Главная » Книги

Губер Петр Константинович - Донжуанский список Пушкина, Страница 5

Губер Петр Константинович - Донжуанский список Пушкина


1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12

ign="justify">  
   Иван Ризнич, по происхождению серб или, точнее говоря, иллириец, был весьма заметной фигурой в одесском коммерческом кругу. Он производил крупные операции с пшеницей - главным предметом одесской вывозной торговли, и занимался казенными подрядами. Однако, деловые заботы не поглощали целиком его внимания. Человек образованный, учившийся в Болонском университете, меломан, не жалевший средств на поддержку одесской оперы, он отличался гостеприимством и любезностью. Его дом принадлежал к числу самых приятных в Одессе. Он женился в 1822 году в Вене, и весной 1823 года его молодая жена впервые приехала в Россию.
   Профессор Ришельевского лицея К. П. Зеленецкий, писавший о пребывании Пушкина в Одессе, когда еще живы были устные предания, сообщает не мало штрихов для характеристики Амалии Ризнич.
   Она была дочерью австрийского банкира Риппа, полунемка и полуитальянка, быть может, с некоторой примесью еврейской крови. Она была высока ростом, стройна и необыкновенно красива. Особенно запомнились одесским старожилам ее огненные глаза, шея удивительной белизны и формы и черная коса более двух аршин длиною. Стоит, однако, отметить, что ступни ее ног были очень велики, и потому она всегда носила длинное платье, волочившееся по земле. Пушкин, как известно, питал особую слабость к красивым и стройным женским ножкам. Но, надо полагать, очарование прекрасной Амалии было так сильно, что он не замечал этого недостатка.
   Г-жа Ризнич обычно ходила в мужской шляпе и в костюме для верховой езды. Подчеркнутая оригинальность одежды и манер ["и, как кажется, другие обстоятельства", загадочно прибавляет Зеленецкий] лишили ее возможности появляться в доме Воронцовых, представлявшем собою аристократическую вершину тогдашнего одесского общества. Зато почти все мужчины, молодые и пожилые, принадлежавшие к высшему кругу, были постоянными гостями супругов Ризнич. Время проходило весело и шумно, в непрерывных званых обедах, собраниях и пикниках. Красавица-хозяйка пользовалась головокружительным успехом и была предводительницею во всех развлечениях. Муж оставался на втором плане.
   Пушкин быстро поддался обаянию сирены и, по-повидимому, сумел заслужить ее благосклонность. К несчастью, у него скоро отыскался серьезный соперник. То был богатый польский помещик Собаньский. Когда в мае 1824 года Амалия Ризнич, вместе со своим маленьким сыном, уехала в Италию, Собаньский последовал за нею. Некоторое время они прожили там вместе, но потом Собаньский бросил ее, и бедная Амалия умерла от чахотки, в крайней бедности, так как муж оставил ее без всякой поддержки. Приятель Пушкина В. И. Туманский, хорошо знавший Амалию Ризнич, написал сонет на ее смерть:
  
   Ты на земле была любви подруга:
   Твои уста дышали слаще роз,
   В живых очах, не созданных для слез,
   Горела страсть, блистало небо юга.
   К твоим стопам с горячностию друга
   Склонялся мир - твои оковы нес.
   Но Гименей, как северный мороз,
   Убил цветок полуденного луга.
   И где ж теперь поклонников твоих
   Блестящий рой? Где страстные рыданья?
   Взгляни: к другим уж их влекут желанья,
   Уж новый огнь волнует души их;
   И Для тебя сей голос струн чужих -
   Единственный завет воспоминанья.
  
