Главная » Книги

Чичерин Борис Николаевич - История политических учений. Часть третья. Новое время (продолжение), Страница 7

Чичерин Борис Николаевич - История политических учений. Часть третья. Новое время (продолжение)


1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23

законодательная власть ставится выше исполнительной и закон выше короля. В Англии, напротив, монархия произошла от завоевания и носит на себе все следы своего происхождения. Поэтому здесь король признается источником всякой власти и всех почестей, самые права народа дарованы короною в виде привилегии*.
   ______________________
   * Paine. Droits de l'homme. 1-eme partie. P. 83-126.
   ______________________
   Пейн и тут подробно разбирает вопрос о наследственности престола. Это была единственная статья французской конституции, которой он не мог одобрить. Эту часть своего сочинения он посвящает, как он сам говорит, не Берку, а Сиэсу, с которым у него происходил спор по этому предмету.
   Сиэс, один из главных деятелей в Учредительном Собрании 1789 г., был вполне проникнут индивидуализмом XVIII века. Его брошюры и записки были резким и смелым приложением этих начал к тогдашнему быту Франции. В "Опыте о привилегиях" ("Essai sur les Privileges"), так же как и в знаменитом своем памфлете "Что такое третье сословие?" ("Qu'est се que le Tiers-Etat?"), он восставал против всяких общественных преимуществ, требуя всеобщего равенства прав с подчинением всех граждан единому закону. Вместе с тем он развивал теорию народного полновластия, выводя общежитие из добровольного соглашения свободных людей и рассматривая общую волю как совокупность частных воль, налагающих сами на себя закон. Идя более сознательным путем, нежели материалисты, Сиэс с негодованием отвергал попытки основать нравственность и политику на опыте. Истинная политика, по его мнению, должна смотреть не на то, что есть, а на то, что должно быть; она должна выводить общественное устройство не из преданий, завещанных прошлым, а из прав, указанных разумом. В "Признании и разумном изложении прав человека и гражданина" ("Reconnaissance et exposition raisonnee des droits de l'homme et du citoyen") Сиэс хотел философски оправдать знаменитый акт, которого он был одним из главных составителей. Так же как Пейн, он исходил от того начала, что два человека, будучи одинаково людьми, пользуются в одинаковой степени правами, вытекающими из человеческой природы. Поэтому всякий имеет неотъемлемое право располагать своим лицом и имуществом, насколько это не вредит другим. Эти права не могут быть нарушены без насилия и несправедливости. Сила не рождает права. Единственным основанием какой бы то ни было обязанности для человека есть добровольно принятое им на себя обязательство. В общество люди вступают как свободные лица, как равные товарищи для взаимной пользы. Становясь членом союза, человек не жертвует частью своей свободы, ибо и прежде он не имел права вредить другим, он ищет только ограждения ее от насилия. Следовательно, общежитие не стесняет свободы, а напротив, расширяет и обеспечивает ее, признавая права человека и гражданина, устраняя всякие препятствия и нарушения этих прав, наконец, защищая равенство прав против естественного, но вредного влияния неравенства средств. Для осуществления этой цели нужно политическое устройство, которое, будучи основано на товариществе, должно исходить из совокупной воли всех членов. Равенство политических прав столь же священно, как и равенство прав гражданских. И здесь всякая привилегия несправедлива, ненавистна и противоречит истинной цели общества. Все общественные власти без различия могут проистекать единственно из воли народной. Никакая должность не может сделаться собственностью облеченного его лица; это не более как поручение, возложенное на него народом. Полное отчуждение здесь немыслимо, ибо воля неотчуждаема, и народ не может отказаться от права думать, хотеть и действовать за себя. Он может только временно поручить власть доверенным людям; доверие же всегда свободно. Отсюда ясно, что общественная должность не есть право, а обязанность, возложенная на известное лицо для общественной пользы. Поэтому все должностные лица ответственны за свое поведение.
   Из этого правила Сиэс делал, однако, одно исключение, именно в пользу короля, который всегда остается безответственным. Лицо его признается священным и неприкосновенным. Сиэс оправдывал это исключение историческим опытом. "Если у меня спросят мое мнение насчет наследственного права, - говорил он, - то я отвечу без колебания, что в здравой теории наследственная передача власти и должности никогда не может согласоваться с правилами истинного представительства. В этом смысле наследственность есть столько же нарушение принципов, сколько и оскорбление общества. Но взглянем на историю всех монархий и всех выборных княжеств: есть ли хоть одно, в котором избрание не было бы хуже передачи престола по наследству?" Пейн, приводя эти слова, взялся доказать, что наследственность во всяком случае есть зло.
   Во-первых, говорит он, наследственная власть есть насилие будущим поколениям. Если никто не имеет права навязать другому свою волю, то и настоящее поколение не может связать таким образом потомство. Это тем более справедливо, что как скоро человек умер, так вместе с ним исчезает и его право. Во имя какого же начала можно вообразить себе, что лица, еще не существующие, могут быть связаны волею лиц, давно переставших существовать? Всякая наследственная власть есть, следовательно, по существу своему тирания. Она означает, что человеческий род есть имущество, которое может переходить по наследству, ибо получить в наследство правительство значит получить в наследство управляемый народ, как будто это - стадо животных*.
