Главная » Книги

Иловайский Дмитрий Иванович - Начало Руси, Страница 21

Иловайский Дмитрий Иванович - Начало Руси


1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27

щью которого г. Гедеонов находит в русском языке следы вендского влияния. Известно, что древние Венды не оставили нам письменных памятников на своем языке. Но так как, по мнению Копитара и Шафарика, полабский язык составлял средину между чешским и польским, то г. Гедеонов и прибегает к этим последним, чтобы объяснить заимствованием от Вендов такие встречающиеся в русских памятниках слова и выражения, как: уклад, рало, смильное, свод, вымол, чин, утнет, поженет, кмет, комонь, хоть (супруга), болонь, уедие, яртур, Стрибог, Велес, отня злата стола, свычая и обычая, онако, троскотать, убудити (разбудить) и пр. и пр. (см. 309 стр. и след.). Натяжки на мнимое вендское влияние слишком очевидны, чтобы о них можно было говорить серьезно. Этому мнимому влиянию приписывается, между прочим, и то, что принадлежало несомненно влиянию церковно-славянского языка. А если такие слова, как павороз (веревка), серен (роса) и т.п., в настоящее время утрачены, сделались для нас непонятными и смысл их может быть объяснен с помощью польской и чешской письменности, то это есть самое естественное явление, и нет никакого основания объяснять его призванием варягов с вендского поморья.
   Также гадательны доказательства вендского влияния на обычаи. Например, бритая голова Святослава сближается с описанием Святовитова идола и с изображением чехов на миниатюрных рисунках XI и XII вв. (360 и след.); но при этом упускается из виду, что древнеболгарские князья тоже ходили с "остриженными главами". Обычай русских князей и дружины ездить на конях будто бы перешел к нам от вендов, и при этом несколько ссылок на источники, которые показывают, что действительно князья и воеводы у поморян и чехов ездили верхом на конях (367). Да и самые воеводы, с их значением судей и наместников, явились на Руси вследствие вендского влияния; ибо "о воеводах у вендов, ляхов, чехов свидетельствуют все западные источники" (следуют ссылки на Мартина Галла, Кадлубка, Богуфала и пр. (390 - 292 стр.). Увлекаясь подобною аргументацией, автор рискует вызвать следующий вопрос: известно, что наши князья и бояре в XII веке обедали и ужинали; не был ли этот обычай принесен к нам в IX веке с Балтийского поморья?
   По мнению автора, "Рюрик привел с собой не более трех, четырех сот человек" (172). Цифра, конечно, взята совершенно гадательная; однако выходит так, что эти три, четыре сотни не только устроили государственный быт многочисленных восточнославянских народов, но и внесли значительные новые элементы в их язык, религию и обычаи. Таким образом г. Гедеонов, сам того не замечая, вступает на тот именно способ норманофильских доказательств, который он столь победоносно опровергает в отрицательной части своего труда. Известно, что норманисты-историки всякое историческое свидетельство, относящееся к Древней Руси, перетолковывали по-своему; норманисты-филологи множество чисто русских имен и слов производили из скандинавских языков; а норманисты-археологи, раскапывая курганы, везде находили следы целой массы норманнов. Такой же ряд натяжек представляет IV глава данного исследования, посвященная Призванию. Автор находит даже "темное предание" об этом призвании у арабского писателя Эдриси (137), хотя в приведенной им цитате нет ничего даже подходящего. Мифический Гостомысл является "представителем западнославянского начала в Новгороде" (139). "Вместе с Рюриком вышли к нам и Морозовы" (143. Ссылка на Курбского, как будто на какое-либо несомненное свидетельство. А в примеч. 53 прибавляется, что "Mrozici - древне-вендский род"; откуда взято это прибавление - не сказано; во всяком случае оно ничего не доказывает). Автор признает существование князей у славян восточных, но полагает, что новгородские славяне предварительно прогнали своих старых князей на юг, а потом и призвали к себе новых с Балтийского поморья (146), и т.д. и т.д.
   Но почему же искусный обличитель норманофильских натяжек должен прибегать к натяжкам еще менее состоятельным при созидании своей собственной теории? Очень просто. Потому что он идет от одного с ними исходного пункта, т.е. считает историческим фактом басню о призвании варяжских князей. А на этой почве, как мы сказали, норманизм всегда будет сильнее своих противников, потому что летопись говорит о варягах скандинавских, а не вендских, в чем невозможно сомневаться. Варяго-скандинавские дружины X и XI вв. нанимались в службу русских князей не только по известию нашей летописи, но и по свидетельствам иноземным, каковы Византийцы и саги исландские. Куда же деваться с этими несомненными скандинавами на Руси, о том г. Гедеонов, кажется, и не подумал серьезно. Мы же утверждали и повторяем, что именно присутствие этих наемных дружин, а также дружественные и родственные связи наших князей с скандинавскими (особенно Владимира и Ярослава) и самая слава норманнов послужили поводом к происхождению басни о призвании варяжских князей. О каких-либо славяно-балтийских князьях и дружинах при этом нет и помину. Жаль, очень жаль, что г. Гедеонов, уже 30 лет тому назад задумавший вступить на борьбу с норманизмом, в течение этого довольно долгого срока не напал на мысль: подвергнуть историко-критическому анализу самую легенду о призвании. Напади он на эту мысль, при его несомненном критическом даровании и соответствующей эрудиции, он наверное пришел бы к иным выводам и многое разъяснил бы в нашей первоначальной истории. Хотя окончание его исследования совершено три-четыре года после начала нашей борьбы с данною легендою, но понятно, что уже было поздно вновь пересматривать самые основы большого труда, почти законченного. При этом не могут же главнейшие представители какой-либо системы легко с нею расстаться. И если мы вели усердную борьбу с противниками, то имели в виду не столько убедить их самих, сколько раскрыть их слабые стороны и поставить дальнейшую разработку вопроса на почву историческую (по нашему крайнему разумению). Такие примеры, как Н.И. Костомаров, благородно отказавшийся от Литовской теории, редки.