   Много лет спустя Иван Ризнич подробно рассказал обо всех обстоятельствах своей семейной драмы сербскому ученому П. Е. Сречковичу, который в свою очередь поделился воспоминаниями с харьковским профессором М. Г. Халанским. По словам Сречковича, "Ризнич внимательно следил за поведением своей жены, заботливо оберегая ее от падения. К ней был приставлен верный его слуга, который знал каждый шаг жены своего господина и обо всем доносил ему. Пушкин страстно привязался к г-же Ризнич. По образному выражению Ризнича, Пушкин увивался за нею, как котенок [по сербски као маче), но взаимностью не пользовался: г-жа Ризнич была к нему равнодушна. Ненормальный образ жизни в Одессе вредно отразился на здоровье г-жи Ризнич. У нее обнаружились признаки чахотки, и она должна была уехать на родину, в Италию. За нею последовал во Флоренцию князь Яблоновский [так звали соперника Пушкина] и там успел добиться ее доверия... Г-жа Ризнич недолго прожила на родине: она скоро умерла; умер и ребенок от брака с Ризничем. Г-н Ризнич не отказывал ей в средствах во время жизни в Италии, и показание Зеленецкого, будто она умерла в нищете, призренная матерью мужа, неверно".
   Такова эта вторая версия. Утверждению Ризнича, будто жена его осталась совершенно холодна к исканиям Пушкина, смело можно не давать веры: известно, что мужья в подобных случаях обычно узнают правду последними и, даже узнав наконец, все же склонны бывают, в беседах с посторонними людьми, отрицать ее вопреки очевидности. Признания, заключающиеся в стихах поэта, совершенно определенны и не оставляют никаких сомнений насчет отнюдь не платонического характера его связи с одесской красавицей.
   Нельзя, впрочем, не заметить, что стихотворными признаниями надо пользоваться с большой осторожностью. Цикл стихотворений, беспорно относящихся к Ризнич, не может считаться окончательно установленным, и многие недоумения из этой области, вероятно, никогда не будут полностью разрешены.
   Старые комментаторы были в этом отношений весьма щедры и охотно относили к г-же Ризнич чуть ли не все любовные стихи, писанные в Одессе и в первые годы после от'езда оттуда. П. Е. Щеголев, пересмотревший заново этот вопрос, напротив выказал излишнюю придирчивость и ограничил цикл Ризнич всего двумя элегиями ["Простишь ли мне ревнивые мечты" и "Под небом голубым страны своей родной"], да двумя строфами из шестой главы "Евгения Онегина" (1). Проделав подробный анализ этих стихов и дав на основании его определенную характеристику чувства, внушенного Пушкину Амалией Ризнич, Щеголев уверенно отвергает другие, позднейшие стихотворения, как не совпадающие с этой характеристикой. Он совершенно не принимает в расчет изменчивости и текучести душевных процессов, периодических приливов и отливов, постоянно совершающихся в эмоциональном мире человека. Щеголев словно стремится защитить Пушкина от обвинения в непоследовательности мыслей и чувств. Но как быть, если поэт сплошь да рядом действительно являлся непоследовательным?
  
   1. П. Е. Щеголев "Пушкин. Очерки". Статья "Амалия Ризнич в поэзии А. С. Пушкина"
  
   Пушкин познакомился с Амалией Ризнич летом 1823 года. Более чем вероятно, что первая их встреча произошла в одесском оперном театре.
  
   Но уж темнеет вечер синий,
   Пора нам в оперу скорей:
   Там упоительный Россини,
   Европы баловень - Орфей.
   Не внемли критике суровой,
   Он вечно тот же, вечно новый,
   Он звуки льет - они кипят,
   Они текут, они горят,
   Как поцелуи молодые,
   Все в неге, в пламени любви,
   Как закипевшего Аи
   Струя и брызги золотые...
   А только ль там очарований?
   А разыскательный лорнет?
   А закулисные свиданья?
   A prima donna? а балет?
   А ложа, где красой блистая,
   Негоциантка молодая,
   Самолюбива и томна,
   Толпой рабов окружена?
   Она и внемлет, и не внемлет
   И каватине, и мольбам,
   И шутке с лестью пополам...
   А муж в углу за нею дремлет,
   Впросонках фора закричит,
   Зевнет - и снова захрапит.
  
   Как это всегда бывало с Пушкиным, любовь, а за нею ревность, зародились с чрезвычайной быстротой. Л. С. Пушкин, описывая пребывание своего брата на юге, рассказывал, что "любовь предстала ему со всей заманчивостью интриг, соперничества и кокетства. Она давала ему минуты восторга и отчаяния. Однажды в бешенстве ревности он пробежал пять верст под 35 градусами жара".
   Если приведенные строки намекают действительно на Амалию Ризнич, а не на какую-либо одесскую или кишиневскую даму, то приходится допустить, что роман Пушкина с "негоцианткой молодою" начался еще летом 1823 года, сейчас же после его приезда в Одессу, ибо 30 апреля следующего года, т. е. еще до начала летних жаров, г-жа Ризнич получила заграничный паспорт и вскоре навсегда покинула Россию.
   Наиболее подробное описание этой любви содержится в известной элегии, созданной приблизительно в середине октября 1823 года:
  