   ______________________
   * Paine. Droits de Phomme. 1-eme partie. P. 15-17; 2-eme partie. Ch. 3.
   ______________________
   Во-вторых, наследственная власть не соответствует цели, для которой она установлена. Правительство всегда должно быть в полной силе и устроено так, чтобы оно стояло выше случайностей; наследственная же власть, будучи подвержена всем случайностям, есть поэтому самый неправильный и несовершенный из всех образов правления. Она ставит на одну доску порок и добродетель, мудрость и безумие. Монархи следуют друг за другом без всякого внимания к их умственным и нравственным свойствам на основании чисто физических начал, как животные. Правление меняется по воле случая вследствие смерти облеченного им лица. При таком неестественном порядке ребенок властвует над зрелыми людьми и страсти юности над опытностью старцев. Природа не делает таланты и разум наследственными, чему доказательством служит то, что дети великих людей редко на них походят. Как науки и искусства не могут переходить по наследству, так и правление. Никому в голову не приходит сделать наследственною должность, требующую мудрости и умения. Ясно, следовательно, что королевский сан, переходя в потомство, тем самым признается совершенно бесполезным, ибо им может быть облечен ребенок или глупец. Чтобы быть королем, достаточно иметь человеческий образ, быть живым автоматом.
   Наконец, в-третьих, если мы взглянем на последствия того и другого устройства относительно внутреннего порядка, то и здесь увидим все невыгоды наследственной власти. История показывает, что большая часть междоусобных войн происходили от споров за наследие престола. Можно доказать, что та же причина производила и значительную часть внешних войн. Польша, где устройство избирательное, хотя и монархическое, испытала менее войн, нежели государства наследственные. Нельзя также не заметить, что это единственное правительство, которое сделало какую-нибудь, хотя и весьма недостаточную, попытку преобразований. Впрочем, сравнение избирательной монархии с наследственною совершенно излишне, ибо обе равно отвергаются теориею, которая признает только представительную систему*.
   ______________________
   * Ibid. 2-eme partie. Ch.III. P. 27-33.
   ______________________
   Последняя, продолжает Пейн, отличается от чистой демократии тем, что здесь народ правит не сам непосредственно, а через представителей. Невыгоды чисто народного правления заключаются в том, что оно непреложимо к обширной территории, отсюда падение всех древних демократий, которые, не зная представительной системы, превратились в аристократии или в монархии. Но, прививая представительство к демократии, можно получить правление, соответствующее всем требованиям разума.
   Представительная система имеет основанием общество и просвещение, она руководствуется природою, разумом и опытом. Природа, как показывает опыт, распределяет мудрость в обществе по неизвестным нам законам. Дело политики состоит в том, чтобы извлечь эту мудрость, давая способнейшим людям возможность проявиться и действовать. А это именно и делает представительная система, которая соединяет в центре рассеянные знания и способности. Таким образом, она ставит правительство в условия совершенной зрелости. Оно никогда не бывает ни молодо, ни старо. Оно не подвержено ни младенческой неспособности, ни старческому бессилию ума. Оно не допускает отделения власти от знаний и всегда стоит выше случайностей, которым подлежит отдельное лицо. Представительная система вместе с тем распространяет в народе свет относительно всего, что касается правительства, устраняя обман и невежество. Правление перестает быть непроницаемою тайною, тут требуется, чтобы всякое действие было оправдано. Каждый гражданин сам является здесь обладателем власти, он считает общественные дела существенною частью своих собственных дел. Поэтому он контролирует расходы и счеты, сравнивает издержки с выгодами и не имеет рабской привычки слепо повиноваться так называемым начальникам. В свободном государстве правление лежит, собственно говоря, не на лицах, а на законах, а потому оно дешево. Одним словом, если монархия представляется извращением установленного природою порядка, то представительная система, напротив, всегда сообразна с вечными законами природы и во всем соответствует требованиям человеческого разума*.
   ______________________
   * Ibid. Р. 33-51.
   ______________________
   Представительная система имеет огромное преимущество и перед всяким смешанным правлением. Последнее составляет несовершенное целое, слаженное из разнородных частей. Чтобы заставить их действовать согласно, необходимо прибегать к подкупу; это и есть главная движущая пружина в английской конституции. Кроме того, в смешанном правлении исчезает ответственность должностных лиц: различные власти прикрывают друг друга, так что нет возможности видеть, на ком лежит вина; подкуп же всегда находит нужные увертки. Когда говорят, что король не может делать зла, это значит, что он, в сущности, ничего не делает. Снятая с него ответственность падает на министров, а последние, в свою очередь, прикрываются большинством в парламенте, которым они располагают посредством пенсий и выгодных мест. Таким образом, здесь образуется ложный круг, в котором одна власть скидывает ответственность на другую. В благоустроенной республике этого не может быть. Все власти проистекают здесь из одного источника, они друг другу не чужды, а потому не имеют нужды прибегать к подкупам, сделкам и ухищрениям. В сущности, говорит Пейн, когда людей разделяют на царей и подданных или когда говорят о правительстве смешанном из монархии, аристократии и демократии, что можно разуметь под этими выражениями? Если бы в мире действительно было несколько элементов человеческой власти, то мы могли бы восходить к различному их источнику, но так как существует один только род людей, то может быть один только элемент власти, и этот элемент есть сам человек. Поэтому монархия, аристократия и демократия не что иное, как создание воображения. Можно придумать тысячу подобных выражений, которые будут иметь столь же мало смысла*.
