Главная » Книги

Розанов Василий Васильевич - Среди обманутых и обманувшихся, Страница 2

Розанов Василий Васильевич - Среди обманутых и обманувшихся


1 2 3 4 5

обильно семейного? Зная до гортанных звуков голоса, до шелеста платья, до приветливой встречи ввечеру, при закате солнца - четырех этих человек, а с двенадцати сынами - шестнадцать, как мог он глубоко и вплотную постигнуть существо человеческое; и так как это - семья, любимое (не как у нас), все "нравящееся" ему, - то он постиг это с доброй, ласковой стороны, со стороны ласкаемой им и ласкающей его. Бездны оптимизма! лазурный свод со звездами! Гильдебрандт же никого вплотную не знал; как аскеты и вообще знают "подчиненных" или "равных". Совсем другая сфера наблюдения, - холодная, или колючая: "уксус" и еще что-то. И я не порицаю Гильдебрандта, но сострадаю ему. Каково поле - таков и цветочек; какова песчинка - такова и пустыня. Возлюбим индивидуумы - тогда возлюбим и человечество! Но когда в "человечестве" есть только начальники и подчиненные, "устав" и "правила" (монастыря, службы духовной), как полюблю я человека! Аскеты, единого не любящие ("вплотную"), - не любят и человечества! Не верю этому, подозреваю. Таким образом и я проповедую любовь к человечеству ("Христов дух", ведь так?), но захватив в нее и родники любви (avo amoris, позволю для яркости выразиться) и располагая человечество по такому плану, чтобы сама собою, без особенного моего проповедания, рождалась среди него любовь. Тогда как аскеты принесли любовь какую-то странную; тугую, непринимающуюся: проповедуемую, - но от того-то и проповедуемую бесплодно тысячу лет, что сами же они ампутировали природный и Богом установленный родник ее (Адаму "нравится" Ева, это первое его от нее впечатление, выразившееся в знаменитом восклицании его), отделили любовь от родника любви - прокляв его. В круге моей мысли исключена трагедия, остающаяся лишь в форме естественного зла (смерть, болезнь; также недостатки воли, напр., недостаток в человеке любви, не вечная любовь); девушка с ребенком - для меня дар Божий, а вот измена - символ и последствие грехопадения: вообще грехопадение - всякая слабость человека, бессилие. Против этого-то исключения трагедии из концепции моей (не из природы) и восстали аскеты, напр. "трагический" (не без оттенка комизма) В.С. Соловьев и еще более совсем унылый (от неуспеха церковно-приходских школ) С.А. Рачинский, а по примеру больших - и сонмы малых: "Это - не от духа Христова: дух Христа - печальный". Но, не входя здесь в рассуждения, замечу, не есть ли эта фраза Иоанна Крестителя ("покайтесь") - "преходящая", которой смысл сам собою прошел, когда пришел Христос, сказавший Нафанаилу: "Истинно говорю вам - отныне увидите ангелов, сходящих с Небеси и восходящих на Небо"? Нафанаил же был под смоковницею, и так тщательно под нею (для чего-то) укрылся, что, по удивлению его словам Христа: "Я видел тебя под смоковницею", - можно заключить, что никто из людей, а только Один Бог, мог увидеть его там. И все человечество знает эти "смоковницы" около себя: отчего не представить, что Бог как взял отсюда именно Нафанаила - берет отсюда же и избраннейших своих исповедников! Аскеты, так великие религиозным духом (кто это оспорит для некоторых?), может быть, и сами не знают подлинного родника его: смотрите, ветви "смоковниц" их опущены особенно низко, до полной непроницаемости; но бл. Иероним говорит: "Нигде нет стольких соблазнов, как в пустыне; пока я жил в Риме, между женщин, я не думал о них; теперь я в одиночестве; но как пылает внутренний огонь!" Теперь, озирая все в общем, я как бы подымаю ветви "смоковницы" и говорю: "Да тут и всегда были только Нафанаилы, люди добрые, простые: вот - Иов, там - Авраам с Саррою и Агарью, еще - Иаков со стадом, женами, двенадцатью сынами и далее - Давид с Мелхолою, еще - Соломон с Суламитой: все - люди, о безбрачии не помышлявшие. Они-то и были добрейшие ("плотнейшее" познавание индивидуумов). Им и следует подражать, как исполнителям заповеди, и не искать других примеров". Все это просто и непреступно; хотя "основное настроение", - как справедливо заметил М.А. Новоселов, при этом радикально изменяется. Но уже я не виноват, что В.С. Соловьев, М.А. Новоселов, С.А. Рачинский и пр. так унывали, что даже и "искупление рода человеческого", и "богосыновство", и "богочеловечество", и даже "церковноприходские школы" их развеселить не могли, не могли прояснить их души. А "понравилась" бы им девушка - может, и не так сумрачны были бы; родился бы у Соловьева сыночек: совсем другое направление мысли! Во всяком случае, никто меня не может оспорить, что это новая категория, - и если подлинно она "не от Христа" (М.С. Соловьев, М.А. Новоселов), - то нельзя же ее стереть, она останется крепко, цепко; и если (усиленное утверждение обоих Соловьевых, и опять Новоселова) она - "против Христа", то, существуя от начала мира и ранее пришествия на землю Христа, она могла бы очутиться в таком странном отношении к Христу лишь единственно при том предположении, что Христос сам повернулся против нее (этой категории). Но прямо и в упор ни М.А. Новоселов, ни В.С. и М.С. Соловьевы ни разу не сказали, не написали: "Христос был враг рождения детей". А раз этого они не дерзнули написать - и "вся их батарея не стреляет", т.е. все их обвинения меня в якобы "антихристианском духе" - как билетики от съеденных конфет: разнесло ветром.
