Главная » Книги

Флобер Гюстав - Искушение святого Антония, Страница 6

Флобер Гюстав - Искушение святого Антония


1 2 3 4 5 6 7

и крутили змей на своих головах, и Цербер, посаженный тобою на цепь, хрипел, пуская слюну из своих трех пастей.
   Ты оставил дверь приоткрытой. Другие пришли за тобой. Людской день проник в Тартар!
   Он погружается во мрак.

Нептун

   Мой трезубец уже не поднимает бурь. Чудища, нагонявшие страх, сгнили на дне вод.
   Амфитрита, белыми ногами бегавшая по пене, зеленые Нереиды, видневшиеся на горизонте, чешуйчатые Сирены, останавливавшие корабли, чтобы рассказывать сказки, и старые Тритоны, дувшие в раковины, - все умерло! Веселье моря исчезло!
   Мне не пережить этого! Широкий Океан, покрой меня!
   Он поникает в лазури.

Диана,

   одетая в черное и окруженная своими псами, превратившимися в волков.
   Приволье великих лесов опьянило меня запахом красного зверя и испареньем болот. Я покровительствовала беременности, и вот женщины рождают мертвых детей. Луна дрожит под чарами колдуний. Я жажду насилия и простора. Хочу испить ядов, потонуть в туманах, в мечтах!..
   И мимолетное облако уносит ее.

Марс

   с обнаженной головой, окровавленный.
   Вначале я сражался один, вызывая бранными словами целое войско, равнодушный к отечеству, наслаждаясь лишь боем.
   Потом у меня оказались соратники. Они шли под звуки флейт, в строю, ровным шагом, дыша из-за щитов, с высокими гребнями на шлемах, копья наперевес. В битву бросались с орлиными криками. Война веселила как пир. Три сотни людей противостояли всей Азии.
   Но варвары вновь наступают, и мириадами, миллионами! Раз сила за числом, за машинами и за хитростью, то лучше окончить жизнь смертью храброго!
   Убивает себя.

Вулкан,

   отирая губкой потное тело.
   Мир холодеет. Нужно согреть источники, вулканы и реки, катящие металлы под землей! - Бейте крепче! наотмашь! изо всей силы!
   Кабиры ранят себя молотами, ослепляют себя искрами и, ступая ощупью, пропадают во тьме.

Церера,

   стоя в колеснице, влекомой колесами с крыльями в ступицах.
   Стой! стой!
   Правы были, удаляя чужеземцев, безбожников, эпикурейцев и христиан! Тайна корзины раскрыта, святилище осквернено, все погибло!
   Она спускается по крутому скату, в полном отчаянии; кричит, рвет на себе волосы.
   О! обман! Дайра не возвращена мне! Медь зовет меня к мертвым. Это - другой Тартар! Оттуда возврата нет. Ужас!
   Бездна поглощает ее.

Вакх

   со смехом, В неистовстве:
   Не все ли равно! жена Архонта - моя супруга! Сам закон опьянел. Моя - новая песнь и размноженные формы!
   Огонь, пожравший мою мать, течет в моих жилах. Пылай сильнее, пусть даже я и погибну!
   Самец и самка, благой для всех, отдаюсь вам, Вакханки! отдаюсь вам, Вакханты! и лоза обовьет ствол деревьев! Войте, пляшите, кружитесь! Волю тигру и рабу! оскалив зубы, кусайте тело!
   И Пан, Силен, Сатиры, Вакханки, Мималлонеиды и Менады, со змеями, с факелами, в черных масках, швыряются цветами, видят фаллус, целуют его, бьют в тимпаны, потрясают тирсами, бросают друг в друга раковинами, жуют виноград, душат козла и раздирают Вакха на части.

Аполлон,

   погоняя бичом коней, поседевшие гривы которых развеваются.
   Я оставил за собой каменистый Делос, столь чистый, что все ныне словно вымерло там; и я спешу достичь Дельф, пока не иссяк вдохновляющий их пар. Мулы щиплют их лавр. Пропавшая Пифия не находится.
   Глубже сосредоточившись, я создам возвышенные поэмы, вечные памятники - и вся материя проникнется трепетом моей кифары!
   Он касается струн. Они рвутся, хлестнув его по лицу. Он отбрасывает кифару и в ярости бичует четверку своих коней.
   Нет! довольно форм! Дальше, все дальше! К самой вершине! К чистой идее!
   Но лошади, пятясь, встают на дыбы, ломают колесницу, и, запутавшись в упряжи, в обломках дышла, он падает в пропасть вниз головой.
   Небо померкло.