   Простишь ли мне ревнивые мечты,
   Моей любви безумное волненье?
   Ты мне верна: зачем же любишь ты
   Всегда пугать мое воображенье?
   Окружена поклонников толпой,
   Зачем для всех казаться хочешь милой,
   И всех дарит надеждою пустой
   Твой чудный взор, то нежный, то унылый?
   Мной овладев, мне разум омрачив,
   Уверена в любви моей несчастной,
   Не видишь ты, когда в толпе их страстной,
   Беседы чужд, один и молчалив,
   Терзаюсь я досадой одинокой;
   Ни слова мне, ни взгляда... друг жестокой!
   Хочу ль бежать: с боязнью и мольбой
   Твоя глаза не следуют за мной.
   Заводит ли красавица другая
   Двусмысленный со мною разговор:
   Спокойна ты; веселый твой укор
   Меня мертвит, любви не выражая.
   Скажи еще: соперник вечный мой,
   Наедине застав меня с тобой,
   Зачем тебя приветствует лукаво?...
   Что ж он тебе? Скажи, какое право
   Имеет он бледнеть и ревновать?...
   В нескромный час меж вечера и света,
   Без матери, одна, полуодета,
   Зачем его должна ты принимать?
   Но я любим... Наедине со мною
   Ты так нежна! Лобзания твои
   Так пламенны! Слова твоей любви
   Так искренно полны твоей душою!
   Тебе смешны мучения мои;
   Но я любим, тебя я понимаю.
   Мой милый друг, не мучь меня, молю:
   Не знаешь ты, как сильно я люблю,
   Не знаешь ты, как тяжко я страдаю.
   В черновом наброске соперник представлен еще рельефней:
   А между тем соперник мой надменный,
   Предательски тобою ободренный,
   Везде, всегда преследует меня.
   Он вечно тут, колена преклоня.
   Являюсь я - бледнеет он [порой],
   Иль иногда, предупрежденный мной,
   Зачем тебя приветствует лукаво?
  
   Чувство Пушкина к Амалии Ризнич было жестоко отравлено ревностью, которая казалась так остра и мучительна, что впоследствии, когда любовь угасла, память о пережитых страданиях не могла изладиться. Описывая в шестой главе "Онегина" ревнивую вспышку Ленского, поэт вдруг вспомнил Ризнич.
  
   Да, да, ведь ревности припадки -
   Болезнь, так точно, как чума,
   Как черный сплин, как лихорадки,
   Как повреждение ума.
   Она горячкой пламенеет,
   Она свой жар, свой бред имеет,
   Сны злые, призраки свои.
   Помилуй бог, друзья мои!
   Мучительней нет в мире казни
   Ее терзаний роковых!
   Поверьте мне: кто вынес их,
   Тот уж, конечно, без боязни
   Взойдет на пламенный костер
   Иль шею склонит под топор.
  
   За этой строфой следовало непосредственное обращение к красавице, которой в то время уже не было в живых:
  
   Я не хочу пустой укорой
   Могилы возмущать покой;
   Тебя уж нет, о ты, которой
   Я в бурях жизни молодой
   Обязан опытом ужасным
   И рая мигом сладострастным.
   Как учат слабое дитя,
   Ты душу нежную, мутя,
   Учила горести глубокой;
   Ты негой волновала кровь,
   Ты воспаляла в ней любовь
   И пламя ревности жестокой;
   Но он прошел, сей тяжкий день;
   Почий, мучительная тень!
  
   Связь Пушкина с Ризнич длилась целую зиму и порвалась только с ее от'ездом. В одном стихотворении 1830 года, которое Щеголев без достаточных, на наш взгляд, оснований, исключает из цикла стихов, посвященных Ризнич, содержится патетическое описание этой разлуки:
  
   Для берегов отчизны дальней
   Ты покидала край чужой;
   В час незабвенный, в час печальный
   Я долго плакал пред тобой.
   Мои хладеющие руки
   Тебя старались удержать;
   Томленья страшного разлуки
   Мой стон молил не прерывать.
   Но ты от горького лобзанья
   Свои уста оторвала;
   Из края мрачного изгнанья
   Ты в край иной меня звала.
   Ты говорила: "В день свиданья,
   Под небом вечно голубым,
   В тени олив, любви лобзанья
   Мы вновь, мой друг, соединим".
  