   ______________________
   * * *
   "Ницше, ницшеанство! Злое и насмешливое начало в истории!" Да, мне кажется, нигде его столько не напихано, но лишь под "благолепною формою", как у этих тощих фараоновых коров, пожирающих ныне "коров тучных". Приведенные о разводе слова из Л. Писарева - почему они не "ницшеанские", не злые, насмешливые, равнодушные к добру и злу, "по ту сторону добра и зла"? Неужели одну и ту же идею, разрушительную, мы не узнаем под разными формами? И если Ницше - злой насмешник и разрушитель, то поистине он только неопытный мальчишка перед колоссальным ницшеанством, которое дало искусительную заповедь человеку: "Не плодитесь! не размножайтесь! и станете - яко бози". Его начала и ходов мы не расследуем. Мы исследуем только общую идею, "веяние"; исследуем ее в средних, уже очевидных моментах. Поразительно, что уже в III-IV веках нашей эры начали появляться случаи хирургического самооскопления, даже среди лиц духовного сана, - что вызвало специальное постановление одного из Вселенских соборов лишать таких лиц сана и чуть ли не предавать анафеме; но постановление это, как и другие в защиту брака, осталось холодным и внешним законом: поэзия скопчества продолжалась, "веяние" веяло, проникая во все уголки жизни, в каждую книжку, в каждую картинку, во всякий звук музыки, пения, легенды, прозы и вымысла. И оно искоренило формальный закон, без подробностей в нем, без защит его, без подпор ему. Творится "новая тайна беззакония", высказался г. Басаргин о всей совокупности защищаемых мною идей. Какое недоразумение, отвечу я скромно, тихо, беспритязательно. Да смел ли бы я говорить так твердо, не будь совершенно убежден, что борюсь против "тайны беззакония", но прокравшийся как тать, как тень, почти в шапке-невидимке, в среду исполнителей единственного (заметьте, единственного!) закона, данного первой чете до грехопадения: "Размножьтесь! наполните землю!"
   Позже начал веять "дух" противоположный; так - краткое "веяние", без громов, молнии, незаметное, неуловимое. Вначале оно только окислило плодородие. К сладким (и свежим) плодам райских дерев прибавило горечь. Есть сладкий миндаль, попадается - горький. Горькая миндалинка выросла на сладком миндальном дереве. Замечательно, что с первою же виною человека привзошла горечь в рождение. "В болезнях будешь рождать детей своих", - сказано было Еве, которой ранее было повелено рождать, без указания (и след., бытия) болезней. Мужу, который был только пассивен в вине (грехопадения) перед Богом, не дано было вовсе боли при рождении: хотя во всемогуществе Божием, конечно, было - и ему дать страдание сюда. Но змий не дремлет: и ныне боль рождения если не физиологически (Бог запретил), то экономически, социально, юридически, всячески уже распространилась и на него; а на Еву и ее чад эта боль, опять же всячески, распространилась до нестерпимости, до невозможности, до страха рождать! Враг только вошел в плодородие: и удесятерил проклятие Божие! "Древо жизни" (в Апокалипсисе, заключительная глава) двенадцать раз в год приносит плоды: но Апокалипсис открывает будущее; а по разу ежегодно "древо жизни" и между грехопадением, и "Небесным Иерусалимом" должно приносить свой плод. "Боль", привнесенная в рождение, клала естественную (и единственно нужную) границу рождению; как закон труда, тяжелого, невыносимого, данный Адаму, - клал размножению и плодородию вторую границу, с мужской стороны. "Я беден! Земля произращает тернии и волчцы! И самое исполнение заповеди Божией (размножение) - ныне мне стало трудно: в раю все было дано человеку без труда и он мог собирать жатву хоть 12 раз в год". Удивительно, как не разобраны были все эти знаменательные слова Книги Бытия. Была во Франции "меркантильная система" (политической экономии) в эпоху Кольбера; потом явились "физиократы", так же односторонне покровительствовавшие плугу, как раньше односторонне покровительствовали фабрике и магазину; но явился Адам Смит и объявил, что и физиократы, и меркантилисты занимались глупостями: ибо "народное богатство" управляется - сокрытыми в нем самом законами, автономными, которые - раз им дана свобода - приведут страну без всякой "благопопечительности" чиновников - в состояние более цветущее, чем Франция при Тюрго и Кольбере. И состояние Англии, Манчестер и Бирмингам, удостоверили прочность теорий шотландского мыслителя. Собственно, в вопросе о плодородии* человеческом - то же самое. От начала жизни в него вложены законы жизни, невидимые, до сих пор вовсе не известные, но и при неизвестности действующие так же, как если бы они были известны человеку. Бог, давший жизнь человеку, дал этой жизни и законы; одаривший его плодородием - дал и инстинкты его, "веяния", поэзию, влюбление, но все это вовсе не в чрезмерной степени (как опасаются идиоты), а в границах, в нормах, дальше которых - увы! - человеку никогда не переступить. Год бремени не ограничивает ли плодородия женщин? болезнь - не устрашает ли их? утомление кормлением, да и труд, просто труд беременности (быть "в тягости" - народ изрек): все это не кладет ли слишком большую и совершенно определенную границу рождению? Прибавьте сюда старость и болезни, не связанные с рождением, из смертной (теперь - смертной!) природы вытекающие, - и вы убедитесь, что для страха аскетов: "как бы дерево не начало приносить плоды 12 раз в год" - не было никакого основания. А бедность, нужда, труд мужчин, равно слабость их и болезненность гарантировали от "несчастия многоплодности" (bete noire скопчества) и с этой стороны. Прибавлю сюда дивный, истинно небесный закон, по коему во всякой стране, местности, городе каждый век и год рождается девочек ровно столько, сколько мальчиков (чуть-чуть, едва заметно больше: на 100 мальчиков - 102 или 103); итак, закон моногамии собственно навсегда и навечно утвержден самою натурою. Остаются исключения; остаются 3-2 "сироты"-девочки: тайна, опять тайна, ибо для дивного закона, столь уравнявшего рождения, конечно, возможно было бы и абсолютно уравнять их, если бы Божественному Промыслу не угодно было указать через это знамение, что навсегда рождение останется биологиею, т. е. асимметричностью, некиим "беспорядком" (отличительная черта всего живого, поэтического, философского!!!), а не механикою, не счетною машиною. Таким образом, сама моногамия уже содержится в законе рождения; но моногамия истинная, а не наша, с домом терпимости за занавескою. Установлен был Богом закон, что каждый мужчина на всю свою жизнь получит единую подругу себе, друга себе, вторую душу себя - в жене; кроме 2-3 "сирот"... Что же для них придумать? Если монастырь - то ведь есть монастырь и для мужчин. Монахов погашают монахини: а 3-2 "сироты" все же остаются - в "миру". Очевидно, остаток "трех" имел и имеет в виду не "женский монастырь", а что-то иное, мирское же, семейное. Иначе, если б вне семьи предполагалось им быть, то на сотню девочек и рождалось бы три "уродца" бесполые, как есть такая порода у пчел, да и вообще известна в животном мире. Три излишние, но в таком ограниченном числе есть, очевидно, поправка к арифметике, каковою грозит стать моногамный брак, абсолютно выраженный. Собственно, и нельзя представить (у нас, в Европе, при домах терпимости и соблазняемой прислуге) такого благоденствия, что из 100 мужчин целые 97 от отрочества и до могилы "знали" бы единственную одну подругу! 