Венера,

   полиловевшая от холода, дрожит.
   Я своим поясом охватывала весь горизонт Эллады.
   Ее поля блистали розами моих ланит, ее берега были вырезаны по форме моих губ, и ее горы, белее моих голубиц, трепетали под рукою ваятелей. Моя душа присутствовала в распорядке празднеств, в форме причесок, в беседе философов, в устройстве государств. Но я слишком нежно любила мужчин! И Амур обесчестил меня!
   Плача, падает навзничь
   Ужасен мир. Мне не хватает воздуха!
   О Меркурий, изобретатель лиры и проводник душ, возьми меня!
   Она прикладывает палец к губам и, описав огромную параболу, падает в пропасть.
   Уже ничего не видно. Полная тьма.
   Между тем очи Илариона мечут словно огненные стрелы.

Антоний

   наконец, обращает внимание на его высокий рост.
   Не раз уже, пока ты говорил, мне казалось, что ты растешь, - и то не было обманом зрения. Почему? Объясни мне... Ты вызываешь во мне ужас!
   Приближаются чьи-то шаги.
   Что такое?

Иларион

   протягивает руку.
   Смотри!
   Тогда, в бледном луче луны, Антоний различает бесконечный караван, который тянется по гребню скал, - и каждый путник, один за другим, падает с крайнего утеса в бездну.
   Прежде всего видны три великих бога Самофракийских - Аксиер, Аксиокер, Аксиокерса, связанные в пук, наряженные в пурпур, с воздетыми руками.
   Эскулап подвигается с меланхолическим видом, даже не глядя на Самоса и Телесфора, с тоской вопрошающих его. Созиполь элейский, в виде пифона, ползет, выгибаясь кольцами, к бездне. Дэспэнея, потеряв голову, сама бросается в нее. Бритомарта, воя от страха, цепляется за петли своей сети. Кентавры мчатся вскачь и, сбивая друг друга, валятся в черную яму.
   Позади них, хромая, бредет жалкая толпа нимф. Полевые покрыты пылью; лесные стонут и истекают кровью, раненные топором дровосеков.
   Геллуды, Стриги, Эмпусы, все адские богини, из своих крюков, факелов, ехидн составляют пирамиду, а на вершине ее, на коже коршуна, Эрвином, синеватый, как мясные мухи, пожирает руки свои.
   Затем в вихре одновременно исчезают: Ортия кровожадная, Римния Орхоменская, Лафрия Патрасцев, Афия Эгинская, Вендида Фракийская, Стимфалия на птичьих ногах. У Триопа вместо трех глаз только три впадины. Эрихтоний, с расслабленными ногами, ползет на руках как калека.

Иларион

   Какое счастье видеть их всех в уничижении и агонии, не правда ли! Подымись со мной на этот камень - и ты будешь как Ксеркс, делающий смотр войскам.
   Там внизу, далеко, различаешь ли ты в туманах русобородого гиганта, у которого окровавленный меч выпадает из рук? Это - скиф Залмоксис между двух планет: Артимпазы-Венеры и Орсилохии-Луны.
   Далее возникают из бледных облаков боги, почитавшиеся у киммерийцев, даже за Туле!
   Их просторные залы были теплы, и при блеске обнаженных мечей, висящих на сводах, они пили мед из рогов слоновой кости. Они ели китовую печенку на медных блюдах, чеканенных демонами, или же слушали пленных колдунов, заставляя их играть на каменных арфах.
   Они устали! им холодно! Снег тяжелит их медвежьи шкуры, и ноги их видны сквозь дыры в сандалиях.
   Они плачут о степях, где на травянистых холмах переводили дух во время битвы, о больших кораблях, рассекавших носом ледяные горы, и о коньках, на которых они скользили по полярному кругу, держа на воздетых руках небесную твердь, вращавшуюся вместе с ними.
   Порыв метели закрывает их.
   Антоний смотрит вниз в другую сторону.
   И он видит - чернеющие на красном фоне - странные фигуры в подбородниках и наручнях, которые перекидываются мячами, прыгают друг через друга, гримасничают, исступленно пляшут.

Иларион

   Это боги Этрурии, бесчисленные Эсары.
   Вот Тагет, изобретатель авгуров. Одной рукой он пытается умножить деления неба, а другой - упирается в землю. Пусть вернется в нее!
   Нортия рассматривает стену, куда забивала гвозди, отмечая число годов. Вся поверхность ими покрыта, и последний круг времени завершен.
   Как два путника, застигнутые грозой, Кастур и Пулутук, дрожа, укрываются под одним плащом.

Антоний

   закрывает глаза.
   Довольно! довольно!
   Но тут по воздуху проносятся, громко шумя крыльями, все капитолийские Победы, закрывая лицо руками и роняя трофеи, которыми они увешаны.
   Янус - владыка сумерек - уносится на черном козле; из двух его ликов один уже истлел, другой засыпает от усталости.
   Сумман - бог ночного неба - обезглавленный, прижимает к сердцу черствый пирог в форме колеса.
   Веста под развалившимся куполом старается оживить свой угасший светильник.
   Беллона изрезала себе щеки, но не брызжет кровь, очищавшая поклонявшихся ей.