   Амалия Ризнич скончалась в первой половине 1825 года. Но Пушкин, заключенный в Михайловском, узнал об этом только летом 1826 года. Повидимому под свежим впечатлением этого известия он написал вторую элегию, которую даже осторожный Щеголев уверенно связывает с именем Ризнич.
  
   Под небом голубым страны своей родной
   Она томилась, увядала...
   Увяла наконец, и верно надо мной
   Младая тень уже летала:
   Но недоступная черта меж нами есть.
   Напрасно чувство возбуждал я:
   Из равнодушных уст я слышал смерти весть,
   И равнодушно ей внимал я.
   Так вот кого любил я пламенной душой,
   С таким тяжелым напряженьем,
   С такою нежною, томительной тоской,
   С таким безумством и мученьем!
   Где муки, где любовь? Увы, в душе моей
   Для бедной; легковерной тени,
   Для сладкой памяти невозвратимых дней
   Не нахожу ни слез, ни пени.
  
   Это стихотворение поэт напечатал среди пьес 1825 года [очевидно потому, что в этом году случилось событие, его вызвавшее]; но в рукописи, непосредственно за текстом стихов, имеются следующие пометы:
  
   29 июля 1826 года
   Усл. о см. 25
   У. о. с. Р. П. М. К. Б. 24.
  
   Первая строчка указывает на дату стихотворения, а вторая и третья могут быть расшифрованы таким образом: "услышал о смерти Ризнич 25 июля; услышал о смерти Рылеева, Пестеля, Муравьева, Каховского, Бестужева 24 июля". Вожди декабристов были повешены 13 июля, но весть об этом достигла Псковской губернии только десять дней спустя. Таким образом бедная, легковерная тень красавицы Амалии пронеслась перед умственным взором Пушкина как бы со свитой пяти других теней, трагических и зловещих, которым суждено было еще долго тревожить воображение поэта.
   Осенью 1830 года, сидя в Болдине, отрезанный холерными карантинами и распутицей от всего остального мира, Пушкин вновь вспомнил умершую возлюбленную, иностранку, женщину, погибшую жертвой чьей-то злобы. Была ли этою женщиной г-жа Ризнич? П. Е. Щеголев сомневается в этом, и свое сомнение основывает на элегии 1826 года. В названной элегии Пушкин признавался в странном и ему самому, не совсем понятном равнодушии к памяти Ризнич. Между тем стихотворения 1830 г. говорят о живом и сильном чувстве, не прекратившемся и после смерти любимой. Сверх того Пушкин, согласно своим собственным утверждениям, любил Ризнич страстной и чувственной любовью. А любовь, вспомнившаяся ему в 1830 году, кажется эфирной, одухотворенной и даже носит, по словам Щеголева, какой-то мистический отпечаток:
  
   О, если правда, что в ночи,
   Когда покоятся живые
   И с неба лунные лучи
   Скользят на камни гробовые,
   О, если правда, что тогда
   Пустеют тихие могилы -
   Я тень зову, я жду Леилы:
   Ко мне, мой друг, сюда, сюда!
   Явись, возлюбленная тень,
   Как ты была перед разлукой,
   Бледна, хладна, как зимний день,
   Искажена последней мукой,
   Приди, как дальняя звезда,
   Как легкий звук, иль дуновенье,
   Иль как ужасное виденье,
   Мне все равно: сюда, сюда!
   Зову тебя не для того,
   Чтоб укорять людей, чья злоба
   Убила друга моего,
   Иль чтоб изведать тайны гроба,
   Не для того, что иногда
   Сомненьем мучусь,- но, тоскуя,
   Хочу сказать, что все люблю я,
   Что все я твой. Сюда, сюда!
  
   Форма этого стихотворения заимствована у английского поэта Барри Корнуоля и местами является весьма точным переводом его. Но автобиографическое значение его несомненно, если сопоставить его с другими стихотворениями, написанными в том же Болдине. Приведенное несколько выше стихотворение "Разлука" оканчивается следующей строфой:
  
   Твоя краса, твои страданья
   Исчезли в урне гробовой,-
   Исчез и поцелуй свиданья...
   Но жду его: он - за тобой!
  
   Наконец, в стихотворении "Прощание", датированном 5-го октября 1830 года, Пушкин в таких словах обращается к тени умершей возлюбленной:
  
   В последний раз твой образ милый
   Дерзаю мысленно ласкать,
   Будить мечту сердечной силой,
   И с негой робкой и унылой
   Твою любовь воспоминать.
   Бегут, меняясь, наши лета,
   Меняя все, меняя нас;
   Уж ты для страстного поэта
   Могильным сумраком одета,
   И для тебя твой друг угас.
   Прими же, дальняя подруга,
   Прощанье сердца моего.
   Как овдовевшая супруга,
   Как друг, обнявший молча друга,
   Перед изгнанием его.
  
