Главная » Книги

Флобер Гюстав - Искушение святого Антония, Страница 3

Флобер Гюстав - Искушение святого Антония


1 2 3 4 5 6 7

червоточина школ, подонки ада! Вот Маркион, синопский матрос, отлученный за кровосмешение; Карпократа изгнали как мага; Эций обокрал свою наложницу, Николай продавал жену, а Манес, называющий себя Буддою, а по имени Кубрик, был ободран заживо острием тростника, и его дубленая кожа болтается на вратах Ктесифона!

Антоний

   узнал Тертуллиана и бросается к нему.
   Учитель! ко мне! ко мне!

Тертуллиан,

   продолжая:
   Разбивайте иконы! скрывайте девиц под покрывалами! Молитесь, поститесь, плачьте, умерщвляйте плоть! Прочь философию! прочь книги! после Иисуса знание бесполезно!
   Все разбежались, и Антоний видит на месте Тертуллиана женщину, сидящую на каменной скамье.
   Она рыдает, прислонив голову к колонне: волосы ее распущены, тело, в длинной бурой симарре, поникло.
   Затем они оказываются рядом, вдали от толпы. Наступило молчание, необычайное спокойствие, как в лесу, когда ветер стихает и листья вдруг сразу перестают шевелиться.
   Женщина очень красива, хотя поблекла и бледна, как покойница. Они глядят друг на друга, и глаза их шлют взаимно как бы волны мыслей, тысячу старинных, смутных и глубоких воспоминаний. Наконец

Прискилла

   начинает говорить:
   Я находилась в последней комнате бань и задремала под уличный шум.
   Вдруг я услышала громкие голоса. Кричали: "Это маг! это Дьявол!" и толпа остановилась перед нашим домом, против Эскулапова храма. Я приподнялась на руках до высоты отдушины.
   В перистиле храма стоял человек с железным ошейником на шее. Он брал уголья с жаровни и проводил ими широкие полосы на груди, взывая "Иисус! Иисус!" Народ говорил: "Это не дозволено! побьем его камнями!" Но он продолжал. То было нечто неслыханное, восхитительное. Цветы, огромные как солнца, вращались перед моими глазами, и из пространств до меня доносились трепетания золотой арфы. Смерклось. Руки мои выпустили перекладины, тело ослабло, и когда он увел меня в свой дом...

Антоний

   Но о ком говоришь ты.

Прискилла

   Да о Монтане!

Антоний

   Монтан умер.

Прискилла

   Это неправда!

Голос

   Нет, не умер Монтан!
   Антоний оборачивается; рядом с ним, с другой стороны, на скамье сидит вторая женщина - белокурая и еще более бледная, с припухшими веками, словно она долго плакала. Не дожидаясь его вопроса, она говорит:

Максимилла

   Мы возвращались из Тарса по горам, когда на одном повороте дороги увидели под смоковницей человека.
   Он издали закричал: "Стойте!" и бросился к нам с бранью. Рабы сбежались. Он разразился смехом. Лошади вздыбились. Молоссы выли.
   Он стоял. Пот катился по его лицу. Плащ его хлопал от ветра.
   Называя нас по именам, он поносил суету наших деяний, позор наших тел, и он грозил кулаком, указывая на дромадеров, в негодовании на серебряные колокольчики, подвешенные у них под челюстью.
   Его ярость внушала мне ужас, и в то же время словно какое-то сладостное чувство меня убаюкивало, опьяняло.
   Сначала приблизились рабы. "Господин, - сказали они, - животные наши устали"; затем заговорили женщины: "Нам страшно", и рабы отошли. Затем дети подняли плач: "Мы голодны!" И, не дождавшись ответа, женщины исчезли.
   А он говорил. Я почувствовала кого-то возле меня. То был мой супруг; я внимала другому. Он полз между камней, крича: "Ты покидаешь меня?" и я ответила: "Да, отыди!", дабы последовать за Монтаном.

Антоний

   За евнухом!

