относительно летописного домысла, будто урочище Угорское получило свое название потому, что тут угры останавливались станом, когда проходили мимо Киева с востока по дороге в Паннонию. Известно также, что печенеги, осаждавшие Киев, стояли за Лыбедью, а не на такой местности, как Угорское. Надобно не знать топографии Киева, чтобы повторять наивный домысел летописца о происхождении названия Угорское от бывшего на нем когда-то становища проходившей тут кочевой орды. Приняв это показание русской летописи за исторический факт, г. Грот, очевидно, не знает, что делать с 898 годом, и считает его ошибкою летописца. Точно так же он считает ошибкою летописца слова, что угры "устремились чрез горы великие, яже прозвашася горы Угорские" (т.е. Карпатские). Г. Грот задался целью доказать, что мадьяры вошли в Паннонию с юга, через Железные ворота Дуная, а не с востока чрез Карпаты, как о том согласно говорят русская летопись и мадьярский Аноним Нотарий короля Белы. Все показания последнего автор отвергает сплошь, тогда как следовало бы отвергать только то, что не выдерживает проверки по другим данным. А так называемого Нестора он считает достоверным там, где является очевидная несообразность, т. е. в вопросе об Угорском; указание же его на путь мадьяр чрез Карпатские горы отвергает голословно. Мы такой критики не понимаем. Если через Карпаты трудно было проходить кочевой орде, то чрез Железные ворота, где горы оставляют проход только речным порогам, путь был еще труднее; а движение чрез боковые горные долины остается одним предположением; чрез Карпаты также ведут многие речные долины и боковые тропинки. Затем г. Грот, настаивая на южном пути чрез Валахию, не объяснил нам следующего обстоятельства. Валахия, по крайней мере западная ее часть и соседняя часть Трансильвании, находились тогда во владении болгар; а знаменитый болгарский царь Симеон только что разгромил мадьяр в самых их жилищах. Как же это они после того прошли беспрепятственно по земле своих победителей, и притом чрез горные тропинки, которые легко было оборонять от кочевников? Эти соображения автору, очевидно, и в голову не пришли. Таким образом вопрос о пути мадьяр после многих рассуждений о нем г. Грота так и остался вопросом.
   Далее, вместо того чтобы сочинять мадьярам путь из Черноморья к Железным Дунайским воротам мимо Киева, автору следовало заняться гораздо более важным вопросом: о начале государственной организации в Мадьярской Орде. А для этого следовало более выяснить их отношения к хазарам; что в свою очередь обязывало его заняться разъяснением хазарской народности, а не обходить ее совершенным молчанием, как будто она уже вполне разъяснена. Г. Грот полагает, что в мадьярскую орду вошли и турецкие элементы, на основании разных исследований о мадьярском языке. Но он слишком поверхностно коснулся известий Константина Б. о каба-рах, которые отделились от хазар, ушли к уграм и к семи их племенам присоединились в качестве восьмого. Это восьмое племя, по словам Константина Б., превосходило храбростью собственно угорские племена, и еще в его время сохраняло свой язык. Следовательно, оно заняло как бы первенствующее положение в мадьярской орде, и весьма возможно, что именно этот чужой элемент послужил закваской при образовании государственного быта и дал мадьярам династию. Разъяснить это обстоятельство было тем важнее, что ни г. Грот, ни кто другой не указал исторических аналогий, доказывающих, что мадьяры, как финское племя, способны были создать государство сами по себе, без помощи чужого элемента*.
   ______________________
   * Во всяком случае вопрос о кабарах требовал от автора более серьезного внимания, чем голое осуждение того, что сказано мною о них по поводу аваров (в перв. изд. Разыск. о Нач. Руси). Вместо простой передачи легендарных рассказов о Лебедиасе и Арпаде, г. Гроту следовало выяснить прежде авар, хазар и отношения к ним угров; тогда бы возникновение мадьярского государства не осталось так же темно и легендарно, как было и до появления его диссертации. Между прочим, г. Грот только в примечании, мимоходом, упоминает мнение г. Куника о турецкой династии у мадьяр (225); тогда как, повторяю, этот вопрос требует серьезного рассмотрения. Но при этом нужно еще предварительно определить, были ли кабары пришлым турецким или туземным кавказским племенем. Я привожу его в связь с черкесами-кабардинцами (то же и покойный Брун). Если г. Грот не согласен, то ему следовало несколько заняться этим предметом.
   Относительно моего прежнего рассуждения об аварах надобно заметить, что господствовавшая теория о гуннах спутывала и вопрос об аварах Теперь же, когда я пересмотрел вопрос о гуннах, более уяснилась для меня и народность авар, которых западные летописцы часто называли гуннами (Григорий Турский, Фредегарий, Павел Дьякон, Эгингарт и др.). Аварская держава в Паннонии, как оказывается, состояла из небольшого господствующего кавказского племени авар и многочисленного славянского или гуннского населения. Обращу внимание на любопытную и меткую характеристику авар в названном выше сочинении Бера о Макрокефалах. Между тем как малочисленные авары отличались хитростью и вероломством, с помощью которых распространяли свое владычество, гунны, наоборот, действовали довольно простодушно и открыто, полагаясь на свою силу и многочисленность (Die Makrokephalen etc. 50).
   ______________________
  