   Можно ли вспоминать "с негой робкой и унылой" умершую женщину, которая при жизни внушала тяжелую и мучительную страсть? Щеголеву это представляется совершенно немыслимым, и он отказывается связать с именем Ризнич три элегии 1830 г.
   Но мнение его едва ли может быть принято. Конечно, каждая любовь глубоко индивидуальна. Конечно, между чувственной страстью и одухотворенным, романтическим томлением разница весьма велика. Поэтому, если бы разобранные нами стихи были написаны в один и тот же период времени, их, естественно, следовало бы относить к двум различным особам. Но на сей раз такой одновременности не было. Шесть с лишним лет миновало со времени страстных восторгов и ревнивых мучений, которыми Пушкин обязан был Амалии Ризнич. И сама она умерла, давно истлела в могиле, обратилась в туманный призрак воспоминания. Острота чувства притупилссь, и само оно, это чувство, изменило свою природу. Был момент [в 1826 г.], когда оно казалось совсем угасшим. Но затем вновь воскресло накануне женитьбы, долженствовавшей, по мысли Пушкина, положить конец всем его сердечным блужданиям.
   Можно ли удивляться, что теперь в стихах его, посвященных памяти Ризнич, появились совсем новые ноты, а в характеристику чувства включены были новые черты? Напротив, весьма странно было бы, если бы этого не случилось. Душевная жизнь Пушкина вообще лишена строгой последовательности. Он был человек настроения, человек в высшей степени впечатлительный и в своих внутренних переживаниях чрезвычайно сложный. Недопустимо ловить его на слове и как бы связывать раз навсегда однажды сделанными заявлениями. Если согласиться со Щеголевым, то надо будет предположить, что у Пушкина, кроме Амалии Ризнич, была другая возлюбленная - так же иностранка, скончавшаяся за границей. Но об этой возлюбленной мы ничего не знаем и измышлять ее нет никакой надобности...
  
  

IV.

  
   Навязывать Пушкину воображаемых возлюбленных тем более не следует, что возлюбленных живых, вполне реальных, было у него более, чем достаточно. В тот же самый одесский период, в ту же зиму 1823-1824 года, когда поэт увлекался Амалией Ризнич, он пережил другой роман. Незадолго до вынужденного от'езда на север им написана была ода "К морю". Здесь, намекая на свои мечты о побеге, на свое намерение "взять потихоньку шляпу и отправиться посмотреть Константинополь", он говорит, обращаясь к океану:
  
   Ты ждал, ты звал...
   Я был окован,
   Вотще рвалась душа моя;
   Могучей страстью очарован
   У берегов остался я.
  
   Щеголев правильно указывает, что названная могучая страсть не могла быть страстью к Ризнич. Прекрасная негоциантка незадолго перед тем выехала за границу, и любовь к ней должна была явиться побудительным мотивом, а не препятствием к побегу. Очевидно в это время Пушкин любил, еще сильнее, чем Ризнич, другую женщину, остававшуюся в России.
   Но кого именно?
   Дон-Жуанский список, воспоминания Вигеля и кое-какие другие, второстепенные указания позволяют почти с полною уверенностью ответить на этот вопрос: с поздней осени 1823 года Пушкин любил жену своего начальника, графиню Е. К. Воронцову.
   Несколько лет тому назад в пушкинианской литературе был заявлен против графини до некоторой степени формальный отвод. М. О. Гершензон сделал попытку опровергнуть, если не самый факт увлечения Пушкина Воронцовой, то во всяком случае серьезность и значительность этого увлечения. В статье, озаглавленной "Пушкин и гр. Е. К. Воронцова", он пишет: "Итак, безусловно отвергая легенду [подразумевается - легенду, якобы вымышленную биографами, о глубокой и сильной любви Пушкина к графине. П. Г.], я считаю возможным, исключительно на основании Дон-Жуанского списка, утверждать только то, что Пушкин, долго ли, коротко ли, был влюблен в гр. Воронцову. Существование каких-нибудь интимных отношений между ними приходится решительно отвергнуть" (1).
  
   1. М. О. Гершензон, "Мудрость Пушкина", стр. 195.
  