Антоний

   Пощади! они утомляют меня!

Иларион

   Было время - они забавляли!
   И он показывает ему в боярышниковой роще совершенно нагую женщину - на четвереньках, как животное, с которой совокупляется черный человек, держащий в каждой руке по факелу.
   Это - богиня Ариция с демоном Вирбием. Ее жрец, царь леса, должен был быть убийцей; и для беглых рабов, гробокопателей, разбойников с Саларийской дороги, калек с моста Сублиция, для всего сброда из лачуг Субурских не было милее религии!
   Патрицианки времен Марка-Антония предпочитали Либитину.
   И он показывает ему под кипарисами и розовыми кустами другую женщину - одетую в газ. Она улыбается, а вокруг нее - заступы, носилки, черная материя - все принадлежности похорон. Ее алмазы сверкают издали под паутиной. Ларвы, как скелеты, показывают из-за ветвей свои кости, а Лемуры, призраки, расправляют свои крылья летучей мыши.
   У края поля бог Терм вырван из земли и пошатнулся, весь покрытый нечистотами.
   Посреди борозды рыжие псы пожирают огромный труп Вертумна.
   Плача, удаляются от него сельские боги - Сартор, Сарратор, Вервактор, Коллина, Валлона, Гостилин, - все в плащиках с капюшонами, и каждый несет что-нибудь - мотыгу, вилы, решето, рогатину.

Иларион

   Их-то души и благословляют виллы с голубятнями, с питомниками и садками, с птичниками, огороженными сетками, с теплыми конюшнями, пахнущими кедром.
   Они покровительствовали беднякам, волочившим кандалы по камням Сабинским, сзывавшим рожком свиней, собиравшим гроздья с верхушек вязов, погонявшим по тропинкам ослов, нагруженных навозом. Земледелец, еле переводя дух за сохой, молил их укрепить его мышцы; и пастухи в тени лип, около тыкв с молоком, вторили песням в их честь на флейтах из тростника.
   Антоний вздыхает.
   И вот посреди комнаты, на возвышении, появляется ложе из слоновой кости, окруженное людьми, держащими в руках еловые факелы.
   Это - брачные боги. Они ждут молодую супругу!
   Домидука должна была ее привести, Вирго - распоясать ее, Субиго - уложить ее на постель, а Прэма - раздвинуть ей руки, шепча на ухо нежные слова.
   Но она не придет! и они отпускают других: Нону и Дециму, ходивших за больными, трех Никсиев-повивальщиков, двух кормилиц - Эдуку и Потину, - и Карну-няньку, чей букет из боярышника отгоняет от ребенка дурные сны.
   Позднее Оссипаго укрепила бы ему колена, Барбат дал бы бороду, Стимула - первые желания, Волупия - первое наслаждение, Фабулин научил бы говорить, Нумера - считать, Камена - петь, Коне - размышлять.
   Комната опустела, и у постели остается Нения, - столетняя старица, - бормочущая сама для себя причитания, которые она выла над трупами стариков
   Но вскоре голос ее заглушается резкими криками. То:

Домашние лары

   на корточках в глубине атрия, одетые в собачьи шкуры, с телом, обвитым цветами, прижавшие руки к щекам и плачущие навзрыд.
   Где пища, что уделяли нам за каждой едой, заботы служанки, улыбка хозяйки и веселье ребят, играющих в кости на мозаиках двора? Потом, ставши взрослыми, они вешали нам на грудь свои золотые или кожаные печати.
   Что за радость была, когда в вечер триумфа хозяин, входя, обращал к нам влажные глаза! Он рассказывал о битвах, - и тесный дом был горделивее дворца и священен как храм.
   Как уютно сидела семья за столом, особенно на другой день после фералии! Нежное чувство к покойникам утишало все ссоры, и, обнимаясь, пили во славу прошлого и за надежды на грядущее.
   Но предки из раскрашенного воска, хранящиеся позади нас, медленно покрываются плесенью. Новые поколения, вымещая на нас свои разочарования, разбили нам челюсти; под зубами крыс искрошились наши деревянные тела.
   И бесчисленные боги, охранявшие двери, кухню, погреб, бани, рассеиваются во все стороны под видом огромных ползающих муравьев или больших улетающих бабочек.
   Тогда говорит