97 на 100?? Да у нас на 100 не выйдет 70 просто "женатых", ну хоть как-нибудь женатых и, след., сколько-нибудь ограничивающих себя в отношении пола. Имеем "разливанное море", так что в такое "несчастие", как "женитьба", мужчина и "впасть"-то соглашается не иначе, как за хороший куш (приданое). Итак, 97 абсолютно моногамных на 100 мужчин - это со стальною твердостью определено и обеспечено в самой природе вещей, если б ей было дано свободно выразиться. Теперь остаются 3 "сироты". Инициатива брака всегда принадлежит мужчине, добывающему хлеб, трудолюбцу. Возьмет ли он, при "разливанном море" (пола), дурнушку, бедную, очень бедную? глуповатую? Есть косоглазые, рябые, картавящие, заикающиеся. Увы, под "болезнью" живем, в "грехопадении": и "проклятая" часть его заключается не в том, что хотят жениться (гипотеза аскетов), а в том, что именно не хотят жениться, напр., на дурнушках, глуповатых и заикающихся. Как же человека понудить к этому? В свободе и лежит обеспечение, т.е. лежало. Теперь, при "разливанном море", для всякого со средствами и силами человека открыто столько "красоток", что на дурнушку он и не взглянет. А при свободе и автономности действия внутренних законов? Да 97 разобраны 97-ю, и на трех последних мужчин остается три девушки "так себе" и три дурнушки, никому не понадобившиеся. Если бы роду человеческому, всему сплошь, был врожден закон моногамии, то три эти так и остались бы абсолютно безбрачными; трава - вон из поля. Но кто же, когда они умрут, их вспомнит? Кто утешит их в старости, выходит в болезни? Дурнушкам семья еще абсолютно необходимее, чем красоте и молодости и силе. Позволю сказать выражение, что брак существует преимущественно для дурнушек: ибо другие нашли бы и иное, чем утешиться, в чем занять себя, как снискать себе ласку; а дурнушка кому же покажется "милою", кроме собственных детей? Для устроения судьбы их мужчине и дан труд тяжелый, но не арестантски тяжелый; труд серьезный - но не до отчаяния, и с облегчением, с пятнами голубого просвета на заволоченном (после грехопадения) тучами небе. Облегченные в труде своем пусть возьмут "сирот" этих: ведь на 97 - таких будет только трое! Ну, видали ли вы, чтобы хоть в самой скромной сельской обстановке на каждые 97 парней приходилось только трое, которые в жизнь свою "знали" только двух женщин?! Неслыханное благополучие! Невиданное целомудрие! Ему не смеем и верить! Между тем оно твердо обещано и (главное!) обеспечено в автономном действии внутренних законов брака. Мужу для того и не дано боли при рождении, дабы он имел большую силу расширения, нежели связанная болью женщина; и, когда позволяет скорбь труда, кому она это позволяет - чтобы не забыл больных, слабых, частью - старых; но не как заповедь (хотя дана и заповедь об этом в словах: "наполните землю"), которую он мог бы и не исполнить, а во исполнение своего свободного желания (порицаемая "похоть" аскетов).
   ______________________
   * К признанию по крайней мере некоторой правоты моих мыслей начинают приходить, пусть немногие еще, духовные писатели-священники. Из них один, в духовном журнале, заметил, что собственно Бог основал изречениями первой человеческой чете "размножение, но еще брака не установил" (автор, очевидно, "брак" смешивает с формами его "заключения"). Какова бы ни была мысль автора, он точно указывает, что "повеление Божие множиться" обнимает благословением всю сумму человеческого (общечеловеческого) размножения: и уже не его (рождения) вина, что не все оно вобрано внутрь себя "браком" (формами заключения союза), но что эта форма, растеряв множества зерна, приняла в себя лишь часть Божия заповедания, отвергнув другую. Не менее ценны рассуждения другого священника об отношении к браку Ветхого и Нового Завета, - где он говорит, последуя указанию Спасителя на первый Завет, что "от начала не было так", и безбрачие есть тенденция, вовсе не известная пророкам, законодателям и повествователям Библии ("тайна беззакония начала действовать"). Все это ценно, и духовенство наше, вообще очень упорное в исследовании, раз начав размышлять, - долго не остановится в движении мысли, которой любопытство возбуждено.
   ______________________
   Так все было устроено в дивном организме плоти, для спасения плоти: как в духе есть свои законы, инстинкты, отдаваясь коим он доходит до гениальности. Семья, учрежденная Богом, - нет, сильнее: человек, сотворенный Богом семейно, - вне всякого сомнения, и развил бы у себя гениальную (по целомудрию и чистоте) семью, не вмешайся сюда злой дух своими "советами", противоположно "повеявшими"...
   "Никаких законов в плоти нет. Плоть - послед грехопадения, в котором рождается человек как греховное существо; и главная, даже единственная его духовная забота должна состоять в освобождении от этого несчастного последа"*. И вот для этого - новая поэзия, а за нею - и правила, учреждения, законы, которые вытянули кончик муки, данной Еве в наказание за неповиновение, в длинную веревку, в цепь мучений, которая стала связываться с рождением и в которую запуталось рождение. Оно так странно "благословилось" и так "от души" люди ему "порадовались", что -ежегодно целыми тысячами - матери начали удушать собственных детей! Не известное среди кошек, собак - стало у человеков: видите ли, "в обеспечение женской нравственности". Женщина, чтобы если не "быть", то хоть сохранить "вид" нравственности, - должна задушить рожденное ею дитя. Читатель видит, до какой степени как бы утроенное, удесятеренное "проклятие" привзошло в человечество после того первого. Но сказано было о подлежавших ослеплению: "Они будут видеть - и не поверят, будут слышать - и не услышат"; хотя мы (говорю о цивилизации) несчастнее и преступнее скотов, но почитаем себя равными ангелам и "почти Богу"...