   Доводы, выдвинутые Гершензоном, не особенно убедительны. Правда, у нас нет никакого неоспоримого документального свидетельства для подтверждения "легенды". Но сопоставление сохранившихся данных позволяет нарисовать довольно правдоподобную картину отношений Пушкина к Воронцовой, отношений довольно сложных и не всегда ясных, это правда, но все же могущих быть представленными без преодоления тех психологических трудностей и мнимых противоречий, которые усиленно подчеркивает Гершензон. Напротив, приняв его аргументацию, мы наталкиваемся на трудности еще большие, и, в конце концов, вынуждены будем придумать для Пушкина еще одну возлюбленную, также жившую в Одессе, но совершенно неведомую ни мемуаристам, ни биографам.
   Соображений Гершензона мы коснемся попутно, когда речь пойдет о тех свидетельствах и указаниях, на которые он ссылается. Теперь же заметим, что о любви Пушкина к Воронцовой мы знаем в сущности ничуть не меньше, нежели об его любви к Ризнич. Ведь и относительно этой последней сохранились только сбивчивые и недостоверные рассказы, да отметка в Дон-Жуанском списке.
   История любви Пушкина к Воронцовой, в том виде, в каком она ныне доступна для изучения, весьма напоминает аристократическую салонную комедию высокого стиля. Интрига комедии не всегда понятна для нас и, в значительной своей части, протекает как бы за кулисами. Зато характеры действующих лиц ничего не оставляют желать в смысле полноты и рельефности обрисовки.
   На первом плане стоит, конечно, главный герой пьесы, т.-е. сам Пушкин, искренний, великодушный, увлекающийся, доверчивый и безрассудный, при всем своем уме, как Чацкий или как Альцест. Он доживает последний год своей юности. Всего несколько месяцев спустя он явится нам окончательно созревшим человеком. Но этого пока еще не случилось. Он способен весьма легко обманываться в людях, поддаваться чужому влиянию, строить иллюзии и попадать в расставляемые ему ловушки.
   Героиня несравненно интереснее и симпатичнее Софьи или Селимены.
   Елизавета Ксаверьевна, урожденная графиня Браницкая, была дочерью польского магната и одной из племянниц светлейшего князя Потемкина. Таким образом, она находилась в отдаленном родстве с семейством Раевских-Давыдовых.
   Свою не совсем безупречную молодость старая графиня Браницкая искупала величавой чопорностью и даже ханжеством позднейших лет. В этой скучной обстановке прошли юные годы будущей супруги новороссийского генерал-губернатора. "Ей было уже за тридцать лет, - рассказывает Вигель, наблюдатель умный и проницательный, хорошо знавший семью Воронцовых, - а она имела все право казаться молоденькой. Долго, когда другим мог бы надоесть свет, жила она девочкой при строгой матери в деревне; во время первого путешествия за границу вышла она за Воронцова, и все удовольствия жизни разом предстали ей и окружили ее. С врожденным польским легкомыслием и кокетством желала она нравиться, и никто лучше ее в том не успевал. Молода была она душой, молода и наружностью. В ней не было того, что называют красотою, но быстрый, нежный взгляд ее миленьких, небольших глаз пронзал насквозь; улыбка ее уст, подобной которой я не видал, казалось, так и призывает поцелуи" (1).
  
   1. Ф. Ф. Вигель. "Записки", VI, стр. 84.
  
   Граф В. А. Соллогуб, познакомившийся с нею гораздо позже, когда она была на пороге старости, чувствовал однако ее обаяние. "Небольшого роста, тучная, с чертами немного крупными и неправильными, Елизавета Ксаверьевна была, тем не менее, одной из привлекательнейших женщин своего времени. Все ее существо было проникнуто такою мягкою, очаровательною женскою грацией, такою приветливостью, таким неукоснительным щегольством, что легко себе об'яснить, как такие люди, как Пушкин, и многие, многие другие без памяти влюблялись в Воронцову" (1).
  
   1. Гр. В. А. Соллогуб "Воспоминания", стр. 233.
  