   Г. Гедеонов мимоходом упоминает обо мне в предисловии; причем сообщает нечто для меня совершенно новое и неожиданное. Он говорит о каком-то "неподдельном, радостном сочувствии, с которым была встречена норманнскою школою вновь вызванная г. Иловайским к (кратковременной, кажется) жизни, мысль Каченовского о недостоверности дошедшей до нас древнейшей русской летописи" (IX стр.). Признаюсь, я и не подозревал, что мои противники-норманисты только по наружности ворчали на мою Роксоланскую теорию, а что в действительности они ей очень обрадовались. Не знал я также, что Каченовский предупредил меня в систематическом опровержении легенды о призвании князей. Сам я полагал, что могу относить себя к школе историко-критической; но меня стараются уверить, что я только последователь скептической школы Каченовского. Пожалуй, из-за названий спорить не будем.
   Затем г. Гедеонов слегка полемизует со мною в первом примечании к своему исследованию. Он не отвечает на мои "общенаучные соображения" относительно несостоятельности легенды о призвании, уверяя, что на них "можно найти готовые ответы у Шлецера, Эверса, Круга, Погодина и других". Может быть, у этих других, мне неизвестных, и существуют означенные ответы, но упомянутые ученые, как известно, состоятельность самой легенды ничем не доказали, да о ней почти и не рассуждали, принимая ее просто за факт. Г. Гедеонов берет только мое мнение о летописных редакциях: причем приписывает мне положение, что "киевская летопись варягов не знала", что "они плод воображения новгородского составителя" и что второе "извращение древней летописи" произошло в XIV - XV вв. Тут мнение мое передано более чем неточно. Я говорил о том, что легенда в известной нам летописной редакции не сохранила своего первоначального вида, - это главное мое положение - и затем, что она, вероятно, новгородского происхождения. О последнем можно спорить, тогда как первое я считаю фактом и представил свои доказательства, которых никто доселе не опроверг. Я утверждал, что первоначальная летописная легенда отделяла Русь от Варягов, а более поздняя ее редакция (не ранее второй половины XII века) смешала их в один небывалый народ Варяго-руссов. Г. Гедеонов такое "умышленное" искажение текста списателями считает "неслыханным, беспримерным фактом"; хотя об умышленном (в нашем смысле) искажении никто не говорил. Подобные возражения со стороны норманистов нас не удивляли; но удивительно их слышать от автора того исследования, которое служит очевидным подтверждением моего мнения об искажении первоначальной редакции. Г. Гедеонов признает Русь народом туземным (см. XIII главу), а варягов пришлым с поморья. Известная же нам летописная редакция несомненно понимает варягов-русь как один пришлый народ. Каким именно образом г. Гедеонов объясняет себе это противоречие, из его исследования трудно понять. Вообще он в одно и то же время признает легенду с ее искаженною редакцией и позволяет себе существенные отступления названия русской земли от пришлых варягоруссов; но исследователь считает это производство домыслом самого Нестора (463), а имя Руси ведет от рек. Аскольда и Дира он называет пришлыми варягами; исследователь же считает Аскольда венгром, наместником хазарского хагана, а Дира потомком Кия (492). Приведенных примеров, надеюсь, достаточно, чтобы судить о том, имеет ли славяно-балтийская система какую-либо будущность в нашей науке*.
   ______________________
   * К той же системе примыкает и теория г. Забелина, какою она является в первой части его "Истории русской жизни". М. 1876. До половины IX века он для истории Южной Руси держится Роксаланской теории; но около этого времени сворачивает на легенду о призвании князей, которых ведет с славяно-балтийского поморья. В призвании, по его мнению, участвовали с новгородцами и киевляне (437 стр.). Приложенная к его труду карта Померании XVII в., сама по себе любопытная, ничего не доказывает по отношению к данной системе.
   ______________________
  
   Один очень почтенный историк, отдавая справедливость отрицательной стороне исследований г. Гедеонова и не соглашаясь с его положительной стороной, прибавил: "То же должно сказать об исследованиях г. Иловайского". Я не совсем понимаю это тождество, так как моя положительная сторона сама собою вытекает из отрицательной. Я доказываю, что Русь не была пришлым и неславянским народом; а если так, то отсюда ясно следует, что она была народом туземным и славянским. Следовательно, никакой искусственной, придуманной теории я не создаю, а просто произвожу критическую ампутацию того легендарного нароста, который уселся на самом корне русской историографии. Поднимать при этом вопрос о достоверности летописи вообще, по моему мнению, значит уклоняться от вопроса прямого. Никто этой достоверности в настоящее время не отвергает; дело идет только о некоторых проникших в летопись легендах, которые ничем не подтверждаются. Мы только сейчас указали, что сами ученые, отстаивающие басню о призвании варягов-руси, принуждены отступать от нее в некоторых существенных ее чертах. Точно так же упомянутый выше достоуважаемый историк по отношению к данному вопросу принадлежит к той группе норманистов, которые признают, что Русь уже существовала на юге России до так называемого призвания варягов, но каким-то образом думают примирить этот факт с баснею о призвании. Такое примирение, конечно, уничтожится само собою, как скоро от возражений отрывочных и частных они перейдут к систематическому, научному построению своей средней теории. Идя логическим путем от того положения, что Русь несомненно существовала у нас до второй половины IX века, они неизбежно придут к Роксоланам. Приведу пример их отрывочных возражений. "Можно ли предположить, что сыновья Ярослава, правнуки Рюрикова внука, забыли о своем происхождении?" Отвечаю: очень и очень возможно. Притом "Повесть временных лет" написана даже не при сыновьях Ярослава, а при его внуках, спустя 250 лет после мнимого призвания князей ("История России" Соловьева. Т. I. Изд. пятое. Примеч. 150).