Прискилла

   А! это тебя удивляет, грубый сердцем! Но ведь Магдалина, Иоанна, Марфа и Сусанна не делили ложа со Спасителем. Души способны с еще большей страстью обниматься, нежели тела. Дабы соблюсти непорочность Евстолии, епископ Леонтий изувечил себя, любя больше любовь свою, чем свою силу мужчины. Притом же, это не моя вика: некий дух понуждает меня; Сотас не мог меня излечить. А все-таки жесток он! Что нужды! Я - последняя из пророчиц, и после меня наступит конец света.

Максимилла

   Он осыпал меня подарками. Впрочем, ни одна и не любит его так, - и ни одна так не любима им!

Прискилла

   Ты лжешь! Меня он любит!

Максимилла

   Нет, меня!
   Дерутся.
   Между их плеч появляется голова негра.

Монтан

   в черном плаще с застежкой из двух костей человеческого скелета.
   Успокойтесь, мои голубицы! Мы неспособны к земному счастью, но наш союз дает нам, полноту духовную. За веком Отца - век Сына; и я предвещаю третий век - век Параклета. Его свет сошел на меня в те сорок ночей, когда небесный Иерусалим сиял на небе над моим домом в Пепузе.
   Ах, в какой тоске кричите вы, бичуемые ремнями! как ваше исстрадавшееся тело ищет пламенной моей ласки! как вы томитесь на моей груди неосуществленной любовью! Сила ее открыла вам миры, и вы можете ныне созерцать души вашими очами.
   Антоний делает жест изумления.

Тертуллиан,

   вновь появившийся возле Монтана
   Несомненно, раз у души есть тело, ибо что не имеет никакого тела, не существует.

Монтан

   Дабы сделать ее более тонкой, я установил всяческое умерщвление плоти, три поста в год и еженощные молитвы с закрытыми устами, - из опасения, чтобы дыхание, вырвавшись наружу, не замутило мысли. Надлежит воздерживаться от вторичных браков, а лучше вовсе от брака! Ангелы грешили с женами.

Архонтики

   во власяницах из конского волоса.
   Спаситель сказал: "Я пришел разрушить дело Женщины".

Татианиане

   в тростниковых власяницах.
   Она и есть древо зла! Одежды из шкур - наше тело.
   И, подвигаясь все в том же направлении, Антоний встречает

Валесиан,

   распростертых на земле с красными бляхами внизу живота под туникой.
   Они протягивают ему нож:
   Поступай как Ориген и как мы! Или ты боишься боли, трус? или любовь к своей плоти тебя удерживает, лицемер?
   И пока он смотрит, как они пререкаются, лежа на спине в лужах крови,

Каиниты

   с волосами, связанными гадюкой, проходят мимо него, голося у него над ухом:
   Слава Каину! слава Содому! слава Иуде!
   Каин создал племя сильных, Содом ужаснул землю своей карой, и через Иуду бог спас мир - Да, Иуда! без него нет смерти и нет искупления!
   Исчезают в дикой толпе.

Циркумцеллиане

   в волчьих шкурах, в терновых венцах и с железными палицами в руках. Они вопят:
   Давите плод! мутите источники! топите детей! грабьте богатого, который наслаждается счастьем, который много ест! бейте бедного, который завидует попоне осла, корму собаки, гнезду птицы и сокрушается, что другие не так несчастны, как он.
   Мы, святые, дабы ускорить конец света, отравляем, жжем, избиваем!
   Спасение лишь в муках. Мы предаем себя мукам. Мы сдираем клещами кожу со своих черепов, ложимся под плуг, бросаемся в жерла печей!
   Долой крещение! долой евхаристию! долой брак! проклятие всему!
   По всей базилике усугубляются безумства.
   Авдиане мечут стрелы в Дьявола; Коллиридиане подбрасывают к потолку синие покрывала; Аскиты простираются перед мехом; Маркиониты совершают крещение мертвеца елеем.
   Женщина рядом с Апеллесом в пояснение его слов показывает круглый хлеб в бутыли; другая, окруженная Сампсеянами, раздает, как просфору, пыль своих сандалий. На усыпанном розами ложе Маркосиан двое любовников обнимаются. Циркумцеллиане режут друг друга, Валесиане хрипят, Бардесан поет, Карпократ пляшет, Максимилла с Прискиллой громко стонут, а Каппадокийская лжепророчица, вся голая, облокотившись на льва и потрясая тремя факелами, орет Грозный Призыв.
   Колонны колеблются, как стволы дерев, амулеты на шеях ересиархов пересекаются огненными линиями, созвездия в часовнях движутся и стены расступаются под напором толпы, каждая голова которой - мятущаяся с ревом волна.
   Между тем из недр этого гула голосов при взрывах смеха раздается песнь, в которой снова слышится имя Иисуса.
   То - люди из простонародья; все они хлопают в ладоши в ритм пения. Посреди них