   Равным образом осталась недостаточно выясненною г. Гротом другая, также весьма важная сторона дела: участие немцев в мадьярском вторжении и та роль, которую разыграл при этом Арнульф. Автор, очевидно, пытается уменьшить это участие и почему-то считает переселение мадьяр в Моравию просто событием "ничем непредотвратимым" (324). Разумеется, если мы станем на точку фатализма, то никаких разъяснений в истории и не потребуется.
   Наконец самый главный вывод г. Грота заслуживает особого внимания по своей новизне и оригинальности. Оказывается, что разрушение Великоморавской державы и водворение на ее месте мадьярской орды были чрезвычайно полезны для славянства: эта орда спасла его от германизации. "Таковы великие результаты мадьярского погрома" (445). Как в вопросе о гуннах туранская теория пришла к вышеприведенным результатам; так и в значении мадьярского погрома ни к чему более историческому она не могла прийти. Когда же будет восстановлена истинная начальная история славянства до IX века включительно, когда убедятся, что это не были там-сям рассеянные и незаметно для истории проникшие на запад кучки; что то была эпоха, в которую славянство, так сказать, лилось через край обширными потоками и между прочим наводняло Дунайские земли*, что кризис, наступивший в Моравской державе по смерти Святополка, походил на подобные кризисы в истории чехов, поляков, русских и т.д.; тогда выводы относительно возможной германизации славянства конечно получатся совершенно другие. А теперь, благодаря туранской теории, мы можем успокоиваться на счет Западных славян тою мыслью, что мадьяризация спасает их от германизации, а германизация от мадьяризации.
   ______________________
   * Напомню жалобу Константина Б. на то, что Балканский полуостров также был наводнен славянами ("ославянилась и оварварилась вся страна"). Напомню еще слова Масуди о славянском племени Валинана и его царе, которому подчинялись другие славяне, после которого возникли раздоры, и славяне разделились. Разве эти слова не указывают ближе всего на царство Аттилы? А название Валинана, как справедливо полагают, есть искажение имени Волынь (см. выше стр. 293).
   ______________________
  
   В заключение мы должны все-таки отдать справедливость несомненному трудолюбию и порядочной эрудиции, которые обнаружил молодой автор в своей книге. А ее указанные мною недостатки относятся не столько лично к нему, сколько составляют неизбежные результаты той исторической школы, из которой он вышел.
  
  
   Впервые опубликовано:
   О мнимом призвании варягов - "Русский Вестник". 1871 г. Ноябрь и декабрь;
Ещё о норманизме - "Русский Вестник". 1872 г. Ноябрь и декабрь.
К вопросу о летописных легендах и происхождении Русского государственного быта - Из заметок Иловайского (в Рус. Архиве 1873 г. No 4) по поводу статей Костомарова о преданиях Русской летописи и его теории возникновения Русского государства (напечатанных в Вест. Евр. 1879 г. No 1 - 3).
О славянском происхождении дунайских болгар - "Русский Архив". 1874 г. Июнь;
Болгаре и Русь на Азовском море - Журнал М.Н. Пр. 1875 г. Январь и февраль;
I. К вопросу о названиях порогов и личных именах. Вообще о филологии норманистов - Из Сборника Древняя и Новая Россия. 1875. No 5. (По поводу рассуждений В. Ф. Миллера о названиях порогов.)
II. Ответ В.Г. Васильевскому - Из Сборника Древняя и Новая Россия. 1876 г. No 2.
III Ответ А.А. Кунику - Из Сборника Древняя и Новая Россия. 1876, No 3.
Тмутраканская Русь г. Ламбина - Из журнала "Русская Старина". 1874. Март. Эта статья, по хронологическому порядку, собственно должна быть помещена перед исследованием "О славянстве болгар", но случайно не попала на свое место.
Славяно-Балтийская теория - Из журнала "Русская Старина". 1877. Март. По поводу сочинения С. Гедеонова "Варяги и Русь". Спб. 1876 г.; два тома.
К вопросу о болгарах - Из журнала "Русская Старина". 1879. Май. Ответ гг. Макушеву и Кунику.
Из другого ответа г. Макушеву о том же предмете - Сборник государственных знаний. Т. VII. Спб. 1879. ("Славянство болгар перед критикой слависта".)
О некоторых этнографических наблюдениях - Читано в публичном заседании ученого съезда при Московской Антропологической выставке, в апреле 1879 года, и напечатано в изданиях Московского Общества Любителей Естествознания, Антропологии и Этнографии.
Еще о происхождении Руси - Из журнала "Древняя и Новая Россия". 1880. Апрель.
Заключительное слово о народности руссов и болгар - Из Журн. М. Н. Пр. 1881. Май.
Пересмотр вопроса о гуннах - Из Журн. М. Н. Пр. 1881. Май.
Продолжение того же пересмотра - Русская старина. 1882. Март.
Отношение туранской истории к истории славянства - Русская Старина. 1882. Март.
   Отдельным сборником: Москва, Типография Грачева, 1876.
  
  
  
  

Категория: Книги | Добавил: Armush (25.11.2012)
Просмотров: 363 | Рейтинг: 0.0/0
Всего комментариев: 0
Имя *:
Email *:
Код *:
Форма входа