   Кстати, пользуюсь случаем сказать несколько слов по поводу рецензии на мои две книги многоуважаемого Н.И. Костомарова (см. "Рус. Стар." 1877, No 1), собственно по поводу его замечаний на "Розыскания о начале Руси". Он, по-видимому, сомневается относительно филологического тождества Роксалан и Руси. Но это тождество мы считаем несомненным; слова Рось и Алане, сложенные вместе, у греко-латинских писателей никакого другого имени (книжного) не могли.и произвести - как Роксалане. Некоторые из этих писателей причисляют их к Сарматам; но что под именем Сарматов тогда скрывались и славянские народы, в том также едва ли ныне может быть какое сомнение. Тождество самой страны, в которой являются и Роксалане и Русь, не допускает предположения, чтобы в их именах могло быть только случайное созвучие. Что касается до моих филологических доказательств, особенно по поводу русских и болгарских имен, то вообще мои оппоненты, сколько я заметил, не обращают внимания на самое главное. Объяснения мои в большинстве случаев только примерные, о чем ясно и неоднократно сказано в моей книге. Только за некоторые свои филологические выводы я стою решительно; они тоже указаны, и никто их пока не опроверг. Я постоянно повторяю, что в настоящее время не признаю за филологией возможности объяснить удовлетворительно даже и сколько-нибудь значительной части древнерусских и древнеболгарских имен. Приемы, употребленные ею до сих пор, вертелись или на созвучии, или на родстве корней, или на общности некоторых имен у славянских и германских народов. Обращу внимание при этом на следующее обстоятельство. Объяснялись славянские имена из скандинавских языков, или из финских, или из татарских; русские ученые обыкновенно молчали и не находили даже ничего странного в таких объяснениях. Но это происходило главным образом от незнакомства с упомянутыми языками, и вопиющие словопроизводства казались прежде строго филологическими объяснениями.
   Мои же попытки обзываются натяжками, произволом и т.п., хотя я и не думал в этом случае давать положительные словопроизводства, а только указываю на возможность иных объяснений и допускаю к ним бесконечные поправки. Но тут ясно выступает на сцену не раз указанная мною привычка русских ученых отвергать принадлежность славянскому языку тех слов, которые с первого же взгляда не поддаются объяснению из этого языка. Между тем я постоянно твердил и повторяю, что к личным и географическим именам, особенно древним, невозможно так относиться; что всякие их объяснения - только гадательные, при настоящих приемах и средствах науки. Укажу и на пример г. Гедеонова. В его книге многие древнерусские имена объясняются с помощью славянских наречий, и при всей ученой обстановке этих объяснений только часть их имеет некоторую степень вероятности; а положительно они не могут быть доказаны. Говорил я также не раз, что не только древние имена, в которых могли быть искажения, заимствования, наслоения, но и самые употребительные наши слова не могут быть объяснены из одного славянского языка, а только с помощью других арийских ветвей, да и то объяснены приблизительно и отнюдь не окончательно; например: Бог, Днепр, конь, тур, боярин, сокол и пр. и пр. Любопытно также, что не только ученые люди на веру соглашались с словопроизводствами, например, древнеболгарских имен из татарских или финских языков, но и сами словопроизводители не знали этих языков. В подобном обстоятельстве мы должны, между прочим, упрекнуть и знаменитого Шафарика. Имена болгар Дунайских и Камских он собирает в одну группу (что повторяет и мой рецензент); причем и те, которые очевидно были занесены на Каму от арабов вместе с исламом, пошли также в доказательство не славянского происхождения Болгар. Титул, которого происхождение неизвестно, вроде "Булий (т.е. велий) таркан", который мог быть и заимствован, также пошел в число этих доказательств. Разве слово эсаул может доказывать неславянство наших казаков? Несовершенство филологической науки относительно этимологических вопросов лучше всего обнаружилось в том, что она не подозревала широко распространенного закона осмысления и часто принимала за коренное значение то, что было только позднейшим осмыслением. Попросил бы я также выписать из Ипатьевской летописи все имена литовских князей и попытаться хотя бы половину их объяснить из одного литовского языка.
   Славянство болгар я не только не считаю сомнительным, а, напротив, позволяю себе упрекнуть историков и филологов, когда они упускают из виду один из самых крупных исторических законов. Говорю о трудности и медленности, с которыми сопряжено перерождение одного народа в другой. История нам представляет, наоборот, живучесть народностей и их языков. А таких примеров, чтобы сильный народ завоевателей легко, скоро и радикально обратился в народность совершенно ему чуждую, им покоренную и очевидно сравнительно с ним слабую, таких примеров не только не было, они и немыслимы. Приведенные против меня аналогии, каковы балтийские славяне, мордва и литва, не опровергают этого закона, а вполне его подтверждают; при всем подчиненном положении своем, сколько веков сохраняли они свою народность, а частию сохраняют ее и доселе, когда приемы ассимилизации сравнительно с средними веками значительно усовершенствовались (школа, церковь, администрация, судопроизводство и т.п.). История не знает болгар другим, неславянским народом. Толки о их неславянстве основаны главным образом на запутанном употреблении имени гуннов в источниках. Какому народу принадлежало это имя первоначально, пока оставляем вопросом. Я не имел в своем распоряжении столько времени, чтобы пересмотреть его специально, систематически, всесторонне, и потому оставил его открытым, указав, однако, на вероятность его решения в пользу тех же славяно-болгар. Но чтобы поселившиеся на Дунае болгаре были турецкая или финская орда, быстро превратившаяся в славян, это я считаю мнением предвзятым, ненаучным, антиисторическим. Понятно, что за неимением прочных основ оно пробавляется некоторыми трудно объяснимыми именами или несколькими фразами неизвестного происхождения и неизвестно откуда попавшими в один болгарский хронограф, которого время и место составления также неизвестно. Любопытно и то, что противники славянского происхождения обращаются с своими соображениями то к финнам, то к татарам, как будто это одно и то же! Эти противники даже не потрудились задать себе самый простой вопрос. До основания Болгарского царства на Балканском полуострове мы знаем славян только сербской ветви. Стало быть, пришлые болгаре должны были бы усвоить себе сербский язык или произвести язык смешанный, вроде романских. А вместо того мы видим, что, наряду с сербским, является другой такой же чистый славянский язык, распространившийся от Нижнего Дуная и Черного моря до Архипелага. Скажите, пожалуйста, откуда взялся этот цельный, богатый и гибкий славяно-болгарский язык, если болгаре были не славяне? Противники могут спорить сколько им угодно; но они никогда не опровергнут непреложных исторических законов и исторических фактов. Говорю все это к слову, и только по поводу упомянутой рецензии, а никак не в виде препирательства с ее достойным автором, который, сколько я мог заметить, в сущности, ставит вопросы, но не принимает решительно ни той, ни другой стороны*.