Арий

   в одежде дьякона.
   Безумцы, ратующие против меня, берутся истолковать бессмыслицу; чтобы посрамить их до конца, я сочинил песенки, такие забавные, что их знают наизусть на мельницах, в кабаках и в гаванях.
   Тысячу раз нет! Сын не совечен Отцу и не единосущ! Иначе не произнес бы он слов: "Отче, да минует меня чаша сия! - Что называете вы меня благим? Никто не благ, только один бог! - Иду к богу моему и богу вашему!" и других слов, свидетельствующих, что он сотворен. На то указывают и все его именования: агнец, пастырь, источник, мудрость, сын человеческий, пророк, путь благой, краеугольный камень!

Савелий

   А я утверждаю, что оба они - едины.

Арий

   Антиохийский собор постановил обратное.

Антоний

   Что же такое Слово?.. Кто был Иисус?

Валентиниане

   Он был супруг раскаявшейся Ахарамот!

Сифиане

   Он был Сим, сын Ноя!

Феодотиане

   Он был Мельхиседек!

Меринтиане

   Он был всего лишь человек!

Аполлинаристы

   Он принял его вид! он лишь изображал страдания.

Маркел Анкирский

   Он - проявление Отца!

Папа Каликст

   Отец и Сын - два образа единого бога!

Мефодий

   Он был сначала в Адаме, затем в человеке!

Керинф

   И он воскреснет!

Валентин

   Невозможнее тело его небесное!

Павел Самосатский

   Он стал богом лишь после крещения!

Гермоген

   Он живет на солнце!
   И все ересиархи окружают Антония, который плачет, закрыв лицо руками.

Иудей

   рыжебородый, с пятнами проказы на коже, подходит вплотную к нему и страшно усмехается:
   Его душа была душой Исава! Он страдал беллерофонтовой болезнью; а его мать, торговка благовониями, отдалась Пантеру, римскому солдату, на снопах маиса в вечер жатвы.

Антоний

   порывисто подымает голову, молча на них смотрит, затем идет прямо на них.
   Ученые, маги, епископы и дьяконы, люди и призраки, прочь! Прочь! Прочь! Все вы - обман!

Ересиархи

   Наши мученики больше мученики, чем твои, молитвы наши труднее, порывы любви возвышеннее и восторги столь же долги.

Антоний

   Но нет откровения! нет доказательств!
   Тогда все потрясают в воздухе свитками папируса, деревянными дощечками, кусками кожи, полосами тканей и толкают друг друга.

Керинфнане

   Вот евангелие от евреев!

Маркиониты

   Евангелие господа!

Маркосиане

   Евангелие Евы!

Энкратиты

   Евангелие Фомы!

Каиниты

   Евангелие Иуды!

Василид

   Трактат о присоединенной душе!

Манес

   Пророчество Баркуфа!
   Антоний отбивается, ускользает от них, - и он замечает в темном углу

Старых Ебионитов,

   иссохших, как мумия, с потухшим взором, с седыми бровями.
   Они говорят дрожащим голосом:
   Мы-то знали его, мы знали его, сына плотника Мы были его сверстниками, жили на той же улице. Его забавляло лепить из глины птичек, он не боялся порезаться инструментом, он помогал отцу своему в работе либо сматывал матери клубки крашеной шерсти. Потом он совершил путешествие в Египет, откуда принес с собой великие тайны. Мы были в Иерихоне, когда он повстречал пожирателя саранчи. Они разговаривали вполголоса, так что никто их не слышал. Но как раз с этого времени он прогремел в Галилее, и о нем пошли всякие россказни.
   Они повторяют, дрожа:
   Мы-то знали его! мы его знали!