   ______________________
   * Paine. Droits de l'homme. 1-eme partie. Conclusion. P. 225 - 230.
   ______________________
   В этих словах заключается вся сущность демократических учений XVIII века. Это был последовательный вывод из начал индивидуализма, - вывод, который с этой точки зрения совершенно логически противополагался теории Монтескье. Последний указывал на взаимные отношения различных элементов власти как на необходимое обеспечение свободы; демократы спрашивали: где же источник этого различия? Чтобы оправдать его, надобно было в самой человеческой природе раскрыть разнообразие присущих ей элементов, а индивидуализм с своею односторонностью никогда не мог идти далее отвлеченного понятия об отдельном человеке. Последовательное развитие этого начала неизбежно должно было вести к построению всего общества на основании личных прав, одинаковых для всех. Иного ничего не обреталось. С этой точки зрения монархия и аристократия должны были представляться бессмысленными созданиями человеческих предрассудков или фактами насилия. Установление каких бы то ни было наследственных преимуществ являлось ничем не оправданным посягательством на права будущих поколений. По понятиям чистых индивидуалистов, между людьми нет иной связи, кроме той, которую они сами добровольно на себя налагают. Мы видели, что уже Локк требовал, чтобы каждый человек, достигши совершеннолетия, объявлял, к какому обществу он хочет принадлежать. Но Локк, не доводя своей мысли до конца, все еще считал лицо, раз давшее свое согласие, связанным навеки. Гольбах, исходя от того же начала, утверждал, напротив, что каждый член общества постоянно держит весы, на которых он взвешивает выгоды и невыгоды общежития, и если последние перетягивают, он всегда имеет право расторгнуть союз. Однако и Гольбах не пришел еще к безусловному отрицанию монархии как несовместной с правами человека. Этот шаг последовательно сделал Пейн, который доказывал, что ни одно поколение не имеет права налагать свою волю на другое. Все предшествующее развитие мысли необходимо вело к такому заключению. Но этим, в сущности, уничтожается всякая связь поколений, а вместе с тем и преемственность человеческого рода, и духовное развитие человека. Идя этим путем, следует отрицать правомерность завещаний и отменить наследование по закону. Если человек рождается в свет ничем не связанный, без всякого отношения к другим, как будто он первый вышел из рук Творца, то нет причины, почему бы наследство доставалось одной единице, а не другой. Этим уничтожается далее и всякая семейная власть, ибо она существует в силу установленного обществом закона, а не добровольного признания со стороны жен и детей. Наконец, этим уничтожается и государство как постоянный союз народа. Если лица, образующие политическое тело, не имеют права установлять наследственной власти, то они столь же мало имеют право установлять постоянный союз. Из этого следует, что новое поколение отнюдь не связано договорами и обязательствами предков. Оно не должно платить долгов и соблюдать трактаты. Самый народ как постоянная единица не существует, а есть только сбор беспрерывно возобновляющихся особей.
   Таковы необходимые логические выводы, которые влечет за собою последовательное развитие индивидуализма: общество распадается на ничем не связанные атомы. Источник заблуждения заключается в том, что односторонним образом берется один только элемент человеческой жизни - лицо с его правами и интересами и упускается из виду другой, высший элемент, именно общее, духовное начало, которое связывает лица и делает из них одно духовное целое. Эта связь не создается свободною волею лиц во имя частных интересов, как полагают индивидуалисты, она им прирождена, ибо она вытекает из человеческой природы и составляет самую глубокую и вечно присущую ей потребность. Это среда, вне которой человек не может жить и которая охватывает его с первой минуты его бытия. Как духовное существо, предназначенное жить общею жизнью с другими, человек рождается уже членом союза, не с одними только правами, но и с обязанностями, и эти обязанности заключаются не только в уважении к чужому праву, но и в подчинении высшему порядку, в служении высшим целям. Отсюда необъяснимая иначе возможность существования постоянных союзов, которые не составляют лишь случайные сочетания единиц, но образуют духовные организмы, сохраняющиеся непрерывно при постоянной смене вступающих в них поколений. Отсюда возможность для предков связывать волю потомков, налагая на последних обязанности во имя того целого, в котором они рождены. Отсюда возможность и таких учреждений, в которых связующее начало, воплощаясь в известных лицах, по своему положению наиболее способных быть его носителями, создает себе постоянные органы, независимые от изменяющейся воли масс. Таковы монархия и аристократия. Эти учреждения не везде необходимы, существование их зависит от того, какой элемент преобладает в известном государстве: личный или общий. Оно зависит и от большей или меньшей способности масс сознавать и охранять общий порядок. Но отвергать их правомерность значит не понимать самое существо и смысл государственного устройства.