   ______________________
   * Заговорив о рецензии Н.И. Костомарова, приведу и еще одно его возражение по поводу другой, не славяно-балтийской теории. Ни с чем несообразное мнение о финском происхождении руссов время от времени находит тоже своих последователей. Для любопытствующих укажу на теорию Волжско-Финской Руси г. Щеглова: "Новый опыт изложения первых страниц Русской истории" (Спб. 1874) и "Первые страницы Русской истории" (в Ж.М.Н. Пр. 1876. Апрель). Теория эта несерьезна, и если бы норманизму приходилось иметь дело только с подобными домыслами, то его господство было бы бесконечно. В последнее время достоуважаемый В.В. Стасов выступил с статьей, в которой пытается доказывать, что руссы Ибн Фадлана не есть славянский и вообще арийский народ, а скорее должны быть признаны финским или тюркским народом. ("Заметки о Русах Ибн Фадлана и других арабских писателей". Ж.М.Н. Пр. Август. 1881 г.) Доказательства его основаны на разных этнографических соображениях, в высшей степени натянутых и гадательных. Тем не менее Н.И. Костомаров принял сторону этого мнения, и в подтверждение его выставил приводимое еще г. Щегловым известное место русской летописи под 1229 г.: "победи Пургаса Пурешов сын с Половци и изби Мордву всю и Русь Пургасову". Г. Костомаров думает, что это не просто какая-нибудь русская сбродная дружина, бывшая на службе у мордовского владетеля Пургаса, а что эта Русь есть целый особый народ финского или турецкого племени. Он руководствуется тем соображением, что "в данную эпоху только Киев и прилегавшие к нему земли назывались Русью", а что население северных областей летопись Русью не называет. В доказательство чего приводит ряд цитат из летописи (Вестник Европы. 1881. Декабрь). Ни с чем несообразно было бы предположить, что летопись наша знала о существовании какого-то особого финского народа Русь и проговорилась о нем только один раз, мимоходом. При том если бы эта Русь была финское племя, над которым княжил Пургас, то к чему же рядом с ним отдельно упоминается Мордва? Но тут же в летописи Пурга-сова волость названа не русскою, а мордовскою. Самый же важный недосмотр достоуважаемого Н.И. Костомарова заключается в том, что он не обратил внимание на известие той же летописи, занесенное под тем же годом, несколькими строками ниже, по поводу мученической смерти Авраамия в Болгарах. "Се бысть иного языка, не русского, крестьян же сы", "Его же Русь хрестьяне вземше тело положиша в гробе, иде же все хрестьяне лежать". Вот эта славянская Русь, торговавшая в Великих Болгарах, равно опровергает домысел и В.В. Стасова, и Н.И. Костомарова. В первой половине XIII века она точно так же является там торговым людом, гостями, как и в первой половине X века, при Ибн Фадлане; только теперь она не языческая, а христианская. То же место летописи поясняет, что киевское население называлось по преимуществу Русью в сравнении с другими русскими областями, а в сравнении с инородцами и северное население также называлось Русью, Русским языком. Позд. прим.
   ______________________
  
   Postscriptum. После того как статья моя была написана, на днях получил я первую книжку Historische Zritschrift Зибеля за текущий год. Там в литературном обозрении есть рецензия Альфреда фон Гутшмид на Каспий, известное сочинение нашего академика Б.А. Дорна, снабженное дополнениями и примечаниями другого, А.А. Куника. По поводу "варангомахии" последнего рецензент не преминул заметить, что вне России даже трудно понять, каким образом еще может существовать вопрос: были ли древние руссы и варяги норманнами или славянами? Русские историки, говорит он, делятся на школы, норманнскую и антинорманнскую, а г. Куник в "Каспие" вновь дает "научно единственно возможное решение вопроса в норманнском смысле". Между прочим, рецензент указывает на трактат г. Куника о русых хеландиях, и прибавляет, что эти хеландии "одним из корифеев антинорманнской школы, г. Иловайским, были выставлены как решительный исторический факт" в свою пользу.
   Во-первых, как известно, антинорманисты не составляют одной школы, утверждающей, что русь и варяги были славянами. Всего менее может относиться такое положение ко мне, хотя я и назван одним из корифеев этой школы. Варягов я отнюдь не считаю славянами. Во-вторых, уже год тому назад я заявил свое согласие с доказательствами г. Куника, что пресловутые хеландии надобно понимать в смысле красных, а не русских. Притом я не только никогда не выдвигал их вперед как решающий исторический факт, а, напротив, совсем не поместил их в число своих 30 пунктов. Вообще рецензент, по всем признакам, незнаком с настоящим положением вопроса; а между тем говорит о нем самым положительным тоном, берет под свою защиту якобы униженного Нестора и грозит какою-то Немезидой дурно понятому патриотизму, дерзнувшему "отстаивать чисто славянское происхождение Русского государства".
   Подобные статьи невольно возбуждают вопрос: от чего это немцам так неприятна мысль о чисто славянском происхождении Русского государства и с какой стороны рельефнее выступает дурно понятый патриотизм, проникший в область науки?