   ______________________
   * Псалом царя Давида (50-й) со словами: "в беззаконии зачат, во грехах роди мя мати моя" - подробно и исчерпывающим образом разобран протоиереем Л.П. У-ским (в книге моей "В мире неясного и нерешенного", 2-е изд., 1904 г.). Отсылаю туда любопытствующих. В добавление замечу оговорку, пришедшую мне недавно на ум: Давид, хотя был пророк, непогрешим не был (вспомним слово Златоуста об ап. Павле: "Хотя и Павел, но человек"). Погрешив (жестокостью в отношении к Урии, мужу Вирсавии: ибо по закону он мог взять ее по разводу, если бы ни она Урии, ни ей Урия не нравились), - итак, погрешив в поступке (ведь этого же никто не отрицает! Ведь это же и Бог ему сказал через Нафана), почему, спрашивается, не мог он погрешить и в слове, во взгляде на рождение?.. Непогрешимо только Богом сказанное (напр., заповедь размножения), а о прочих мы должны иметь в виду: "Не сотвори себе кумира... ни на небеси, ни на земле". Между тем ссылка на 50-й псалом у богословов ежеминутна: и не замечают они, что, смешав "первородный грех" с исполнением "заповеди", они повернули все человечество восстать против Бога, плоды чего (проституция и детоубийство) дымятся как "злая жертва" на руках у нас.
   ______________________
   Два слова о невинности всякой единичной матери, убивающей дитя. В секте хлыстов, проповедующей абсолютное безбрачие, как известно, не рождается детей, вовсе, почти: но изредка все же и на хлыстовок находит "проруха" и они забеременивают; тогда от плода они избавляются или выкидышем, или бросают рожденное дитя в лесу. Читал я несколько брошюр против хлыстов, изданных, между прочим, "Миссионерским Обозрением", но там нет ни одного упрека "девице Марье", "хлыстовке Катерине". Имен не называется; человеки - не обвиняются. Все обвинение ложится на секту, учение, "веяние". И основательно. Будем же справедливы и зрячи не к одним противникам, но и к себе: и у великорусского, да и у всех европейских народов детоубийство, очевидно, есть не проступок лица, а грех, и смертный грех (я думаю, по ужасным его чертам, - "сатанинский" грех), "веяния"...
   Злой дух, ставший в вратах рождения, приписал ему хаотичность*, и он навел несчастнейший и преступнейший испуг на человека - перед исполнением заповедания (единственного!) Божия. "Лучше Мне повиноваться, чем Богу": не вечное ли это соблазнение злого духа.
   ______________________
   * "В вас - хаос шевелится", - обвиняет меня и г. Басаргин. Впрочем, хоть за внимание и некую заботу мысли - спасибо ему.
   ______________________
   * * *
   Поэтическую иллюстрацию "высокого идеала христианского брака", какую дали Шиллер и Жуковский, дополним русскою прозаическою картиною. Цитирую газету-журнал "Право" N 17 за 1903 год:
   Екатеринбургский окружной суд. (Истязание беременной жены.) (От нашего корреспондента.) "4 марта в выездной сессии в гор. Ирбите разбиралось дело об истязаниях, мучениях и побоях, нанесенных беременной женщине, последствием которых были преждевременные роды и смерть ее младенца. Сущность дела в следующем: в мае месяце 1901 г. Сусанна Емельянова вышла замуж за молодого парня Илью Артемьева Мурзина; сначала жизнь молодых шла более или менее сносно, но в "Богородицын день" (22 октября) того же года муж уже порядком "поучил" свою молодую жену: в их супружескую жизнь вмешалась свекровь Сусанны, Евгения Львова Мурзина, которая невзлюбила свою сноху. Сусанну били чем попало, морили голодом, муж привязывал ее за косы к кровати и держал так привязанную по целым ночам за то, напр., что она (по его собственному показанию) взяла однажды самовольно из сундука 1/2 фунта пряников и отдала их своей матери или не сразу как-то легла с ним спать; на судебном следствии проскользнуло заявление Ильи Мурзина, что жена его по ночам уходила от него, заявление ничем не подтвердившееся.

Сусанна никому не жаловалась, терпела и молчала; с осени 1901 г. выяснилось, что молодой муж Сусанны Илья Мурзин болен сифилисом; в этой болезни он обвинил Сусанну, и побои участились; 4 января 1902 г. он повез ее в больницу в Ирбит, чтоб оставить там, как больную, но в больнице ни врач, ни акушерка, Сусанну свидетельствовавшие, больною сифилисом ее не нашли, а нашли только беременною на пятом-шестом месяце, в больнице ее не оставили, велели везти домой и "беречь ее". По приезде домой муж, не дав ей обогреться, сдернул с нее платье, а с головы ее шаль и платок, схватил за косы и, бросив ее на пол, начал ее бить за то, что она не осталась в больнице; а свекровь, схватив железный крюк от умывальника, фигурировавший на суде в качестве вещественного доказательства, длиною около аршина, так же стала бить Сусанну этим крюком по чем попало за то же самое; подходила ночь, и Илья опять привязал Сусанну к кровати за косы и, несмотря на мольбы и просьбы несчастной отпустить ее выйти на минутку на улицу, не отвязал ее; старик Артемий Мурзин просил жену свою и сына отвязать Сусанну и сам хотел это сделать, но Евгения Мурзина ему этого не позволила; ночью Сусанна, оставив клок волос, кое-как сама сходила на улицу, а вернувшись, тут же у порога, на голом полу разрешилась мертвым младенцем; и муж, и свекровь были безучастны к этому событию, только старик Артемий побежал за бабушкой-повитухой, та пришла и стала просить воды и тряпок, чтобы привести в порядок роженицу. Но Евгения Мурзина, несмотря на настойчивые требования повитухи, не дала ничего, отвечая: "Не дам я ей, проклятой, ничего, пусть издыхает, как собака...", и не допустила бабку помочь роженице. Повитуха, видя, что добром с Евгенией ничего не сделаешь и что в доме творится что-то неладное, пошла и привела с собою сотского и десятского, и только при содействии полиции удалось более или менее оказать помощь больной, да и то Евгения Мурзина не дала ни воды, ни тряпок, а Артемий Мурзин все это достал сам; Гликерия Мурзина (повитуха) хотела положить Сусанну, как лихорадочно больную, на печку, но Евгения и этого не позволила и не дала ничего постлать на лавку, и Сусанну пришлось положить на лавку на голые доски. На другой день силой же Евгению заставили истопить баню; в бане бабка, увидя у Сусанны все тело исполосованным, в кровоподтеках, ссадинах и синяках, спрашивала: отчего это у нее? Но Сусанна или молчала, боясь родных, или давала нелепые ответы, как и другим посторонним людям, и только потом уже, некоторое время спустя, объяснила, как ей жилось, и как ее зверски истязали.