Крепитус

   Меня тоже некогда чтили. Совершали мне возлияния. Я был божеством!
   Афинянин приветствовал меня как предзнаменование счастья, тогда как набожный римлянин меня проклинал, подняв кулаки, а египетский жрец, воздерживаясь от бобов, трепетал при моем голосе и бледнел от моего запаха.
   Когда походный уксус стекал по небритым бородам, когда угощались сырыми желудями, горохом и луком, и куски козлятины жарились в прогорклом масле пастухов, тогда никто не стеснялся, не заботясь о соседе. От крепкой пищи в животах бурчало. Под деревенским солнцем люди облегчались не спеша.
   Так я и не вызывал стыда, подобно другим нуждам житейским, как Мена, мучение дев, и нежная Румина, покровительница кормящей груди, набухшей голубоватыми венами. Я был весел. Я возбуждал смех. И распираясь от удовольствия, благодаря мне, гость давал выход всей своей радости через отверстия тела.
   У меня были дни гордости: добряк Аристофан вывел меня на сцену, а император Клавдий Друз посадил за свой стол. Я величественно разгуливал под латиклавами патрициев. Золотые сосуды звучали подо мной как тимпаны, и когда кишечник владыки, набитый муренами, трюфелями и паштетами, с треском освобождался, насторожившийся мир узнавал, что Цезарь пообедал!
   Но ныне я сослан в народ, и даже имя мое вызывает крик возмущения!
   И Крепитус удаляется, испуская стон.
   Удар грома.

Голос

   Я был богом войск, господом, господом богом!
   Я раскинул шатры Иакова на холмах и напитал в песках мой бежавший народ.
   Я - тот, кто спалил Содом! Я - тот, кто поглотил землю потопом! Я - тот, кто утопил фараона с князьями царской крови, с колесницами и возничими его.
   Бог ревнивый, я ненавидел других богов. Я стер нечистых; ч низложил надменных, и я опустошал направо и налево, как верблюд, пушенный в маисовое поле.
   Чтобы освободить Израиль, я избрал простых душою. Ангелы с пламенными крыльями говорили им из кустарников.
   Умащенные нардом, киннамоном и миррою, в прозрачных одеждах и в обуви на высоких каблуках, жены с бестрепетным сердцем шли убивать военачальников. Дуновение ветра вдохновляло пророков.
   Я начертал мой закон на каменных скрижалях. Он заключил мой народ как в крепость. То был мой народ. Я был его бог! Земля была моя, люди мои - с их помыслами, деяниями, земледельческими орудиями и потомством.
   Мой ковчег стоял в тройном святилище, за порфировыми завесами и зажженными светильниками. Служило мне целое колено кадивших кадилами и первосвященник в гиацинтовой мантии, с драгоценными камнями на груди, симметрически расположенными.
   Горе! горе! Святая-святых отверсто, завеса разодрана, ароматы заклания развеяны ветрами. Шакал визжит в гробницах; храм мой разрушен, народ мой рассеян!
   Священников удавили шнурами одежд их. Жены пленены, все сосуды расплавлены!
   Голос удаляется:
   Я был богом войск, господом, господом богом!
   Наступает великое молчание, глубокая ночь.

Антоний

   Все прошли.
   Остаюсь я!
   Говорит

Некто

   И Иларион стоит пред ним, но - преображенный, прекрасный, как архангел, сияющий, как солнце, и столь высокий, что, чтобы видеть его,

Антоний

   запрокидывает голову.
   Кто же ты?

Иларион

   Царство мое размера вселенной, и желание мое не имеет пределов. Я вечно иду вперед, освобождая дух и взвешивая миры, без ненависти, без страха, без жалости, без любви и без бога. Меня зовут Знание.

Антоний

   откидывается назад.
   Скорее ты... Дьявол!

Иларион,

   вперяя в него очи.
   Хочешь ты видеть его?

Антоний

   уже не может оторваться от этого взгляда: он охвачен любопытством к Дьяволу. Его ужас возрастает, желание становится чрезмерным.
   Если бы мне увидеть его однако... если бы мне увидеть его!
   Затем в порыве гнева:
   Отвращение к нему навсегда избавит меня от него. - Да!
   Показывается раздвоенное копыто
   Антоний раскаивается.
   Но Дьявол вскинул его на рога и уносит.
  

VI

  
   Он летит под ним, распростершись, как пловец; два широко раскрытых крыла, целиком закрывая его, кажутся облаком.

Антоний

   Куда лечу я?
   Только сейчас я видел неясно образ Проклятого. Нет! туча меня уносит. Быть может, я умер и восхожу к богу?..
   Ах! как вольно дышится! Чистый воздух полнит мне душу. Никакой тяжести! никакого страдания!
   Внизу, подо мной, гроза разражается, ширится горизонт, перекрещиваются реки. Это желтоватое пятно - пустыня, эта лужа воды - океан.
   И новые океаны появляются, огромные области, неведомые мне. Вот страны черные, дымящиеся как жаровни, зона снегов, всегда затемненных туманами. Стараюсь отыскать горы, куда каждый вечер заходит солнце.