  

II. К вопросу о болгарах

   В 1874 году впервые было напечатано мое исследование "О славянском происхождении Дунайских болгар". Как и можно было ожидать, исследование это, идущее вразрез с накопившимися воззрениями на славян, многими было встречено неприязненно. Мнение о вялости, пассивности и неспособности славян к созданию государственного быта, пущенное в ход и своими и чужими авторитетами и поддержанное нашею модною наклонностью к самоотрицанию, до того укоренилось, что, например, даже люди, специально занимающиеся славянством, иногда оказываются нежелающими самостоятельно, критически отнестись к этому мнению, проверить его по источникам и фактам. Пока дело ограничивалось голословным отрицанием и никто не брал на себя труда выступить против меня с критическими и фактическими опровержениями, то и я не имел случаев подтвердить свои выводы. Только в последнее время начали представляться подобные случаи, которыми я полагаю воспользоваться в настоящей своей заметке.
   Известный специалист по славянству, профессор Варшавского университета г. Макушев, в своей критике "Истории болгар" Иречка, коснулся и моего исследования об их происхождении (Ж.М. Нар. Пр. 1878 г. Апрель). Этому основному в истории болгар вопросу он посвятил немного внимания, всего около пяти страниц; но и тут успел высказать довольно много погрешностей фактических и критических. Кому сколько-нибудь знакомому с данным вопросом неизвестно, что главным основанием для Шафарика и других считать болгар не славянами послужила их связь с гуннами. В моем исследовании указано на это основание и приведены самые источники, где болгарские народы причисляются к гуннам. Г. Макушев замечает, что "это положительно неверно", т.е. что такого основания не было. И затем приводит из Шафарика цитату, меня подтверждающую, прибавляя, что Шафарик "говорит не об имени, а о родстве болгар с гуннами". Да родство-то это на чем же он основывал, если не на том, что болгары у некоторых писателей называются гуннами? Дело в том, что я в своем исследовании старался выделить болгар из общей массы тех народов, на которые распространялось имя гуннов; вопрос о гуннах Аттилы считаю пока открытым; "но каково бы ни было его решение, болгаре во всяком случае останутся чистыми славянами" (Розыск, о нач. Руси, 410. Перв. изд.). Следовательно, как же можно было утверждать, что название болгар гуннами не послужило главным основанием для теории Шафарика и других о финском или угорском происхождении болгар.
   Далее г. Макушев говорит, что "арабские писатели строго отличают болгар от славян и Руси и сближают их с хазарами". Опять не понимаем, как можно говорить подобную неправду, вопреки самым положительным свидетельствам. А главнейшие свидетельства мною указаны. В действительности арабские писатели не только не различают строго, а напротив, смешивают болгар со славянами, и сами Камские болгаре считали себя народом, смешанным из турок и славян. Таким смешанным народом я их и признаю. О моих филологических доказательствах г. Макушев выражается кратко, что они "несостоятельны и произвольны". По его словам выходит, будто я положительно объясняю Куврата коловратом, Батбая батюшкой и т.д., а между тем я предлагаю только примерные сближения. Какие из них окажутся удачны, какие неудачны, пусть решит беспристрастная филологическая наука; может быть, некоторые она примет к сведению. Но пока никто не дал ровно никаких объяснений для этих имен; мы встречаем только голое заявление, что они якобы не славянские и не могут быть славянскими. Возьмем хоть имя Кормисош. Спрашиваю: "почему бы оно не могло быть славянским? почему, например, оно не может быть одного корня с словами кормило и кормчий, или корм и кормилец?" В самом деле, пусть г. Макушев по всем правилам филологического искусства попытается доказать, что этого не может быть на основании таких-то и таких-то лингвистических законов. Голословно-то отрицать может всякий; для этого не нужно быть ученым специалистом.
   Любопытны также рассуждения г. Макушева об этнографических чертах, которые будто бы ясно как день доказывают неславянство болгар. Правда, от некоторых из этих черт, сгруппированных Шафариком, он уже отказывается (клятва на обнаженном мече, употребление человеческих черепов вместо чаш, и проч.), но все еще решительно стоит за другие, которые, по его словам, "противоречат положительным нашим сведениям о быте, нравах и обычаях не только славян, но и родственных (т.е. арабских) народов". В числе этих ужасных туранских черт все еще находятся - конский хвост вместо знамени, тюрбаны на головах, сидение поджав ноги и проч. Замечательны эти тюрбаны или чалмы, которыми толкуются слова источника ligatura lintei (буквально: полотняная повязка). Во-первых - почему это непременно означает ничто другое, как чалму? А во-вторых - откуда г. Макушев почерпнул такое сведение, что чалма есть признак финской народности? (Он считает болгар финнами вслед за Шафариком.) Из источника видно, что новообращенные болгаре, входя в церковь, не снимали свой обычный головной убор. В глазах Шафарика это был явный признак неславянства; для его времени оно и неудивительно. Но г. Макушеву, заявляющему притязания на "положительные сведения о быте" славян, должно бы быть известно, что, например, русские князья еще в конце XI века слушали богослужение в храме, не снимая клобуков. Для Шафарика и "принятие святыни распоясавшись" было признаком неславянства. А между тем митрополит Киприан еще в 1395 году в своем послании псковскому духовенству поучает, чтобы мужчины, приступая к святому причастию, припоясывали свои шубы и опашни (Ак. Ист., I, 18). Или что это за доказательство туранского происхождения, если на знаменах болгар-язычников (или выходящих из язычества) развевался конский хвост? Откуда мой противник почерпнул убеждение, что такое знамя могли употреблять только финны (прибавим и турки)? Известно ли ему, что монголо-татарские ханы на главных своих знаменах, предпочтительно перед конскими, употребляли хвосты яков, т.е. буйволов.
   Мы не обвиняем г. Макушева в недостатке сведений. Его труды по некоторым отделам славянских древностей известны и весьма почтенны. А всего знать невозможно. Мы хотим только сказать, что не следует так поверхностно относиться к одному из важных вопросов, входящих в круг его специальности. Чтобы высказывать свой решительный приговор над моим исследованием, надобно было подкрепить этот приговор какими-либо действительно научными доводами.