   С точки зрения чистого индивидуализма все эти общие элементы политической жизни народов, издревле существующие в человечестве, являются не более как плодом предрассудков или произведениями насилия и обмана. Кроме лица и его свободы не признается ничего. Но если мы захотим глубже вникнуть в основания этого учения, если мы спросим у теоретиков индивидуальной школы, почему же человек имеет права и только права, то на этот вопрос мы не найдем ответа. Это чисто догматическое положение, лишенное всяких доказательств. Мы видели уже, что с точки зрения материализма признание человеческих прав является непоследовательностью. Если человек наравне со всеми животными есть чисто материальное существо, подчиненное закону необходимости, если он по самому свойству своей природы может следовать только личным побуждениям, то признание человеческих прав как общий закон есть нелепость. Первым естественным законом для человека будет старание подчинить себе другого и извлекать из него всевозможные выгоды, а отнюдь не признание в нем себе равного. Право есть духовное, а не материальное начало. С другой стороны, те индивидуалисты, которые отрешаются от материалистических оснований учения и требуют прав для человека как для разумно-свободного существа, лишаются той почвы, которая одна способна породить чистый индивидуализм. Признание прав человека непременно предполагает признание общей связи человечества, т. е. высшего духовного порядка, в котором состоит отдельное лицо и которому оно обязано подчиняться. Иначе нет причины, почему бы я должен был признавать права существа, с которым я ничем не связан. Как самостоятельная особь, человек рождается не с правами, а с правоспособностью. В его природе лежит свобода, составляющая источник прав. Но эта правоспособность получает свое развитие и становится правом единственно в подчинении общему закону, ибо право есть свобода, определенная законом. Общий же закон, обязательный для всех, может существовать только между лицами, принадлежащими к одному общему порядку или к одному союзу. Следовательно, за человеком как человеком потому только могут быть признаны права, что он по самой своей природе состоит членом того единого духовного целого, которое называется человеческим родом. Но как член этого целого, составляющего для него высший порядок, он обязан ему служить. Следовательно, у него есть в отношении к другим людям не только права, но и обязанности, и притом обязанности не только отрицательные, состоящие в уважении к чужому праву, но и положительные: он должен делать добро ближним и содействовать по мере сил совершенствованию человеческого рода. С другой стороны, чем слабее связь, тем несовершеннее самые права. А так как общечеловеческий союз самый отвлеченный из всех и имеет значение более нравственное, нежели юридическое, то и права человека не только не составляют абсолютной нормы, с которою все должно сообразоваться, а напротив, представляются самою несовершенною формою права. Настоящее свое развитие право получает в государстве, т.е. в тех более тесных союзах, в которых ближайшим образом осуществляются общечеловеческие начала и через которые совершается прогрессивное движение человечества. Поэтому гражданские права, с одной стороны, полнее, определеннее и обеспеченнее, нежели общечеловеческие, с другой стороны, они подлежат большим ограничениям, ибо здесь связующее начало сильнее, а потому возрастают требования союза, которым подчиняется личное право. Здесь общий порядок получает более конкретные формы, он создает себе свои самостоятельные органы и распределяет права и обязанности членов сообразно с их способностями и с их значением в целом. Отсюда разнообразие гражданских и политических прав.
   С этой точки зрения личное право не представляется непреложным и неизменным началом, которое не подлежит ограничениям и служит источником всего остального. Это только один из факторов человеческого развития - фактор, играющий большую или меньшую роль, смотря по обстоятельствам, и, во всяком случае, подчиняющийся другим, высшим, связующим элементам политической жизни - власти, закону, государственной цели. С точки зрения индивидуализма, напротив, это начало и конец всего, это абсолютное мерило, под которое подводятся все законы и все учреждения. Человек в этой системе является на свет во всеоружии и ничем не связанный. Индивидуализм, без сомнения, оказал огромную услугу человечеству, настаивая на том, что человеку как свободному лицу свойственно иметь права и что эти права должны быть уважаемы. Это было высокое начало, признание которого не могло не отразиться благодетельно на жизнь народов. Но, понимая это начало односторонним образом, отрешая его от начала обязанности, отвергая тот высший порядок, который один может дать смысл самому праву, наконец, устраняя понятие о развитии, которое одно объясняет разнообразные формы и сочетания человеческих элементов, индивидуализм обращал свое учение в самое страшное орудие переворотов.
   Такое учение, прежде всего, влекло за собою смешение прав естественных и гражданских. В действительности одни только гражданские права имеют обязательную силу в государстве, ибо они одни определяются гражданским законом и охраняются обществом. Естественные же права являются не более как теоретическим началом, которое может служить руководством для законодателя, но непосредственного юридического приложения не имеет. Только гражданский закон, переводя эту теорию в положительное право, дает ей юридическую силу, обязательную для всех. Но это приложение, соображаясь с данными общественными условиями, с местными и временными обстоятельствами, с свойствами и положением людей, всегда есть частное, а потому ограниченное. Этого не признавали теоретики индивидуализма, которые, держась чисто метафизической почвы, принимали отвлеченные начала за абсолютную норму жизни и придавали ей непосредственную обязательную силу. С их точки зрения, гражданское право ничего не прибавляет к естественным правам и не убавляет из них ничего: оно дает им только большее обеспечение, заменяя в известных случаях личную защиту общественною. По их понятиям, человек, вступая в общество, не поступается прирожденных своих прав, он всецело сохраняет их за собою, он является с безусловными требованиями, которые общество не вправе нарушить. Поэтому самый гражданский закон настолько имеет силы, насколько он согласен с естественным. Все, что выходит из этих пределов, не обязательно для человека, это насилие, а не право.