Дьявол

   Солнце никогда не заходит!
   Антония не удивляет этот голос. Он кажется ему отзвуком его собственной мысли, - ответом его памяти.
   Между тем земля принимает форму шара, и он видит, как она вращается в лазури на своих полюсах, вращаясь и вокруг солнца

Дьявол

   Итак, она - не центр мира? Людская гордость, смирись!

Антоний

   Теперь я едва различаю ее. Она сливается с другими огнями.
   Небесная твердь - только звездная ткань.
   Они все подымаются.
   Ни звука! даже орлиного клекота не доносится! Ничего!.. и я склоняюсь, чтобы слышать гармонию планет.

Дьявол

   Ты не услышишь их! Ты не увидишь также ни Платонова противоземья, ни Филолаева очага вселенной, ни сфер Аристотеля, ни семи небес Иудеев с великими водами над кристальным сводом!

Антоний

   Снизу казался он плотным, как стена.
   А между тем я проникаю, я погружаюсь в него!
   Перед ним - луна, похожая на круглый кусок льда, наполненный неподвижным светом.

Дьявол

   Она была некогда обиталищем душ. Добряк Пифагор снабдил ее даже птицами и великолепными цветами.

Антоний

   Я вижу лишь пустынные равнины, с потухшими кратерами, под черным-черным небом.
   Направимся к светилам, - чье сияние мягче, - взглянуть на ангелов, держащих их в руках как факелы!

Дьявол

   уносит его к звездам
   Они и притягивают и отталкивают друг друга одновременно. Действие каждой исходит от других и способствует им без чужого посредства, силой закона - единственной основы порядка.

Антоний

   Да... да! мой ум постигает это! Такая радость выше наслаждений любви! Я задыхаюсь, ошеломленный громадностью бега.

Дьявол

   Как твердь небесная, уходящая ввысь по мере твоего подъема, он будет расти с вознесением твоей мысли, - и ты будешь ощущать все большую радость от этого открытия мира, в этом расширении бесконечного.

Антоний

   О! выше! выше! еще и еще!
   Светила множатся, сверкают. Млечный путь развертывается в зените, как огромный пояс с зияющими дырами; в этих разрывах его блеска простираются дали мрака. Видны звездные дожди, потоки золотой пыли, сияющие шары, плавающие и растворяющиеся.
   Иногда вдруг проносится комета; затем покой бесчисленных светочей возобновляется.
   Антоний, раздвинув руки, опирается на оба рога дьявола, занимая таким образом всю ширину его крыл.
   С презрением он вспоминает о невежестве былых дней, о мелочности своих грез. Ведь вот они рядом с ним, эти сияющие шары, которые он созерцал снизу. Он различает скрещение их путей, сложность их направлений, Он видит, как они проносятся издалека и, словно камни пращи, описывают свои орбиты, чертят свои гиперболы.
   Одним взглядом он видит Южный Крест и Большую Медведицу, Рысь и Кентавра, туманность Дорады, шесть солнц в созвездии Ориона, Юпитера с четырьмя его спутниками и тройное кольцо чудовищного Сатурна. Все планеты, все звезды, которые люди позднее откроют. Его глаза наполняются их светом, его мысль переобременена вычислением их расстояний; затем голова его снова никнет.
   Какая цель всего этого?

Дьявол

   Цели нет!
   Как мог бы бог иметь цель? Какой опыт мог его научить, какое размышление определить ее?
   До начала он не мог бы действовать, а теперь она была бы не нужна.

Антоний

   Он создал мир, однако, сразу, словом своим!

Дьявол

   Но существа, населяющие землю, являются на ней последовательно. Так же и на небе возникают новые светила, различные следствия разнообразных причин.

Антоний

   Разнообразие причин есть воля божия!

Дьявол

   Но допустить у бога многие волевые акты - значит допустить многие причины и разрушить его единство!
   Его воля неотделима от его сущности. Он не мор иметь другой воли, как не мог иметь другой сущности; и так как он существует вечно, то и действие вечно.
   Взгляни на солнце! С его краев вырываются высокие пламена, разбрасывая искры, которые рассеиваются, чтобы стать мирами; по ту сторону тех глубин, где ты видишь лишь ночь, другие солнца вращаются, за ними другие, и еще другие, - до бесконечности...

Антоний

   Довольно! довольно! Мне страшно! я падаю в бездну.

Дьявол

   останавливается и мягко покачивает его.
   Небытия нет! пустоты нет! Всюду тела, которые движутся на неподвижной основе Пространства; и так как, если бы оно было ограничено чем-либо, оно было бы уже не пространством, а телом, то у него нет пределов.

Антоний

   в полном недоумении.
   Нет пределов!