   Г. Макушев говорит, что учение Шафарика о финском происхождении болгар было развито Гильфердингом и Дриновым. Кто справится с трудами этих уважаемых славистов, найдет там простое доследование за мнением Шафарика, а не какое-либо научное развитие этого мнения. В том-то и дело, что, не подвергая его всестороннему критическому анализу, они сделали его исходным пунктом для своих трудов относительно болгар. Возьмем главное сочинение Дринова, "Заселение Балканского полуострова славянами", сочинение, исполненное эрудиции и многих дельных суждений. Он доказал, что переселения славян на полуостров начались с конца II века по Р. X. и потом все усиливались, так что в VII веке славянское население является уже сплошною массою. С севера, из Паннонии и от Карпат, перешли сюда племена сербо-хорвато-словинской ветви. Дринов основательно отвергает рассказ Константина Багрянородного о переселении всего сербского племени за Дунай и Саву только в VII веке, во времена императора Ираклия, и вообще западная, т.е. Сербская часть полуострова выяснена у него удовлетворительно. Но нельзя того же сказать о восточной, т.е. Болгарской части. Перечисляя имена славянских народцев, здесь поселившихся, он совсем не обратил внимания на самих болгар, хотя и приводит известия, которые указывают на их движения за Дунай, под этим именем, уже в V веке. Говоря о берзитах, смолянах, сагудатах, драговичах и пр., он как бы не подозревает той простой истины, что это только части все того же болгарского племени. Называя рассказ византийцев о приходе Аспаруха (собств. Аспариха) с болгарами в 678 г. баснословным, он все-таки следует этому рассказу и верит в необычайно быстрое основание и распространение Болгарского государства. Указывая в славяно-болгарском языке следы разных стихий, как-то: древних обитателей (Фракийского семейства), римлян, греков, германцев, сербов, румын, он совсем упустил из виду самый естественный вопрос: как же это болгары, господствуя над славянами и потом сливаясь с ними, не внесли никакого финского элемента в язык покоренных, будучи сами финнами?*
   ______________________
   * Это обстоятельство, т. е. неестественное, удивительное превращение болгар завоевателей в завоеванных славян, всегда ставило в затруднение последователей теории, и, Боже, к каким натяжкам не прибегают они, чтобы обойти неприятное обстоятельство! В числе доказательств неславянства болгар, например, не последнюю роль играют их дикие, неукротимые нравы; а когда зайдет речь о превращении в славян, придумываются чрезвычайная малочисленность, кротость и необыкновенное благодушие болгар, преклонившихся пред высшею расою, и свирепые завоеватели вдруг изображаются народом смирным, невоинственным.
   ______________________
  
   При такой теории нельзя понять, откуда же на Балканском полуострове явились именно два славянских языка: сербский и болгарский. Как и всякий другой язык, болгарский имеет разные местные наречия; но все-таки сам-то он откуда бы взялся, если бы неславянские болгары покорили разные племена славян, пришедшие на Балканский полуостров в разное время и с разных сторон? Замечателен также следующий факт. Г. Дринов приводит разные свидетельства о народе Уругун-дах или Буругундиях, которые уже в III веке жили около Дуная и Карпат, делали вторжение в империю и были во вражде с готами. Он дельно доказывает, что этот народ принадлежал к славянам и что его не следует смешивать с немецкими Бургундами. Те же Буругундии или Буругунды являются далее у писателя VI века Агафия; Шафарик считает их частью болгарского народа, что несомненно вытекает из источников. Но г. Дринов отвергает в этом случае мнение Тунмана и Шафарика. На каком же основании? Да в таком случае, говорит он, "само собой рушилось бы учение об угорской, или, как выражается Шафарик, чудской народности болгар". (Чт. Об. И. и Др. 1872, кн. 4.)
   Надеюсь, читателю ясно, что г. Дринов, будучи сам болгарином, обнаружил слишком мало самостоятельности и беспристрастия в своем исследовании по отношению именно к болгарам. Собственные изыскания наводили его на истину, а он постоянно уклонялся от нее в сторону, чтобы как-нибудь не изменить учению Шафарика о чудском происхождении болгар!
   Обращаясь к сочинениям покойного Гильфердинга, мы также найдем только бездоказательное повторение того же учения. (Эта частность, конечно, ничего не значит в сравнении с его заслугами славянству.) Единственную прибавку к доказательствам Шафарика он сделал по поводу "Росписи болгарских князей", изданной в 1866 г. А.А. Поповым в его "Обзоре хронографов". Там при каждом имени князя находятся какие-то непонятные фразы. Гильфердинг взял мадьярский лексикон, да и разъяснил эти фразы. А вывод, конечно, вышел такой, что тут мы имеем перед собой остатки того финского языка, которым говорили болгаре до своего слияния с славянами. Казалось бы, чего проще было вместо мадьярского лексикона обратиться в данном случае к финнологам; их же в Петербурге довольно. Я с своей стороны обращался к покойному профессору Московского университета Петрову, известному ориенталисту. Он несколько был знаком с мадьярским языком, но в данных фразах не мог добиться никакого смысла. Показывал я их одному образованному финляндцу и спрашивал его, напоминают ли эти фразы ему сколько-нибудь родной язык. Он отвечал, что они ему совершенно чужды. Впрочем, мои справки оказались излишни. Опровержение чудской теории по поводу этих фраз в настоящее время является с другой стороны: со стороны тюркской теории достоуважаемого А.А. Куника.
   Новейшие разыскания г. Куника явились в приложении к XXXII тому Записок Академии Наук, носящему заглавие: "Известия ал-Бекри и других авторов о Руси и славянах". Отрывки из этих известий помещены здесь с переводом на русский язык барона Розена. Самую существенную часть их составляет неизданная доселе записка еврея Ибрагима Ибн-Якуба, жившего в X веке. Эта записка, между прочим, изображает Дунайских болгар славянами. Но подобное обстоятельство нисколько не смущает нашего изыскателя: ведь болгаре к X веку успели радикально превратиться в славян! Мы обратим внимание собственно на помещенные затем, независимо от ал-Бекри, два "Разыскания" А.А. Куника: 1) о родстве болгар с чувашами и 2) о тождестве Руси с норманнами. В настоящей статье будем говорить только о первом "Разыскании", предоставляя себе ко второму обратиться впоследствии.