   Очевидно, что подобные требования разрушают самые основы государства. Сознание естественного права зависит от личного суждения каждого: всякий толкует его по-своему, и одностороннее толкование менее всего может иметь притязание на всеобщность. Между тем в государстве, где люди живут под общим, признанном всеми законом, человек не может оставаться судьею собственных прав. Член союза во всех своих внешних действиях подчиняется целому, и только органам этого целого принадлежит власть определять права членов и защищать их от нарушения. Иначе это будет не свобода, а анархия. Мы имели уже случай указать на подобное же противоположение естественного закона гражданскому у писателей нравственной школы, но там оно имело иной характер, далеко не столь опасный для государства. Там обязательная сила гражданского закона отвергалась во имя высших нравственных требований, что имело свое значение; здесь же оно отрицается во имя личного права, что уже совершенно не может быть допущено. Человек, который отказывается повиноваться закону, предписывающему безнравственное действие, возвышается в сферу, где юридический закон не властен, а между тем он подчиняется последнему, принимая наказание за неповиновение. Напротив, тот, кто стоит за свое личное право, остается на чисто юридической почве, где не может быть иного обязательного закона, кроме гражданского. Личное право, вытекающее из свободы, менее всего может быть признано за абсолютное и неизменное начало, которого никто коснуться не может. В действительности нет права, которое бы не подвергалось многообразным стеснениям и ограничениям во имя чужих прав и общественной пользы. Кто же может быть судьею этих ограничений? Очевидно, целое, а никак не отдельные члены. Следовательно, провозглашая права человека и гражданина как непреложную норму всякого общественного быта, французская конституция водворяла анархический порядок. И точно, свобода как абсолютное, т.е. неотчуждаемое и неотъемлемое право, размеры и пределы которого определяются не гражданскими постановлениями общественной власти, а теоретическим сознанием лиц, есть начало анархическое.
   Столь же несостоятельно и начало абсолютного равенства, вытекавшее из того же учения. Права, говорят индивидуалисты, составляют неотъемлемую принадлежность человека как человека, а это свойство одинаково у всех людей. Гражданские же права суть только обеспечение прав человеческих, они, по выражению Сиэса, принадлежат гражданину в качестве гражданина: все остальное, что присоединяется к этому основному признаку, есть частное дело, которое не касается политического союза. Отсюда всеобщее равенство политических, так же как и личных прав. Но на практике и французское и американское законодательства принуждены были отступиться от этого безусловного требования. В области частного права установлялось различие в правах мужей и жен, родителей и детей. В области же политических прав делалось различие между гражданами деятельными и страдательными, устранялись женщины и дети. Французская конституция ввела даже некоторый имущественный ценз. Оказывалось, следовательно, что одного отвлеченного качества человека и гражданина недостаточно для полной правоспособности, что к этому необходимо присоединяются другие элементы, которые ближайшим образом определяют и ограничивают это начало. Человеческая природа есть только отвлеченный источник права, гражданская же правоспособность соображается с положением, назначением и свойствами лиц.
   Приложенные к действительности, индивидуалистические теории не могли не выказать всей своей односторонности. В Америке индивидуализм нашел для себя счастливые условия и благодарную почву, где он мог развиваться на просторе, не предъявляя безусловных требований и не объявляя притязания на исключительное владычество во всех человеческих обществах. Но когда он в европейском мире захотел во имя односторонних своих начал ниспровергнуть весь существующий порядок и переделать все общества на новый лад, он мог произвести только глубокие потрясения, которые неизбежно должны были смениться реакциею. Франции выпало на долю разрешение этого вопроса. Старый порядок и новый стали здесь лицом к лицу. К происшедшему между ними столкновению присоединилась борьба между различными направлениями самого индивидуализма. Английская система и американская и тут выступили друг против друга уже не в виде двух спорящих народов, которые могли покончить дело миром, оставаясь каждый при своем, а на одной и той же почве, в недрах одного верховного представительства. Французская конституция 1791 г. вышла как сделка между приверженцами теории Монтескье и защитниками прав человека. Но последнее направление преобладало, и скоро королевская власть со всеми своими правами была унесена неудержимым потоком событий. Индивидуалистическая демократия восторжествовала; но сильная на американской почве она оказалась неспособною совладать с более сложными жизненными задачами. В упорной борьбе с другими политическими элементами, которые отстаивали свое существование, нужна была прежде всего крепкая власть, а прямым последствием индивидуализма было ослабление власти. Поэтому приверженцы чистого индивидуализма в свою очередь пали, уступая место иному направлению, которое также возникло из недр индивидуальной школы, но требовало полного подчинения личности общественной воле. На сцену явились последователи Руссо.
  

6. Руссо

   Руссо выступил на литературное поприще как противник господствовавшего во Франции материализма. Выводам сенсуалистической школы он противополагал внутренние требования человека, проповеди личного интереса - нравственные начала жизни. Подвергая меткой критике основные положения материалистической философии, он доказывал, что материя по самому своему понятию есть нечто мертвое и косное, что говорить о живой материи значит изрекать слова, не имеющие смысла. Опираясь на то, что человек чувствует в себе самом, он утверждал, что источником силы может быть только воля, источником закона только разум. Поэтому он в мире видел правление единого Божества, а в человеке соединение двух элементов - тела и души. Во имя духовной природы человека он отвергал фатализм, вытекавший из материалистической системы, и ссылался на внутреннее сознание в доказательство, что человек есть существо свободное, само управляющее своими действиями, а потому и ответственное за них. Через это начало личной свободы, которое у материалистов лишено было настоящего основания, получало новое значение.