Дело не раз откладывалось по болезни Ильи Мурзина; наконец на суд 4 марта предстали болезненного вида молодой парень Илья Артемьев и сморщенная, иссохшая старуха Евгения Львова Мурзины, обвиняемые по 1489, 1491 и 1492 ст. ст. "Улож. о нак."; виновными они себя не признали; Евгения все время на суде плакала, вздыхала, смотрела на икону и крестилась; присяжные вынесли обоим обвиняемым обвинительный вердикт (Илье дали снисхождение); суд приговорил: Евгению Мурзину к 4 годам тюремного заключения, Илью Мурзина к 4 годам арестантских рот".
   "Уложение о наказаниях"... Судится она по "статьям 1489, 1491 и 1492 улож. о наказ.": но почему не по "статьям" (а ведь их много?) "Устава духовных консисторий", - раз уже "брак есть таинство и судить о нем не принадлежит светской власти, слишком грубой, земной и низменной", а только духовной. А вот, видите ли: "низменная"-то власть, "земное"-то человечество почувствовало это как злодеяние, возмутилось и пожалело; да и не только пожалело платонически, сердобольно, а и вступилось. Выехали судить дело какие-то "чиновники в мундирах" и "аблакаты", люд все презренный, не добродетельный, не небесный: а где же "небесные человеки"? Да рядом с избиваемой - постный суп едят и молоком не балуются. Тощая вермишель тянется в желудке, попахивает грибком - и царство небесное обеспечено. Нет, я серьезно. По настоянию митрополита Филарета московского была выброшена из законодательства (в 40-х годах) статья, установившая развод в случае покушения одного из супругов на жизнь другого. "И брак стал совсем крепок, солиден и свят". Нет, послушайте: в приведенном случае, который стали судить светские судьи, ведь вовсе еще не содержится "покушения на жизнь", и такие-то "легонькие" случаи, ну, простой там грубости и невнимания мужа к жене, можно сказать, и на минуту не заставили обеспокоиться московского владыку и прервать его "воздеяние руку мою" и т.п. небесную поэзию, слушая которую вся Россия (и мне приходилось) в сладком трепете замирает в Великий пост. Альты-то как заливаются... И свечи, и лампады, и дым ладана. "Не знаем, где стояли, на небе или на земле", - записали свое впечатление послы князя Владимира от цареградской службы. Но и тогда, около св. Софьи, как теперь около Успения, - всего в нескольких шагах (у нас - в Замоскворечье) те "бытовые" картинки процветали и все так же не смущали благочестия благочестивых и умиления умиленных... пока не пришли какие-то "аблакаты", которые "в церковь не ходят, лба перекрестить не умеют" и все же деревенскую бабу умеют пожалеть лучше "нас". Право, поймешь которого-то Генриха в Англии, воскликнувшего о назойливом Фоме Бекете: "Кто избавит меня от этого монаха"; поймешь и нынешнего Комба во Франции; и поступок с монастырскими имуществами Екатерины П. Из собственной истории их не поймешь: кажется -"хищение", "насилие" и "безбожие", какой-то хаос, что-то чудовищное. Но из истории замученной этой бабы и того, кто ее судит и кто о ней отказался судить, как о деле "легальном" и ничего особенного не представляющем (по Л. Писареву: "Не сошлись характерами, и баба ищет нового прелюбодеяния"), - можно понять.
   Читатель с впечатлительным сердцем вскочит: "Да неужели же на подобные случаи, которые через исповедь, в слезах, картинно были переданы духовным отцам - переданы во всех городах, столицах, уездах, селах и передавались неустанно с тех пор, как существует исповедь и установлен брак, - неужели на эти реки слез и горя ничем они не реагировали? Никаким не то чтобы законом, судом, статьей в "Уставе духовных консисторий", - но по крайней мере платонически, красноречиво, через угрозу в проповеди жестоким мужьям, через утешение в проповеди же замученным и оскорбленным?" Представьте - ничего. Ни звука. Откройте все "творения", многотомные, протяженные: они все тянут ту же вермишель, проталкивая ее в катаральный желудок, - и вот вам "царство небесное на земле" готово. Нет, серьезно: слыхал ли когда-нибудь кто-нибудь, чтобы против жестоких мужей поднялись громы, как против Дарвина и "материалистов", да против тех же "адвокатов и безбожников", читающих Дарвина, а не "наши томы". Ни звука. Только раз, в довольно толстой книжке (870 страниц): "Семья православного христианина. Сборник проповедей, размышлений, рассказов, стихотворений. Составил священник А. Рождественский" (С.-Петербург, 1900), мне привелось встретить единственную за всю жизнь статейку как раз на эту тему: "К женам, имеющим худых мужей", которую и привожу здесь целиком как историческое выражение исторической "благопопечительности". Вот послушайте, читатель, как утешил и рассудил:
   "К женам, имеющим дурных мужей. Из жизни св. Нонны. Чет. мин., авг. 5-го. Всякий знает, что далеко не все живут счастливо в супружестве и что, при этом, в огромном большинстве, чаще приходится пить горькую чашу женам, нежели мужьям. Там, слышишь, муж вовсе не хочет знать Бога и творит неподобное; там - пьяница; иному все равно, есть ли у него жена и дети или нет; у третьего в привычку вошло постоянно надругаться над женою. Четвертый... да что четвертый? И не перечтешь, сколько есть худых мужей. И вот сердце обливается кровью, глядя на этих несчастных страдалиц, как бы осужденных на каждодневную муку и безграничную скорбь. Как же быть? Неужели так уж и оставить их в этой муке и ничем не помочь им? Ужели нет средства облегчить их горькую участь? Нет, необходимо должно помочь, и есть средство на то, чтобы облегчить их участь. Вы, конечно, спросите, в чем же состоит это средство? А вот послушайте, мы его сейчас откроем вам.