   Выйдя в 1819 году замуж за графа М. С. Воронцова, Елизавета Ксаверьевна сделала без сомнения одну из самых блестящих по тогдашнему времени партий. Сын знаменитого екатерининского дипломата, воспитанный в Англии и потому привычками и вкусами своими больше напоминавший английского лорда, нежели русского генерала, Воронцов командовал русским оккупационным корпусом, расположенным во Франции. То были отборные войска, которые не стыдно было показать Европе, и поручение начальствовать над ними служило знаком особой доверенности государя.
   Воронцов был человек просвещенный и, в хорошие минуты, даже благородный и великодушный по своему. Но глубоко в'евшиеся английские аристократические предрассудки, неприступная надменность и необычайно раздражительное самолюбие часто заставляли его забываться и совершать такие поступки, которые замарали его имя в глазах потомства и, которых, вероятно, он сам иногда стыдился в глубине души.
   Брак, сочетавший Воронцова с Елизаветой Ксаверьевной Браницкой, был заключен по расчету. Сердце молодой графини вряд ли было затронуто. Муж не считал нужным хранить ей верность. Пушкин в своих письмах упоминает о волокитстве и любовных похождениях графа. И графиня, конечно, могла себя считать до известной степени свободною, тем более, что налицо был искуситель, способный рассеять ее колебания. Судьба Воронцовой в замужестве слегка напоминает судьбу Татьяны Лариной, но хрустальная чистота этого любимого создания пушкинской фантазии не досталась в удел графине.
   Рассказывая о поездке Пушкина на Кавказ, мы уже называли имя Александра Николаевича Раевского. Этот старший сын генерала близко сошелся с поэтом во время путешествия и позднее, в Каменке, и сразу ослепил его своим блестящим умом и своеобычным нравом. Холодный скептик, неспособный к энтузиазму и к увлечению, он подавлял пылкого Пушкина своей острой, всеразлагающей иронией, достойной Мефистофеля. Он действовал на него, как советник Мерк действовал когда-то на молодого Гете. Психологический портрет Раевского дан в стихотворении "Демон".
  
   В те дни, когда мне были новы
   Все впечатленья бытия,
   И взоры дев, и шум дубровы,
   И ночью пенье соловья,-
   Когда возвышенные чувства,
   Свобода, слава и любовь,
   И вдохновенные искусства
   Так сильно волновали кровь;
   Часы надежд и наслаждений
   Тоской внезапной осеня,
   Тогда какой-то злобный гений
   Стал тайно навещать меня.
   Печальны были наши встречи:
   Его улыбка, чудный взгляд,
   Его язвительные речи
   Вливали в душу хладный яд.
   Неистощимый клеветою
   Он Провиденье искушал;
   Он звал прекрасное мечтою;
   Он вдохновенье презирал;
   Не верил он любви, свободе,
   На жизнь насмешливо глядел -
   И ничего во всей природе
   Благословить он не хотел.
  
   Точно так же весьма вероятно, что беседами с Раевским навеяны известные строфы, где Пушкин рассказывает о своем личном знакомстве с Евгением Онегиным:
  
   Условий света свергнув бремя,
   Как он, отстав от суеты,
   С ним подружился я в то время.
   Мне нравились его черты,
   Мечтам невольная преданность,
   Неподражательная странность
   И резкий, охлажденный ум.
   Я был озлоблен, он угрюм;
   Страстей игру мы знали оба:
   Томила жизнь обоих нас;
   В обоих сердца жар погас;
   Обоих ожидала злоба
   Слепой фортуны и людей
   На самом утре наших дней...
   Мне было грустно, тяжко, больно,
   Но, одолев меня в борьбе,
   Он сочетал меня невольно
   Своей таинственной судьбе.
   Я стал взирать его очами.
   С его печальными речами
   Мои слова звучали в лад.
   Открыл я жизни бедной клад
   Взамену прежних заблуждений,
   Взамену веры и надежд
   Для легкомысленных невежд.
  
   Пушкин около двух лет находился по влиянием демона и даже терпеливо сносил его насмешки над своими произведениями - вольность, которую он не позволил бы никому другому. А. Н. Раевский более кого бы то ни было из своих современников мог послужить моделью для создания Евгения Онегина. Пушкин только что приступил к этому роману, когда в Одессе снова встретился со своим приятелем по Кавказу и по Каменке. Нет никакого сомнения, что он был очень обрадован. Но скрывать всякие проявления чувства было постоянным правилом Раевского.
  
   .....Каким же изумленьем,
   Судите, был я поражен,
   Когда ко мне явился он
   Неприглашенным привиденьем;
   Как громко ахнули друзья,
   И как обрадовался я!
   Дань сердца, дружбы!- Глас натуры!
   Взглянув друг на друга потом,
   Как цицероновы авгуры,
   Мы рассмеялися тишком.
  