Антоний

   Ах! рассказывайте, рассказывайте еще! Какое было у него лицо?

Тертуллиан

   Дикого и отталкивающего вида, ибо он был отягчен всеми грехами, всеми страданиями и уродствами мира.

Антоний

   О, нет! нет! Напротив, я представляю себе, что весь его облик был нечеловечески прекрасен.

Евсевий Кесарийский

   В Панеадесе, против старой лачуги, в заросли трав, есть каменное изваяние, воздвигнутое, как говорят, кровоточивой женой. Но время изъело ему лицо, и дожди повредили надпись.
   Из кучки Карпократиан выступает женщина.

Маркеллина

   Некогда я была диакониссой в Риме, в маленькой церкви, и там я показывала верным серебряные изображения святого Павла, Гомера, Пифагора и Иисуса Христа.
   У меня сохранилось только Христово.
   Она приоткрывает плащ.
   Хочешь видеть его?

Голос

   Он сам является, когда мы призываем его! Час настал! Иди!
   И Антоний чувствует у себя на плече грубую руку, которая тянет его за собой.
   Он поднимается по совсем темной лестнице и после ряда ступеней подходит к двери.
   Тогда ведущий его (может быть, то Иларион? - он не знает) говорит на ухо другому: "Грядет господь", - и их вводят в комнату с низким потолком, без обстановки.
   Прежде всего его поражает находящаяся прямо перед ним длинная куколка кровавого цвета с человеческой головой, испускающей лучи, и слово Кнуфис, написанное по-гречески вокруг нее. Она завершает ствол колонны, поставленной посреди пьедестала. На других стенах комнаты железные полированные медальоны изображают головы животных - быка, льва, орла, собаки и голову осла - вдобавок!
   Глиняные светильники, подвешенные под этими изображениями, мерцают колеблющимся светом. Сквозь дыру в стене Антоний видит луну, сверкающую вдали на волнах, и различает даже их мерное, тихое плескание и глухой шум корабля, трущегося днищем о камни мола.
   Мужчины на корточках, закрыв лица плащами, издают время от времени как бы сдавленный лай. Женщины дремлют, положив чело на руки, облокотившись на колени; они так закутаны покрывалом, что их можно принять за груду одежд вдоль стены. Возле них - полуобнаженные дети, сплошь покрытые насекомыми, с тупым видом глазеют на пламя светильников; и все пребывают в безделья: все ждут чего-то.
   Они вполголоса говорят о своих семьях либо сообщают друг другу средства от болезней. Многие собираются отплыть на рассвете, ибо гонения слишком усиливаются. Язычников обмануть, однако, нетрудно. "Они воображают, глупцы, что мы поклоняемся Кнуфис!"
   Но тут один из братьев, внезапно вдохновившись, становится перед колонной, где положен хлеб поверх корзины, наполненной укропом и кирказоном.
   Другие стали на свои места, образуя три параллельных ряда.

Вдохновленный

   развертывает свиток, испещренный цилиндрическими фигурами, потом начинает:
   На тьму сошел луч Слова, и раздался могучий крик, походивший на голос света.

Все

   отвечают, покачиваясь:
   Кирие элейсон!

Вдохновленный

   Человек затем был сотворен бесчестным богом Израиля с помощью сих:
   указывая на медальоны:
   Астофая, Орая, Саваофа, Адонаи, Элои, Яо!
   И он лежал в грязи, мерзостный, немощный, безобразный, бессмысленный.

Все

   жалобно:
   Кирие элейсон!

Вдохновленный

   Но София, сострадая, оживила ею частицей своей души.
   Тогда, узрев красоту человека, бог пришел в гнев. Он заточил его в своем царстве, запретив ему вкушать от древа познания.
   София же еще раз помогла ему. Она послала змия, который долгими уловками побудил его преступить сей закон ненависти.
   И человек, вкусив познания, постиг небесное.

Все

   громогласно:
   Кирие элейсон!

Вдохновленный

   Но Ябдалаоф, дабы отмстить, низверг человека в материю, и змия вместе с ним.