   Приемы, употребляемые А.А. Куником в данном вопросе, настолько любопытны, что я позволю себе специально на них указать. Достоуважаемый академик обвиняет Шафарика в том, что "он внес в этот вопрос неисправимую путаницу, назвав болгар урало-финским народом" (123); говорит, что поборники финского происхождения не представили ровно никаких доказательств в пользу своего мнения о болгарах (124) и что вопрос о гуннах и Аттиле также напрасно решен в мадьярском смысле (149). Против таких положений мы, конечно, возражать не будем. Но читатель тщетно будет искать в данном "Разыскании": на чем же основалось мнение самого автора о болгаро-турках? Перед нами часто мелькают выражения, вроде следующих: болгары, как народ тюркской расы, несомненно переселились в Европу с Алтая (147); "будучи тюркским конным народом, болгары не могли посеять никаких семян цивилизации среди подвластных им славян" (150). А между тем тщетно вы будете искать указания на то, какие источники называют их турками или говорят об их пришествии с Алтая. Напротив, Моисей Хоренский, писатель V века, повествует о вторжении болгар с высот Кавказа в Армению, около 120 г. до Р. X., и прибавляет, что местность, где они поселились, получила название Вананд. Последнее название естественно некоторые отождествляли с вендами и с антами. Против всего этого сильно восстает почтенный академик. И название венды будто только употребилось скандинавами, финнами и готами, и анты будто бы в действительности были не славяне, а только "династы азиатского происхождения". И чтения-то названий все извращенные. Наконец, и самого-то Моисея Хоренского, Гутшмид уже "сдвинул как историка с пьедестала" (147 - 8). Правда, есть еще известие одной греческой хроники III века по Р. X., в которой болгаре также приурочиваются к Понту или Кавказу: Ziezi ex quo Vulgares. Но такая заметка "весьма может быть приписана впоследствии" (148). Что сказать о подобных академических приемах, с помощью которых устраняются все исторические источники, противоречащие излюбленной теории?
   На прямых исторических свидетельствах невозможно основать тюркскую теорию. Но для этого существует сравнительная лингвистика, кстати, наука еще очень молодая, едва наметившая общие основы и в частностях своих представляющая пока великий простор спорным мнениям и теориям, особенно когда речь заходит о славянах. Тут камнем преткновения являются имена, взятые из эпохи языческой. Их можно объяснять из какого угодно языка; имена Руси и Болгар наглядный тому пример. Только не пытайтесь, хотя бы примерно, сближать их с славянским языком; на это уже заранее вопиют, что всякая подобная попытка в высшей степени ненаучна!
   Вот образцы тюркских объяснений А.А. Куника для болгарских имен в помянутой росписи князей. Сообщаем суть этих объяснений:
   Авитохол. "Вероятно, не точно передано переводчиком Именика на славянский язык". Следует ли читать Абитохол, - решит, вероятно, со временем древнетюркская ономатология".
   Ирник. "Вероятно, в греческом тексте тут была буква эта (Н). Напоминает Эрнаха одного из сыновей Аттилы". (Припомните, что вопрос о народности Аттилы и гуннов г. Куник пока еще не решает.)
   Гостун. "Конечно, звучит совершенно по-славянски; но ведь можно и тюркскому имени, извратив его, придать славянскую форму". "Очень может быть, что форма Гостун принадлежала к числу заимствованных тюрками прежних слов".
   Безмер. "Звучит опять совершенно по-славянски; но невозможно в древних памятниках указать другое подобное имя". "Едва ли мы ошибемся, предположив, что в греческом оригинале вместо него стояло Базиан". (Я думаю, что ошибемся).
   Эсперих. "Иранская форма его легко может быть объяснена" - соседством Алан.
   Имена - Курт, Тервел, Севар, Кормисош, Телец, Умор - остаются без филологических объяснений, хотя о каждом из них что-то такое говорится. Читатель, конечно, с удивлением спросит: да где же тут хотя тень доказательства тюркскому значению болгарских имен, приведенных в росписи? В числе болгарских бояр действительно могли встретиться люди восточного, инородческого происхождения, как это было и у русских. Но отсюда еще не вижу необходимости, например, имя Сурсубул или Сурсувул непременно сближать с турецким Дизавул. У греков тоже были подобные имена или прозвища, например Тразибул; византийское хризовул или еврейское вельзевул разве должны быть также татарские слова? (кстати: что значит Сунбул, прозвище Федора Ивановича, родоначальника старой рязанской фамилии Сунбуловых? Предки его вышли в Россию не из половцев или татар, а из Литвы). А, главное, я напомню такие имена, которые ближе всего имеют отношение к данному случаю, т.е. румынские. В староболгарских грамотах встречаются имена: Сурдул, Урсул, Владул, Драгул и т.д. (см. Иречка "Историю Болгар". Глава XIII). Известно, что в составе древнеболгарских царств Влашская или Румынская народность играла очень видную роль, и академик, забывающий о таком важном обстоятельстве, тем самым обнаруживает не совсем беспристрастное отношение к предмету своего ученого "Разыскания". (Судя по ссылкам, он знаком с сочинением Иречка; но, очевидно, ищет там только одного: подтверждения своего мнения о неславянском происхождении болгар.)