   Но Руссо не останавливался на чистом индивидуализме. Так же как шотландские философы, он эгоистическим стремлениям человека противопоставлял симпатические наклонности и внутренний голос совести, отличающей добро от зла. С другой стороны, однако, он придавал личной свободе гораздо более значения, нежели шотландцы. Для него, так же как и для чистых индивидуалистов, это было абсолютное начало, которого не позволено касаться, начало, составляющее источник всего общественного быта. Таким образом, в Руссо соединяются оба противоположных направления, вытекшие из учения Локка. Он старался сочетать абсолютные требования личности с началами нравственности и общежития. Но так как и он стоял на почве индивидуализма, то настоящего соглашения произойти не могло, а выказывалась только несовместность одних с другими. Одаренный неуклонною силою логики, Руссо не отступал ни перед какими выводами. Поэтому скрывающиеся в этом учении противоречия выступали у него особенно ярко и обнаруживались на каждом шагу. Такой именно характер носит на себе его политическая теория, которая представляет высший идеал индивидуальной школы, но которая вместе с тем вполне обличает всю односторонность принятых ею начал*.
   ______________________
   * Насчет философских мнений Руссо см. в особенности в "Эмиле": Profession de foi du Vicaire Savoyard.
   ______________________
   Первое сочинение Руссо, которое появилось в печати, была "Речь о науках и искусствах"*. Она была писана в 1750 г. на тему, заданную Дижонскою академиею: "Содействовало ли восстановление наук и искусств очищению нравов?" Руссо отвечал отрицательно. Он утверждал, что просвещение портит нравы, что умственное развитие ведет к умножению мелочных потребностей, прихотливых вкусов, личных стремлений, к господству эгоистических целей и утонченных форм в ущерб простой жизни, правде и нравственности. Ссылаясь на пример древних, он доказывал, что только те народы играют историческую роль и совершают великие дела, которые сохраняют в себе первобытную простоту, и что, напротив, государства падают, как скоро они усваивают себе плоды цивилизаций. Эта речь была увенчана премиею.
   ______________________
   * Discours sur cette question: Le retablissement des sciences et des arts a-t-il contribue a epurer les moeurs? Сокращенно: Discours sur les Sciences et les Arts.
   ______________________
   Ту же тему, но еще с большим искусством и с большею последовательностью, Руссо развивал в другом сочинении, писанном в 1754г., тоже на вопрос, поставленный Дижонскою академиею, именно в "Речи о происхождении и основаниях неравенства между людьми"*. Он выставлял здесь дикого человека в его первобытной свободе и простоте жизни идеалом для современных обществ. В этом сочинении заключаются и зачатки политических воззрений Руссо. Поэтому в изложении его учения необходимо бросить взгляд на содержание этого трактата.
   ______________________
   * Discours sur l'origine et les fondements de l'inegalite parmi les hommes.
   ______________________
   Руссо отправляется от того положения, что, по общему признанию, люди по природе равны между собою. Если и существует естественное неравенство, состоящее в различии возраста, здоровья, физических и умственных сил, то оно никак не может объяснить неравенства нравственного или политического, установленного в человеческих обществах, ибо последнее отнюдь не основано на первом. Каким же сцеплением чудес можно было заставить сильного повиноваться слабому и побудить народ отказаться от действительного счастья во имя воображаемого спокойствия? Очевидно, что это могло произойти только от искусственного развития. Человек удалился от своего первообраза так, что едва можно узнать в нем первобытные черты. Предаваясь страстям и следуя внушениям безумствующего разума, он исказил в себе данную ему Богом природу. Чтобы познать истинное естество человека, надобно, следовательно, откинуть все искусственные наросты и представить себе людей в первобытном состоянии, в том виде, как они вышли из рук Творца. Этим только способом можно исследовать законы человеческой природы, которые философами понимаются совершенно превратно. Каждый толкует их по-своему, хотя все сходятся в одном, именно в том, что они естественный закон основывают на метафизических началах, как будто нужно быть глубоким метафизиком, чтобы следовать законам своего естества. Естественный закон тот, который говорит непосредственно голосом самой природы. Следовательно, его надобно искать в началах, предшествующих разуму. Мы можем усмотреть два таких начала: одно, которое побуждает нас стремиться к самосохранению и к личному счастью, другое, которое возбуждает в нас неотразимую жалость при виде чужих страданий. Из сочетания этих двух начал можно объяснить все правила естественного закона, не прибегая к общежитию. Таким образом, человеку не нужно быть философом прежде, нежели он сделался человеком, его обязанности к другим определяются не поздними уроками мудрости, а прирожденным ему чувством. Этим разрешается и спор насчет распространения на животных предписаний естественного закона. Человек не делает зла другому не столько потому, что признает в нем разумное существо, сколько потому, что видит в нем существо чувствительное, а так как это свойство общее людям и животным, то последние имеют, по крайней мере, право не подвергаться бесполезным мучениям*.