"Мать св. Григория Богослова, блаженная Нонна, была дочь добрых христиан, и родители воспитали ее по правилам христианского благочестия. Но вот ее несчастие: родители выдали ее за язычника. И горько, горько ей, пламенной христианке, было видеть, как муж ее, вместо истинного Бога, чтит бездушные твари и кланяется огню и светильникам. В самом деле, каково ей было, когда она станет на свою молитву, а муж на свою; она начнет молиться Богу, а муж справлять идольские обряды? - Да, тяжело было! Но к чести ее должно сказать, тяжело было только сначала. Нонна была женщина мудрая и волей сильная и скоро средство из тяжелого положения выйти нашла и худого мужа сделала добрым, и из него - язычника сделала также примерного и святого христианина. Каким же образом она достигла этого?

Нонна день и ночь припадала к Богу, в посте и со многими слезами просила у Него даровать спасение главе ее, неутомимо действовала на мужа, стараясь приобресть его различными способами: упреками, убеждениями, услугами... и более всего своею жизнию и пламенною ревностью о благочестии, чем всего сильнее склоняется и смягчается сердце, добровольно давая вести себя к добродетели. Ей надобно было, как воде, пробивать камень беспрерывным падением капли, от времени ожидать успеха в том, о чем старалась, как и оправдало последствие. Об этом просила она, этого ожидала, не столько с жаром юных лет, сколько с твердостию веры. И на осязаемое никто не полагался так смело, как она на ожидаемое, по опыту зная щедролюбие Божие. - Рассудок мужа стал мало-помалу исцеляться, а Господь стал его еще привлекать к себе и сонными видениями. Раз мужу Нон-ны представилось, будто он поет следующий стих Давида: "Возвеселихся о рекших мне: в дом Господень пойдем" (Пс. 121, 1). - С пением он ощущал в сердце сладость и, встав в радостном настроении, рассказал о видении своей супруге. Она же, уразумевши, что Сам Бог призывает мужа к святой церкви, стала усерднее поучать его христианской вере и привела его на путь спасения. В то время по пути в Никею остановился в Назианзине св. Леонтий, епископ Кесарии Каппадокийской. К нему блаженная Нонна привела своего мужа, и Григорий был крещен руками святителя. По принятии же святого крещения, проводил столь праведную и богоугодную жизнь, что впоследствии был избран на епископский престол в том же городе Назианзине" (Чет. мин., янв. 25-го).

"- Итак, вот вам помощь, жены несчастные! Подражайте святой Нон-не, и, Бог даст, и вы обратите на добрый путь ваших мужей. Молитесь пламенно о них Богу; действуйте на них упреками, убеждениями и услугами, показывайте им собою пример благочестивой жизни, веруйте в милосердие Божие, вооружитесь терпением и, поверьте, что как капля воды беспрерывным падением пробивает камень, так и вы, несомненно, рано или поздно тронете сердца мужей ваших и эти сердца обратите к Господу. Но если бы, при всем том, вы и не тронули их, то и тут ваше не пропадет, ибо, через свое, здесь на земле, терпение от мужей вы стяжаете себе венец мученический и причтетесь на небе к лику претерпевших до конца" (Гурьев. "Четьи минеи в поучениях"). (Стр. 172-175 разгонистой печати книжки.)
   Вот и все, все, читатель.
   И ни одного слова о том, что ведь, может быть, муж - алкоголик? вырожденец? "врожденный преступный тип"? Ни которая из категорий этих не пришла на ум, очевидно, ленивому г. Гурьеву и столь же лениво его перепечатавшему А. Рождественскому; и в общем - всему этому духу, ленивому к самой теме ("христианская семья"), и не избираемой почти никогда для трактования.
   Алкоголизм, вырожденец?.. Но может быть гораздо худшее и обыкновеннейшее. Именно: около жены, робкой в уме своем, недалекой, чуть-чуть даже тупой (ведь это еще не преступление?), может стоять человек стальной воли и твердого ума, о которого "подражайте св. Нонне" - рассыплется, как песок около гранита. Не читали разве составители этих "советов" в "Семейной хронике" С.Т. Аксакова о молодом Куролесове, который издевался над своею почти малолетнею женою, взятою главным образом ради приданого? Да и наконец, "пример св. Нонны" еще надо вычитать из книжки свящ. Рождественского. А до знаменитого 1900 года, когда появилась знаменитая книжка? а безграмотный люд? а люд нищий? Можно ли с ворами поступать, советуя: "Не воруй"? "Но мы - духовные и кроме духовных (мягких) средств иных для вразумления нечестивцев не имеем". Ну, будто бы? а сектанты? "штундисты" и "штундо-баптисты" и прочий люд, который к "нам" лютее, чем Илья Мурзин к жене своей Сусанне? Для них и их "вразумления" даже в служебный люд избираются лица с нарочито-пугающими фамилиями, вроде, напр., известного г. Бульдогова...
   Да даже и с женами всегда ли только "духовно" обходятся? Вот рванулась жертва физически в сторону от сожительствующего ей зверя: представьте, вплоть и до 1900 года мягкие в отношении жестоких людей люди выступали жестоко против кроткой и измученной. Никто ей "духовно" не советовал "помириться с мужем", но во исполнение: "тайна сия велика есть" и "еже Бог сочетал (венчание), человек (сама несчастная) да не разлучает" - ей накидывали аркан и влекли опять к истязателю. И все эти Филареты, Иннокентии и Платоны, не могшие иначе, как "мягко посоветовать" жестоким мужьям лучшее отношение к женам (да и где хоть такие-то советы?), не промолвили ни единого слова против возвращения жен к своим истязателям "по этапу".
   И никто, решительно никто таким повсеместным мужьям-медведям не посоветовал, как А. Рождественский посоветовал истязуемым женам: "Покинула жена? Делать нечего - стерпите. Знайте верно, что за такое терпение стяжаете ангельский венец".
   Торквемада физически и лично, своими руками - никого не мучил. Была издана формула мягкая: "Передаем вам (светскому, государственному судилищу) нераскаянного грешника для наказания самым легким видом - без пролития крови". И несчастных, для исполнения буквы распоряжения ("без пролития крови"), - сжигали!!! Пришли грубые люди, люди не меланхолические, не того "основного христианского настроения", о котором зловеще заговорил на Религиозно-философских собраниях М.А. Новоселов, а обратного, веселого, с пивом, девушками, о которых написал Майков:
   Каждый вспомнил
Соловья такого ж точно,
Кто в Неаполе, кто в Праге,
Кто над Рейном, в час урочный,

Кто - таинственную маску,
Блеск луны и блеск залива,
Кто - трактиров швабских Гебу,
Разливательницу пива...