Дьявол

   Поднимайся в небо все выше и выше, - ты никогда не достигнешь вершины! Спускайся под землю миллиарды миллиардов веков - ты никогда не дойдешь до дна, ибо нет ни дна, ни вершины, ни верха, ни низа, никакого конца, и Протяженность заключена в боге, который есть вовсе не кусок пространства той или иной величины, но сама безмерность!

Антоний

   медленно.
   Материя... тогда... составляла бы часть бога?

Дьявол

   Почему нет? Можешь ли ты знать, где он кончается?

Антоний

   Напротив, я падаю ниц, обращаюсь во прах пред его могуществом!

Дьявол

   И ты мнишь его умилостивить! Ты говоришь с ним, ты украшаешь его даже добродетелью, благостью, справедливостью, милосердием, вместо того, чтобы признать, что он обладает всеми совершенствами!
   Мыслить что-нибудь вне этого - значит мыслить бога вне бога, бытие над бытием. Итак, он единственное Бытие, единственная Субстанция.
   Если бы Субстанция могла делиться, она лишилась бы своей природы, не была бы собой, бог не существовал бы более. Итак, он неделим, как бесконечность. И если бы он обладал телом, он состоял бы из частей, он не был бы уже единым, не был бы бесконечным. Итак, он не личность!

Антоний

   Как? мои молитвы, мои рыдания, страдания моей плоти, мои пламенные восторги - все это направлено было ко лжи... в пространство... бесцельно, - как крик птицы, как вихрь сухих листьев!
   Он плачет.
   О, нет! Есть надо всем кто-то, какая-то великая душа, господь отец, обожаемый моим сердцем и любящий меня!

Дьявол

   Ты желаешь, чтобы бог не был богом, ибо, если бы он испытывал любовь, гнев или жалость, он перешел бы от своего совершенства к совершенству большему или меньшему. Он не может снизойти до чувства, не может и вместиться в какую-нибудь форму.

Антоний

   Когда-нибудь, однако, я увижу его!

Дьявол

   С блаженными, - не так ли? - когда конечное будет наслаждаться бесконечным, в ограниченном месте содержащем абсолютное!

Антоний

   Все равно, должен быть рай для добра, как и ад - для зла!

Дьявол

   Разве требование твоего ума устанавливает закон вещей? Несомненно, зло безразлично для бога, раз земля вся покрыта им!
   По бессилию, что ли, он терпит его или по жестокосердию сохраняет?
   Думаешь ты, что он постоянно исправляет мир как несовершенное творение и надзирает за всеми движениями всех существ - от полета бабочки до человеческой мысли?
   Если он сотворил вселенную, провидение его излишне. Если Провидение существует, творение несовершенно.
   Но зло и добро касаются только тебя, - как день и ночь, удовольствие и мука, смерть и рождение, которые имеют отношение к одному уголку пространства, к особой среде, к частному интересу. Так как одно лишь бесконечное вечно, то существует Бесконечность, - вот и все!
   Дьявол постепенно вытягивает все больше и больше свои длинные крылья; теперь они покрывают все пространство.

Антоний

   Больше ничего не видит. Силы его падают.
   Ужасный холод леденит меня до глубины души. Это превосходит меру страдания! Это - как смерть, которая глубже самой смерти. Я падаю в бездонный мрак. Он входит в меня. Сознание мое разрывается от этого растяжения небытия!

Дьявол

   Но вещи доходят до тебя только чрез посредство твоего духа. Как вогнутое зеркало он искажает предметы, и у тебя нет никакого мерила проверить его точность.
   Никогда не узнать тебе вселенной в полной ее величине; следовательно, ты не можешь составить себе представления о ее причине, возыметь правильное понятие о боге, ни даже сказать, что вселенная бесконечна, ибо сначала нужно познать Бесконечное!
   Форма, быть может, - заблуждение твоих чувств, Субстанция - воображение твоей мысли.
   Если только, коль скоро мир есть вечное течение вещей, видимость не есть, напротив, самое истинное, что существует, иллюзия - единственная реальность.
   Но уверен ли ты, что видишь? уверен ли ты даже в том, что живешь? Может быть, ничего нет!
   Дьявол схватил Антония и, держа его перед собой, смотрит на него, разинув пасть, готовый его пожрать.
   Поклонись же мне и прокляни призрак, который ты называешь богом!
   Антоний подымает глаза в последнем порыве надежды.
   Дьявол покидает его.
  