   Собой Раевский был очень некрасив, но наружность у него была оригинальная, невольно бросавшаяся в глаза и остававшаяся в памяти. Граф П. И. Капнист рассказывает об этом первообразе Онегина: "Высокий, худой, даже костлявый, с небольшой круглой и коротко обстриженной головой, с лицом темно-желтого цвета, с множеством морщин и складок,- он всегда [я думаю, даже когда спал] сохранял саркастическое выражение, чему, быть может, не мало способствовал его очень широкий, с тонкими губами, рот. Он по обычаю двадцатых годов был всегда гладко выбрит и хотя носил очки, но они ничего не отнимали у его глаз, которые были очень характеристичны: маленькие, изжелта карие, они всегда блестели наблюдательно живым и смелым взглядом и напоминали глаза Вольтера" (1).
  
   1. Русская Старина. 1899 г. Май, стр. 241.
  
   Раевский состоял ад'ютантом при Воронцове во Франции и там имел возможность встречаться с графиней Елизаветой Ксаверьевной. Впрочем, нет сомнения, он знал ее и раньше, еще до замужества, ибо старая графиня Браницкая приходилась ему двоюродной бабкой. Но влюбился он только в 1820 году, когда гостил в имении Браницких - Белой Церкви. Любовь эта, затянувшаяся на несколько лет, исковеркала его жизнь. Ум и блестящие способности Раевского заставляли близких много ожидать от него. Но он не оправдал всеобщих ожиданий. Оставив в начале двадцатых годов службу по расстроенному здоровью, томимый бездельем и скукой, надменный бес явился в Одессу по следам Воронцовой. Ф. Ф. Вигель, наблюдавший за ним глазами живейшей ненависти, так изображает его тогдашнее состояние: "В уме Раевского была твердость, но без всякого благородства. Голос имел он самый нежный. Не таким ли сладкогласием в Здеме одарен был змий, когда соблазнял праматерь нашу... Я не буду входить в тайну связи его с *** [т.-е. с Е. К. Воронцовой. П. Г.]. Но могу поручиться, что он действовал более на ее ум, чем на сердце и на чувства. Он поселился в Одессе и почти в доме господствующей в ней четы. Но как терзалось его ужасное сердце, имея всякий день перед глазами этого Воронцова, славою покрытого, этого счастливца, богача, которого вокруг него все превозносило, восхваляло... При уме у иных людей как мало бывает рассудка. У Раевского был он помрачен завистью, постыднейшею из страстей. В случае даже успеха, какую пользу, какую честь мог он ожидать для себя? Без любви, с тайной яростью устремился он на сокрушение супружеского счастья Воронцовых. И что же? Как легкомысленная женщина - Воронцова долго не подозревала, что в глазах света фамильярное ее обхождение с человеком ей почти чуждым его же стараниями истолковывается в худую сторону. Когда же ей открылась истина, она ужаснулась, возненавидела своего мнимого искусителя и первая потребовала от мужа, чтобы ему было отказано от дома... Козни его, увы, были пагубны для другой жертвы. Влюбчивого Пушкина не трудно было привлечь миловидной Воронцовой, которой Раевский представил, как славно иметь у ног своих знаменитого поэта... Вздохи, сладкие мучения, восторженность Пушкина, коих один он был свидетелем, служили ему беспрестанной забавой. Вкравшись в его дружбу, он заставил в себе видеть поверенного и усердного помощника, одним словом, самым искусным образом дурачил его... Еще зимой [1823-1824 года. П. Г.] чутьем я слышал опасность для Пушкина, не позволял себе давать ему советов, но раз шутя сказал ему, что по африканскому происхождению его все мне хочется сравнить его с Отелло, а Раевского с неверным другом Яго".
   Предание о любви Пушкина к Воронцовой долго держалось в Одессе. Отголоском распространенных сплетен служит следующий не совсем правдоподобный анекдот, сохраненный одним из первых пушкинианцев, П. И. Бартеневым: "Перед каждым обедом [у Воронцовых], к которому собиралось по нескольку человек, хозяйка обходила гостей и говорила что-нибудь любезное. Однажды она прошла мимо Пушкина, не говоря ни слова, и тут же обратилась к кому-то с вопросом: что нынче дают

Категория: Книги | Добавил: Armush (25.11.2012)
Просмотров: 366 | Рейтинг: 0.0/0
Всего комментариев: 0
Имя *:
Email *:
Код *:
Форма входа