   пришли - и ужаснулись! Они не начали по пунктам и "письменности" добираться, кто подлинно
   В великолепных auto-da-fe
Сжигали злых еретиков,
   а прямо указали на "кроткого" Торквемаду, который по документам был совершенно чист, неизменно советуя государству "обходиться с грешниками кротко - без пролития крови". Простые, грубые "завсегдатаи" швабских, толедских, вормских и иных "трактиров" - пошли кучею не по адресу к светскому государству, а к воротам "Святейшего Судилища"* - и разломали его, и растоптали все, и посолили солью самую землю, на которой оно стояло, дабы ничего не смело расти на его ужасном месте. Грубые люди! А ведь "письменность" вся была на стороне Святого Судилища?! Там были кроткие фразы! И невозможно же, невозможно предположить прямой, в лицо, злобы, хотя бы даже у Торквемады. "Жги!" - нет, этого и он не говорил. Но тайною диалектикою души, но вековым привыканием "к мерам все более и более строгим" и вековым отвыканием от людей, от жизни, от площади, от улицы, от природы - он был приведен к деяниям, уже ничего не говорившим его иссохшему в размышлениях сердцу, его оскорбленному в "святости" сердцу. "Род сей (людской) жестоковыен: и ничем не можно избыть из него беса лукавства"... кроме как тем-то и тем-то, и так вплоть до "огонька". Считаю ли я Л. Писарева, г. Басаргина, М.А. Новоселова - людьми дурными? Избави Бог. Но дух учения их зол: и, лично, может быть, хорошие люди, - они уже введены в лабиринт того таинственного духовного движения, которое на далеком конце завершается Торквемадою. Но в католичестве все завершено, у нас же все оборвано, робко, нерешительно: "Они (г. Мережковский, я и вся "компания") - филозои" (термин взят из последнего романа г. Боборыкина), формулирует и Басаргин; и слово так выражает основную его точку зрения на нас, что он повторяет ее и в юбилейных статьях о Хомякове, кивая в нашу же сторону. "Филозои, - поясняет он, - любители жизни". Вот это-то, любовь к жизни, - и есть метафизическая точка поворота от мировоззрения ихнего к мировоззрению нашему. Не беспокойтесь: они не только бы простили нам полное равнодушие к религии, к христианству, даже отречение от Лика Христова (ведь не мучительно же они восстают ну хоть на Карла Фохта, Бокля, Бюхнера); все бы простили, полный выход не только из христианства, но из всего круга всемирной религиозности, как простили это или равнодушно отнеслись к этому во всем нашем образованном обществе; но вот этого "филозойства", этого прилепления к миру, уважения к миру - они не простят никогда! ни за что!! Собираю я мелочные факты и размышляю давно: года два назад в каком-то "прибавлении" к "Биржевым Ведомостям", взятым на ходу у швейцара, прочел я в "мелких известиях" на 4-й странице следующий факт: в Алжире (или Тунисе) служил какой-то богатый француз и свел дружбу с мелким туземным князьком. Жил там долго, а князька очень полюбил. И стал ему князек сообщать правила их веры, всю премудрость и, может быть, нам не известную поэзию мусульманства. Мелкий шрифт - короток, и я передам только схему: кончилось тем, что француз по существу ли или по форме - перешел в мусульманство. Во Франции и в Париже ведь давно всякой веры нет; там - франкмасонство, "культ Изиды", "черная месса", вообще мало ли что. Конечно, за переход в мусульманство никто не думал его преследовать. Просто - не интересно было, и никто вопросом о религии его не интересовался. Но, последуя князьку (мне даже неловко писать - но факт достоин философского размышления), он последовательно женился на одной ли, на двух ли туземках. Связи его с Парижем и Францией не были разорваны, и раз в несколько лет он посещал, на несколько недель, свою родину. Понравилась ему очень француженка-девушка, образованная и из общества. Он делает ей предложение, но и объясняет о себе все, т. е. что у него уже три жены. Та ужаснулась. Он ей также нравился, но все его положение ей представилось до того чудовищным, что она не могла постигнуть его сути; а из рассуждений и оправданий его ничего не разумела. Во всяком случае, раньше чем сделать шаг, она захотела увидеть его жизнь на месте, как это "обходится", каков быт и психика. Поехала, долго жила, не соединяя с его судьбою - своей; но наконец, все выверив, может быть войдя в новую духовную обстановку, - согласилась и вышла за него замуж. Доселе - факт: но вот начинается интересное. Через несколько лет со всею своей уже чрезвычайно обширной семьей он приехал в Париж: его никто не принял! ни друзья, ни родные!! Все спортсмены, любители конских бегов, имеющие по 3-4 содержанки, все, наконец, постоянные посетители домов терпимости, соблазняющие и кидающие с ребенком девушек, полные атеисты и не христиане - не сочли возможным просто "узнать его на улице", поклониться. Франция для него умерла. Он умер для Франции. Рассказ меня до того поразил, что я тогда же пришел к догадке: "Тут - метафизика, метафизическая точка всего (исторического) христианства". Дело вовсе не в атеизме - он прощается; не в разврате - и он прощается; не в лице Христа даже - и Его полное забвение прощается же. Все - прощено, ко всему - равнодушны. "Он друг наш, он - приятель наш, хоть и неверующий, хоть bon vivant". Вольтер, английские деисты, Штраус, - нисколько, ни малейше не вышли из "христианского общества", суть - его живые фракции, его филиальные отделения, разветвления. Но (перехожу к другому, подтверждающему примеру), напр., мормоны - исключены из парламента Соединенных Штатов, и, очевидно, не за религию (ибо атеисты могут в нем состоять), но за быт, аналогичный тунисскому обитателю. Исключены - и почти преследуются на улицах, почти побиваются камнями. Вот это-то и наблюдайте, это-то и любопытно, тут-то и философия. Вольтер с триумфом въехал в Париж, осмеяв все католичество. Значит, не в католичестве дело, не в церковном строе. Можно быть вне церкви, а из "христианского общества", с пожатием рук и приятным bon vivant'cтвом - не выходить. Наблюдайте эти абсолютные расхождения, абсолютную ненависть, как у civis romanus (римский гражданин (лат.)) - к servus (раб (лат.)), как у эллина - к ?????????, как у "крещеного" - к "обрезанному": и вы тут только и откроете зерно расхождения целых культур, цивилизаций. Ведь что сделал тунисец или мормон: да всю жизнь он знает только 4-х женщин, т. е. раз в семь меньше даже "плохонького", дохленького француза. В сторону скромности, умеренности - у него решительный плюс (это-то невеста-девушка, верно, и высмотрела). Не в скромности дело. В чем же? Возьмем нелюбимую жену, Мину из "Красного карбункула": смерть, окончившая годы истязаний. Да, но и с этим фактом решительно не "перестает подавать руку" европейское общество. Наконец, измена жене: возьмем Стиву Облонского (из "Анны Карениной"). Да он - что новая станция, то вновь и изменяет прелестной своей Долли: так за это его не только общество не судит, но даже и старый добрый камердинер "осерчал на барыню", что та вздумала обидеться. В чем же дело? И особенно, в чем оно, когда в нами читаемой Св. Библии случай с Иаковом, жившим одновременно с Рахилью, Лией, Валлой и Зелфой, дает картину, точь-в-точь повторенную тунисцем и мормонами? Решительно невозможно этого постигнуть иначе (и ведь что за дело Парижу до довольства или недовольства тех четырех тунисских жен? до их счастья или несчастья? Ведь тысячи проституток сгнивают, несчастные ни в каком случае не менее, чем четыре эти "несчастные" женщины?), - итак, говорю я, невозможно постигнуть этого иначе, как что это есть отношение (общества) к фактическому разрушению, в самом быте, в самой жизни, того "основного христианского настроения духа", которое, увы, у М.А. Новоселова одно с Вольтером и Штраусом. Пусть Штраус написал "Жизнь Иисуса": да, но он - в (предполагаемом) "настроении Иисуса", меланхолическом, печальном; "он христианин" (по основному настроению); Гейне пел стишки - а все же был меланхоликом. Наконец, Нана - она сгниет в болезни и "раскается". Все - "основные христианские настроения". Наконец, если мы возьмем завсегдатая публичных домов, то ведь и его не может не тошнить всю жизнь от них: опять - "основное настроение христиан". Оттого-то "блуд" слишком прощен, ибо он - пакость, от него - тошнит, и "основное настроение" М.А. Новоселова - цело. Везде оно цело, в крутящемся и мрачном Париже, на балу, в театре, в балете: ибо на дне всего этого - горечь и ясное отчаяние. Но странный тунисец, в прихотливой судьбе своей, ступил на точку, где отчаяние, и мрак, и раскаяние - и в конце не предвидится; просто - их нет, как и у Иакова, "благословившего дни свои и приложившегося к отцам" (умер). Мука, боль, побои, измена, обман - выключены из семьи таинственным исчезновением ревности в ней; а искание общества, балета, театра, сих лекарств домашней скуки, упразднено тем, что собственный обширный дом уже есть общество, с разнообразием психологии, привычек, манер, обычая, с тем неравенством и волнением, психическим и бытовым, отсутствия коего не выносит человеческая душа (асимметричность души). Что этот тунисец был из скромных скромный француз, не искатель балета, не зарящийся на барышень, не человек, который дому предпочитает клуб и жене - друзей, это само собою чувствуется из всего его поведения: чувствуется, что он на немногих - слишком немногих для нас - точках сосредоточил всю свою душу, без разделения и рассеяния. И вот, ступив на эту точку полного исключения решительно всех "основных христианских настроений", меланхолически-порочных, раскаянно-жестоких (битье жен), слабонервно-лукавых (измена женам), - он вышел вовсе и из христианского общества, разорвал не с Парижем или Франциею, не с друзьями или родными, но с цивилизациею, культурою! И друзья, родные - вступились за цивилизацию и не подали ему руки. Иначе объяснить этот комплекс идей, чувств, отношений - нельзя. Так вот, значит, в чем дело: не в Вольтере, не в Штраусе; не в атеизме или пороке; центр - в счастье без капли горечи в заключение. Без weltschmerz (мировая боль (нем.)). Капля-то чернильная на конце длинной строки о "христианстве" и "добродетелях его", - эта капля и решает все. Всем строкам предыдущим, розовым, голубым, - она сообщает заключительный смысл. Отсюда
   - основное христианское таинство: покаяние. Без покаяния - нет христианства. Отсюда основные концепции: ад, муки "там" или "награда после покаяния". Всю жизнь грешил, всю жизнь воровал; да, но это - строки. М.А. Новоселов ждет своего: "в конце воровства - покаялся". Капнула черная капля. "А, он - мой!" - восклицает радостно о "брате" Новоселов. Но вот я стараюсь порядочно жить и не выказываю расположения к покаянию. "Ты - антихрист!"
   - восклицают М.А. Новоселов, М.С. Соловьев и, может быть, Вл. Соловьев; "ты - филозой" (любитель жизни) - и отворачивается г. Басаргин.
   ______________________
   * Все ли знают, что инквизиция, во всех ее правах и прерогативах, Римом не отменена, не упразднена - и только не действует (за бессилием, может быть временным)? Не без страха выслушал я это от одного умного, скромного, чрезвычайно образованного католика, - и слова эти сказаны мне были вдумчиво и упорно ("и не может быть отменена").

Другие авторы
  • Лазаревский Борис Александрович
  • Тургенев Николай Иванович
  • Мирович Евстигней Афиногенович
  • Короленко Владимир Галактионович
  • Копиев Алексей Данилович
  • Российский Иван Николаевич
  • Высоцкий Владимир А.
  • Протопопов Михаил Алексеевич
  • Ратманов М. И.
  • Филдинг Генри
  • Другие произведения
  • Белый Андрей - На рубеже двух столетий
  • Щебальский Петр Карлович - Правление царевны Софии
  • Базунов Сергей Александрович - Александр Серов. Его жизнь и музыкальная деятельность
  • Салтыков-Щедрин Михаил Евграфович - Невинные рассказы
  • Щеголев Павел Елисеевич - Чириков Евгений Николаевич
  • Муравьев-Апостол Иван Матвеевич - Рецензия на книгу:
  • Толстой Лев Николаевич - Холстомер
  • Станюкович Константин Михайлович - Грозный адмирал
  • Добролюбов Николай Александрович - Ю. Буртин. Николай Александрович Добролюбов
  • Анненская Александра Никитична - Об авторе "Зимних вечеров"
  • Категория: Книги | Добавил: Armush (25.11.2012)
    Просмотров: 304 | Рейтинг: 0.0/0
    Всего комментариев: 0
    Имя *:
    Email *:
    Код *:
    Форма входа