VII

  

Антоний

   приходит в себя, лежа навзничь на краю утеса. Небо начинает бледнеть.
   Что это - свет зари или лунный отблеск?
   Он пытается встать и снова падает; зубы его стучат.
   Однако я чувствую усталость... точно все кости у меня переломаны!
   Отчего?
   А! это дьявол! припоминаю; он даже повторял мне все то, что я слышал от старого Дидима о мыслях Ксенофана, Гераклита, Мелисса, Анаксагора о бесконечности, о творении, о невозможности познать что-либо!
   А я-то поверил, что могу соединиться с богом!
   С горьким смехом:
   О, безумие! безумие! Моя разве это вина? Молитва невыносима! Сердце мое затвердело, как камень! А когда-то оно преисполнено было любви!..
   По утрам на горизонте песок дымился, как пепел кадильницы; при закате солнца огненные цветы распускались на кресте, и среди ночи часто мне казалось, что все существа и предметы, объединенные общим молчанием, поклонялись со мной господу. О молитвенное очарование, блаженство экстаза, небесные дары! во что превратились вы!
   Вспоминается мне странствие мое с Аммоном в поисках уединенной местности для монастырей. Был последний вечер; и мы ускоряли шаг, напевая гимны, идя друг подле друга, не разговаривая. По мере того как опускалось солнце, тени наши, удлинялись, как два все выраставших обелиска, которые как бы шли перед нами. Обламывая наши посохи, мы тут и там втыкали кресты, чтобы отметить место кельи. Ночь надвигалась медленно; черные волны расползались по земле, а небо все еще было охвачено необозримым розовым сиянием.
   Ребенком я забавлялся, строя скиты из камешков. Мать, стоя около, смотрела на меня.
   Она, конечно, проклинала меня за мой уход и рвала на себе седые волосы. И ее труп остался лежать в хижине под тростниковой крышей, среди рушащихся стен. Гиена, фыркая, просовывает морду в дыру!.. Ужас! ужас!
   Рыдает
   Нет, Аммонария не могла ее покинуть!
   Где-то она теперь, Аммонария?
   Быть может, она в бане снимает с себя одежды одну за другой - сначала плащ, затем пояс, первую тунику, вторую, более легкую, все свои ожерелья; и пары киннамона окутывают ее нагое тело. Она ложится, наконец, на теплую мозаику. Волосы облекают ее бедра как черным руном, и, слегка задыхаясь в слишком жарком воздухе, она дышит, изогнув стан, выставив вперед груди. Ну вот!.. Восстает моя плоть! В моей тоске терзает меня еще похоть. Две муки зараз, - это слишком! Я не могу больше выносить самого себя!
   Он наклоняется и смотрит в пропасть.
   Упасть туда - значит разбиться насмерть. Нет ничего легче, как покатиться с левого бока; сделать всего одно движение! только одно.
   Тогда появляется

Старая женщина

   Антоний в ужасе вскакивает. Ему кажется, что он видит свою мать воскресшею.
   Но эта женщина гораздо старше и необычайно худа.
   Саван, завязанный вокруг головы, спадает с седыми ее волосами до самых ступней ее ног, тонких, как костыли Блеск зубов, цвета слоновой кости, оттеняет ее землистую кожу. Орбиты глаз полны мрака, и в глубине мерцают пламена, как лампады гробницы.
   Она говорит:
   Подойди. Кто тебя удерживает?

Антоний,

   запинаясь.
   Я боюсь совершить грех!

Она

   продолжает:
   Но ведь царь Саул убил себя! Разия, праведник, убил себя! Святая Пелагея Антиохийская убила себя! Доммина Алепская и две ее дочери, другие три святые, убили себя; и вспомни всех исповедников, которые бежали навстречу палачам в нетерпеливой жажде смерти. Дабы скорее насладиться ею, девы Милетские удушили себя шнурами. Философ Гегезий в Сиракузах так красноречиво проповедовал ее, что люди покидали лупанары и бежали в поля, чтобы повеситься. Римские патриции предают себя ей как разврату.

Антоний

   Да, эта страсть сильна! Много анахоретов поддаются ей.

Старуха

   Сотворишь деяние, равняющее тебя с богом, - подумай только! Он тебя создал, ты же возьмешь и разрушишь его дело - ты сам, своим мужеством, свободной волей! Наслаждение Герострата не превышало этого наслаждения. И затем твое тело достаточно издевалось над твоей душой, чтобы ты отомстил наконец! Страдать ты не будешь. Все быстро окончится. Чего ты боишься? большой черной дыры! Она ведь пуста, быть может?
   Антоний слушает, не отвечая, и с другой стороны появляется

Другая женщина,

   молодая и дивно прекрасная. Он принимает ее сначала за Аммонарию.
   Но она выше ростом, белокура - точно мед, очень полна, с румянами на щеках и розами на голове. Ее длинное платье, увешанное блестками, искрится металлическим светом; мясистые губы кажутся кровавыми, а тяжеловатые веки напоены такой истомой, что можно принять ее за слепую.
   Она шепчет:
   Живи же, наслаждайся! Соломон проповедует радость! Иди, куда влечет тебя сердце и вожделение очей!