   ______________________
   * См.: Rousseau. Discours sur l'origine de 1'inegalite... Preface.
   ______________________
   Этот вывод Руссо ясно указывает на характер принятых им начал. Несмотря на его полемику против материалистов и на глубокое сознание нравственных требований, он все же остается на той же чисто индивидуалистической почве. Основным свойством человека признается не разум, а чувство, не общий элемент, а личный. Вследствие этого человек приравнивается к животным, и последним приписываются такие же права, как и первому.
   Требуя обращения мысли к первобытному состоянию человека, Руссо не думает, однако, утверждать, что это состояние действительно существует или некогда существовало в человечестве. Напротив, он прямо говорит, что это - чистый вымысел и что подобные исследования надобно принимать не за исторические истины, а за гипотетические рассуждения, которые способствуют только лучшему выяснению предмета*. Таким образом, факты совершенно устраняются как не идущие к делу. Берется отвлеченное понятие о человеке и из этого понятия логическим путем выводится вся последовательная нить его развития. "Человек! - восклицает Руссо, - вот твоя история, как я мог ее прочесть, не в книгах, писанных тебе подобными, которые лживы, а в природе, которая никогда не лжет"**. Эта метода лучше всего характеризует способ исследования мыслителей XVIII века.
   ______________________
   * Ibid. P. 131; Idem. Oeuvres completes de Rousseau, Paris, 1839. T. IV.
   ** ibid.
   ______________________
   Руссо представляет себе людей первоначально рассеянными и живущими наподобие животных. От последних человек отличается не столько разумом, сколько свободною волею - признак духовного его естества. Он отличается и способностью к совершенствованию, которая составляет источник всех его бедствий. В первобытном состоянии эта способность остается пока еще без действия. Следуя внушениям природы, человек делает добровольно, по собственному выбору, то, что животные совершают по бессознательному влечению инстинкта. Уступая животным в силе, он превосходит их физическою организациею и умением пользоваться средствами для достижения своих целей. Самые силы его вследствие постоянного упражнения изощряются гораздо более, нежели в состоянии общежития. Потребностей у него почти нет, а потому нет и страстей, а с тем вместе и поводов к распрям. Если желание удовлетворить своим нуждам побуждает его иногда к нападению на других, то эти стремления смягчаются прирожденным ему состраданием. Самое половое влечение ведет лишь к мимолетным соединениям лиц. Мужчины случайно сходятся с женщинами, и ребенок покидает свою мать, как скоро она ему не нужна. Таким образом, в первобытном состоянии мы не можем назвать человека ни добрым, ни злым, ибо между людьми вовсе нет еще нравственных отношений и признанных обязанностей. С полною свободою соединяется здесь и совершенное равенство, ибо физические силы при одинаковом образе жизни развиваются почти одинаково у всех, а умственные способности при малочисленности нужд остаются без развития. Однако людей в этом состоянии мы отнюдь не должны представлять себе несчастными. Несчастье есть лишение и страдание, а какое может быть страдание у свободного существа, которого сердце в мире и тело здорово? Несчастье есть плод искусственного просвещения: оно неизвестно там, где нет ни страстей, ни потребностей*.
   ______________________
   * Rousseau. Discours sur l'origine de 1'inegalite... Part 1.
   ______________________
   Человек мог бы вечно остаться в этом состоянии, если бы не разные случайные обстоятельства, которые, усовершенствовавши его разум, исказили его природу и сделали его злым, превратив его в существо общежительное.
   Препятствия, которые человек встречал в удовлетворении своих потребностей, возбудили в нем деятельность мысли. Он стал изобретать орудия, и это обратило его внимание на взаимные отношения вещей. Он стал наблюдать себе подобных, и это сблизило его с людьми. Мало-помалу основались семейства, люди построили себе постоянные жилища. Таково состояние, в котором находятся дикие народы. Можно полагать, что это самая блаженная эпоха в жизни человечества. Имея мало потребностей, не нуждаясь друг в друге, люди жили свободные, здоровые, добрые и счастливые, насколько это для них возможно. К сожалению, это состояние не продлилось. Изобретательность человеческого ума повела к открытию способов выделки металлов и к возделыванию земли. Для этого недостаточно уже было одинокого труда, нужно было содействие нескольких. Земледелие повлекло за собою установление собственности, а с тем вместе исчезло равенство и начались все бедствия человеческого рода. "Первый, - говорит Руссо, - кто, оградивши участок земли, вздумал сказать: это мое и нашел людей довольно глупых, чтобы ему поверить, был истинным основателем гражданского общества. От скольких преступлений, войн, убийств, от скольких бедствий и ужасов избавил бы человечество тот, кто, выдернув колья и закопавши ров, кликнул бы себе подобным: смотрите, не слушайтесь этого обманщика, вы погибли, если забудете, что плоды земные принадлежат всем, а земля никому!" Но едва ли уже в то время, продолжает Руссо, можно было остановить неудержимый ход вещей*.
   ______________________
   * Rousseau. Discours sur l'origine de l'inegalite... Part 2. P. 159 и след.