   Не более убедительны для нас рассуждения о титулах каган и кавкан, которые весьма немного раз упоминаются в источниках по отношению к болгарам. Во-первых, остается пока неизвестным, какому именно языку первоначально принадлежали эти титулы. А во-вторых, известно, что и древнерусские князья тоже в некоторых источниках называются каганами. Ввиду аварского и хазарского господства над припонтийскими славянами, заимствование этого титула весьма естественно. Цесарь или царь - тоже заимствованный славянами титул, однако он не служит доказательством неславянского происхождения. (И к нам от татар перешло слово тархан.) Некоторые сравнительные лингвисты уверяют, будто и князь слово не славянское, а заимствованное. Следовательно, два-три титула не могут еще служить филологическим основанием при определении народности*. А между тем г. Куник, чтобы окончательно отуречить болгар, постоянно именует их князей ханами, хотя нигде источники такого титула им не приписывают. Впрочем, он указывает некоторое как бы основание тому, но весьма шаткое. Покойный Даскалов в одной тырновской мечети, обращенной из христианского храма, снял высеченную на колонне греческую надпись. В ней темно говорится о построении какого-то дома и кургана и упоминается Оморгаг (имя одного из болгарских князей IX века). В одном месте стоит непонятное Гиомомортаг, а в другом - что-то вроде омортагкани. Даскалов добросовестно предупреждает, что нет никаких указаний на то, кем и когда составлена эта надпись, что начала ее не видно, что она высечена неразборчиво и безграмотно и что слово кани не есть "хан". (Чт. Об. И. и Др. 1859, No 2.) И прибавим, нельзя разобрать, конец ли это предыдущей фразы или начало последующей. Тщетные предостережения! Если не ошибемся, Гильфердинг первый установил положительное чтение: Омортаг-хан, забыв, что такого титула не было у Чуди, за которую он принимал болгар (Соч., I, 41). Иречек повторил то же чтение в своей "Истории народа Болгарского". А г. Куник ссылается на Иречка без всяких оговорок (154); хотя ближе бы обратиться к первым рукам, т.е. к Даскалову. Но к чему тут какой-нибудь критический прием? Другое дело известия источников, подтверждающие арийское происхождение болгар; там возможны самые радикальные, самые произвольные предположения, чтобы их устранить. Но, кстати, болгары теперь сами господа в Тырнове. Желательно было бы проверить надпись (если она еще существует) и, прежде чем пользоваться ею, установить правильное ее чтение. При ближайшем рассмотрении надписи не окажется ли это кани все тем же титулом каган или хакан?**
   ______________________
   * Из византийских историков известно, что некоторые части болгарского народа в VI и VII вв. находились под игом хазар и авар. Следовало обратить на это некоторое внимание и сообразить, что подобное иго должно было оставить гораздо более заметные следы, чем два-три титула. Двухсотлетнее владычество татар оставило у нас крупные черты в языке, нравах и государственном быте. Мало того, в памятниках дотатарской эпохи уже встречаются слова, объясняемые из турецких корней: ясно, что и самое соседство торков, печенегов и половцев не прошло бесследно. Но вопрос: существуют ли для моих противников действительно исторические аналогии?
   ** Любопытно, что у этого будто бы татарского хана известны три сына с такими именами: Нравота, Звиница и Маломир. Кажется, каких бы еще более славянских имен!
   ______________________
  
   Перейдем к главному сравнительно лингвистическому аргументу А.А. Куника, к тем непонятным фразам в росписи князей, о которых мы говорили выше. Припомним, что Гильфердинг истолковал их таким образом: дилом твирем значит "я исполнен"; шегор вечем - "я есмь помощник" и т.д. Г. Куник, отвергая подобное толкование, предлагает объяснять эти речения в смысле числительном: они означают числа лет жизни или царствования данных князей. В числах этих он видит "поразительное сходство" с тюркскими. Вот прием объяснения, употребленный им в данном случае, по его же собственному рассказу.
   Задавшись мнением о татарской народности болгар, достоуважаемый академик обратил свое внимание на чувашей и усмотрел в них "если не остатки камских болгар, то все же одну из тюркских отраслей, к которой принадлежали и жители Болгарского ханства в среднем Поволжье" (120). После открытия и издания г. Поповым означенной росписи, г. Куник обратился к известному знатоку татарских языков, В.В. Радлову, с просьбою сравнить непонятные речения с разными тюркскими числительными именами и с вопросом, не найдет ли он тут близкой связи с чувашским языком. Г. Радлов сравнил и нашел. Желающих видеть самый процесс этого сравнения отсылаю к данной монографии (138 - 143). Главную роль тут играют предположения об ошибках в рукописи, вероятно, кажется и если. И вот результаты: веч росписи есть то же, что чувашское виссе дилом = пилик, чет = сичча, шегор = саккыр, дохе = тукур и т.д. Сходство, очевидно, не особенно поразительное. Надобно отдать справедливость В.В. Радлову: в письме своем он сознает "всю неудовлетворительность" своих изысканий. А.А. Куник не усомнился, однако, приложить эти

Другие авторы
  • Шишков Александр Ардалионович
  • Лесевич Владимир Викторович
  • Виноградов Анатолий Корнелиевич
  • Дункан Айседора
  • Брешко-Брешковская Екатерина Константиновна
  • Андреевский Сергей Аркадьевич
  • Вересаев Викентий Викентьевич
  • Лачинова Прасковья Александровна
  • Пигарев К. В.
  • Менар Феликс
  • Другие произведения
  • Куприн Александр Иванович - Редиард Киплинг
  • Вейнберг Петр Исаевич - Песни Гейне в переводе М. Л. Михайлова
  • Морозов Михаил Михайлович - Джон Китс
  • Антипов Константин Михайлович - Стихотворения
  • Беньян Джон - Путешествие пилигрима в Небесную страну
  • Аксаков Иван Сергеевич - В ответ на статью "Гражданина" о печати
  • Бедный Демьян - Стихотворения, басни, повести, сказки, фельетоны (1921-1929)
  • Быков Петр Васильевич - Н. В. Успенский
  • Вяземский Петр Андреевич - Письмо к С. Н. Карамзинной из Буюкдере
  • Измайлов Владимир Васильевич - Краткое обозрение 1826 года
  • Категория: Книги | Добавил: Armush (25.11.2012)
    Просмотров: 364 | Рейтинг: 0.0/0
    Всего комментариев: 0
    Имя *:
    Email *:
    Код *:
    Форма входа