Антоний

   Какую мне найти радость? сердце мое устало, очи мои помутились!

Она

   продолжает:
   Войди в Ракотисское предместье, толкни дверь, выкрашенную в голубое; и когда ты очутишься в атрии, где журчит фонтан, женщина встретит тебя - в белом шелковом пеплосе, вышитом золотом, с распущенными волосами, со смехом, подобным щелканью кроталов. Она искусна. В ласках ее ты вкусишь гордость посвящения и утоление потребности.
   Ты не знаешь также тревоги прелюбодеяний, свиданий украдкой, похищений, радости видеть нагою ту, кого уважал в одежде.
   Прижимал ли ты к груди своей девушку, любившую тебя? Вспоминаешь ли ты ее пренебрежение стыдом и угрызения совести, исчезавшие в потоке тихих слез?
   Ты можешь - ведь правда? - представить себе, как вы идете в лесу при свете луны? Вы сжимаете друг другу руки, и трепет пробегает по вашему телу; глаза ваши приближены и изливают друг в друга как бы духовные волны; сердце переполнено, оно разрывается. Какой сладостный вихрь, какое безмерное опьянение!..

Старуха

   Нет надобности испытывать наслаждения, чтобы почувствовать их горечь! Достаточно взглянуть на них издали - и отвращение охватит тебя. Ты, наверно, устал от однообразия все тех же действий, от течения дней, от уродства мира, от глупости солнца!

Антоний

   О, да! все, что оно освещает, не нравится мне!

Молодая

   Отшельник! отшельник! ты найдешь алмазы среди камней, источники под песком, усладу в случайностях, которые презираешь; и даже есть на земле уголки, такие прекрасные, что хочется прижать их к своему сердцу.

Старуха

   Каждый вечер, засыпая на ней, ты надеешься, что скоро она покроет тебя!

Молодая

   Однако ты веришь в воскресение плоти, то есть в перенесение жизни в вечность!
   Покуда она говорила, старуха еще более иссохла; и над ее черепом, совсем облысевшим, летучая мышь описывает в воздухе круги.
   Молодая стала еще полнее. Ее платье отливает разными цветами, ноздри дрожат, она маслянисто поводит глазами.

Первая

   говорит, раскрывая объятия:
   Приди: я утешение, отдых, забвение, вечная ясность!

Вторая,

   предлагая свои груди:
   Я - усыпительница, радость, жизнь, неиссякаемое счастье!
   Антоний поворачивается, чтобы бежать. Каждая кладет ему руку на плечо.
   Саван распахивается и обнажает скелет Смерти.
   Платье разрывается, и под ним видно все тело Сладострастия, с тонкой талией, огромным задом и длинными волнистыми, развевающимися волосами.
   Антоний стоит неподвижно между ними обеими, оглядывая их.

Смерть

   говорит ему:
   Сейчас или потом - не все ли равно! Ты принадлежишь мне, как солнца, народы, города, цари, горный снег, полевая трава. Я парю выше ястреба, мчусь быстрее газели, настигаю даже надежду, я победила самого сына божия!

Сладострастие

   Не противься: я всемогуща! леса оглашаются моими вздохами,

Другие авторы
  • Волконский Михаил Николаевич
  • Иммерман Карл
  • Замакойс Эдуардо
  • Шаляпин Федор Иванович
  • Зотов Рафаил Михайлович
  • Оленин Алексей Николаевич
  • Порецкий Александр Устинович
  • Ферри Габриель
  • Энгельгардт Александр Николаевич
  • Пергамент Август Георгиевич
  • Другие произведения
  • Пушкин Александр Сергеевич - Речь на открытие памятника Пушкину, сказанная после панихиды о нем Высокопреосвященным Макарием (Булгаковым)
  • Аверченко Аркадий Тимофеевич - Смешное в страшном
  • Ежов Николай Михайлович - Ежов Н. М.: Биографическая справка
  • Ходасевич Владислав Фелицианович - Державин
  • Осипович-Новодворский Андрей Осипович - Груздев А. И. Новодворский-Осипович
  • Богданович Ипполит Федорович - О смерти Автора Душеньки
  • Воровский Вацлав Вацлавович - Роспуск парламентов во внеевропейских странах
  • Словцов Петр Андреевич - Стихотворения
  • Серебрянский Андрей Порфирьевич - Серебрянский А. П.: Биографическая справка
  • Свенцицкий Валентин Павлович - К обществу
  • Категория: Книги | Добавил: Armush (25.11.2012)
    Просмотров: 281 | Рейтинг: 0.0/0
    Всего комментариев: 0
    Имя *:
    Email *:
    Код *:
    Форма входа