   ______________________
   С установлением собственности должно было выказаться и развиться естественное неравенство способностей, а вместе с тем родились и все пороки, сопровождающие стремление человека к превосходству над другими. Между людьми явилось различие богатых и бедных. Умножение потребностей повело к тому, что свободный прежде человек сделался рабом своих нужд, а потому зависимым от других. Каждый старался воспользоваться плодами чужого труда: богатый хотел властвовать над бедным, последний хотел присвоить себе имущество богатых. Отсюда постоянные раздоры и бедствия, которые повели, наконец, к новому перевороту.
   Подвергаясь беспрерывным нападениям и изыскивая средства защиты, богатые изобрели способ обратить в свою пользу самые силы противников. Они убедили последних соединиться всем вместе для водворения мира и для охранения прав всех и каждого. "Таково было или должно было быть происхождение общества и законов, которые наложили новые оковы на слабых и дали новые силы богатым, которые безвозвратно уничтожили естественную свободу, упрочили навсегда закон собственности и неравенства, которые из ловкого присвоения сделали неприкосновенное право и для пользы немногих честолюбцев на веки обрекли человечество труду, рабству и нищете"*. Установление одного общества повлекло за собою и другие. Человеческий род распался на отдельные государства, которые, находясь между собою в естественном состоянии, приходили в беспрерывные столкновения друг с другом. Отсюда страшные войны и те предрассудки, которые возвели пролитие крови на степень общественной добродетели. Люди стали уничтожать друг друга тысячами, сами не зная за что. В один день совершалось более убийств, нежели в течение веков естественного состояния.
   ______________________
   * Ibid. P. 172.
   ______________________
   Руссо опровергает все другие способы установления политических обществ, признаваемые писателями. Гражданский порядок не может иметь источником завоевание, ибо сила не рождает права. Только добровольное признание побежденных делает правительство законным, иначе продолжается состояние войны. Гражданские общества не могли также возникнуть из отеческой власти, ибо в естественном состоянии отец не имеет власти над взрослыми детьми. Скорее можно сказать наоборот, что отеческая власть получает главную свою силу от власти гражданской. Наконец, образование обществ не может быть приписано соединению слабых, ибо бедным, не имеющим ничего, кроме свободы, нет никакой выгоды отказываться от последнего своего блага. Изобретение обыкновенно принадлежит тем, кому оно выгодно, а не тем, кому оно вредит*.
   ______________________
   * Ibid. Р. 173-174,176.
   ______________________
   С водворением гражданского порядка народы признали над собою власть, но еще не подчинились деспотизму. Не входя в настоящее время, говорит Руссо, в исследование свойств основного общественного договора, можно, держась общего мнения, рассматривать первоначальное установление правительств как договор между ними и народом. Последний утвердил основные законы и выбрал начальников, правители же обязались действовать на основании законов. Образы правления могли быть различны, смотря по обстоятельствам, но вообще первоначально власти были выборные. Скоро, однако, возникшие неурядицы повели к новым переменам. Начались козни и раздоры, водворилась анархия. Этим воспользовались начальники, чтобы упрочить свою власть и сделать ее наследственною. Народ, привыкший уже к зависимости, согласился на это, чтобы избавиться от волнений. Таким образом, установилась произвольная власть: правители стали смотреть на государство как на свою собственность, а на граждан как на своих рабов. Эта последняя перемена представляет высшее и крайнее развитие неравенства между людьми. В первую эпоху, с установлением собственности, является различие богатых и бедных, во вторую эпоху, с установлением правительств, различие сильных и слабых, наконец, в третью, с заменою законной власти произвольною, различие господ и рабов. Политическое неравенство влечет за собою и неравенство гражданское: каждый, подчиняясь высшему, старается получить преимущество над низшими. Но с водворением деспотизма все опять делаются равны, ибо все одинаково становятся рабами. Это - возвращение к первобытному состоянию, где господствует право силы, с тем различием, что одно представляет человеческую природу в ее чистоте, а другое является плодом совершенного ее искажения. Между этими двумя крайностями лежит весь путь постепенного извращения человечества. Естественный человек исчезает, и вместо него являются собрания людей с искусственными наклонностями, страстями и отношениями. Все, что составляло счастье для первого, невыносимо для последних. Дикий находит блаженство в свободе и покое, гражданин вечно деятельный живет в беспрерывной тревоге и постоянно ищет новых, еще более мучительных работ. Он прислуживает сильным, которых ненавидит, и богатым, которых презирает: он хвастается своею низостью и их покровительством. Гордясь своим рабством, он с презрением говорит о тех, которые не имеют чести разделять ту же участь. Дикий живет в себе самом, гражданин, обретаясь вечно вне себя, живет только чужим мнением. Таким образом, все у него превращается в пустую внешность, лишенную содержания: у него честь без добродетели, ум без мудрости, удовольствие без счастья. От первоначальной его природы не осталось ничего; все в нем происхождение искусственного быта и господствующего в обществе неравенства*.
   ______________________
   * Rousseau. Discours sur l'origine de l'inegalite... Part 2. P. 182 - 187.
   ______________________
   Эти выводы и рассуждения Руссо, очевидно, имеют чисто отрицатель

Категория: Книги | Добавил: Armush (25.11.2012)
Просмотров: 373 | Рейтинг: 0.0/0
Всего комментариев: 0
Имя *:
Email *:
Код *:
Форма входа