Все

   очень тихо:
   Кирие элейсон!
   Замыкают уста и замолкают.
   Запахи гавани смешиваются в теплом воздухе с чадом светильников. Их фитили, потрескивая, потухают: кружатся длинные москиты. И Антоний хрипит в тоске: он ощущает словно что-то чудовищное, колеблющееся вокруг него, ужас преступления, готового свершиться.
   Но

Вдохновленный,

   топая ногой, щелкая пальцами, качая головой, запевает в неистовом ритме при звуке кимвалов и пронзительной флейты:
   Приди! приди! приди! выходи из своей пещеры!
   Быстрый, что бежишь без ног, ловец, что берешь без рук!
   Извилистый, как реки, кругообразный, как солнце, черный с золотыми пятнами, как твердь, усеянная звездами, подобный извивам лозы и извилинам внутренностей!
   Нерожденный! поедающий землю! вечно юный! прозорливый! почитаемый в Эпидавре! Добрый к людям! Исцеливший царя Птолемея, воинов Моисея и Главка, Миносова сына!
   Приди! приди! приди! выходи из своей пещеры!

Все

   повторяют:
   Приди! приди! приди! выходи из своей пещеры!
   Однако ничто не показывается.
   Почему же? что с ним?
   И все совещаются, предлагают разные средства.
   Какой-то старик подает ком дерна. Тогда в корзине что-то вздымается. Зелень шевелится, цветы падают, - и появляется голова Пифона.
   Он медленно ползет по краю хлеба, подобно кольцу, вращающемуся вокруг неподвижного диска, потом развертывается, вытягивается; он огромен и не малого веса. Не давая ему касаться земли, мужчины поддерживают его грудью, женщины - головой, дети - ладонями; и его хвост, выходя сквозь отверстие стены, тянется бесконечно, до самого дна моря. Его кольца раздваиваются, заполняют комнату; они опоясывают Антония.

Верные,

   припадая губами к его коже, вырывают друг у друга хлеб, который он откусил.
   Это ты! это ты!
   Вознесенный сначала Моисеем, сокрушенный Езекией, восстановленный Мессией. Он испил тебя в водах крещения; но ты покинул его в Гефсиманском саду, и он почувствовал тогда всю свою слабость.
   Изогнутый на перекладинах креста, выше его главы, точа слюну на терновый его венец, ты созерцал его смерть, ибо ты - не Иисус, ты - само Слово! ты - Христос!
   Антоний лишается чувств от ужаса и падает перед своей хижиной на щепки, в которых тихо тлеет факел, выскользнувший у него из рук.
   От сотрясения глаза его раскрываются, и он видит Нил, извилистый и светлый в белизне луны, подобный огромной змее среди песков; таким образом, видения снова охватывают его, словно он и не покидал Офитов; они окружают его, зовут, везут поклажу, спускаются к гавани. Он отплывает с ними.
   Проходит неощутимое время.
   Потом над ним свод темницы. Решетки перед ним образуют черные линии на голубом фоне; рядом с ним по сторонам, в тени, плачут и молят люди, окруженные другими, которые их ободряют и утешают.
   Снаружи чувствуется гул толпы и блеск летнего дня.
   Пронзительные голоса предлагают арбузы, воду, напитки со льдом, сенники для сиденья. Время от времени разражаются рукоплесканиями. Он слышит шаги над своей головой.
   Вдруг раздался долгий рев, могучий и гулкий, как шум воды в акведуке.
   И он видит перед собой, за решеткой другой клетки, льва, который ходит взад и вперед; затем ряд сандалий, голых ног и пурпурную бахрому. Выше, симметричными ярусами, идут, расширяясь, венцы зрителей от самого нижнего, замыкающего арену, до самого верхнего, с прямыми шестами, поддерживающими гиацинтовый навес, натянутый в воздухе на веревках. Лестницы, радиусами сходящиеся к центру, прорезают на равных промежутках эти огромные каменные круги. Их скамьи скрыты сидящей толпой всадников, сенаторов, солдат, плебеев, весталок и куртизанок, в шерстяных капюшонах, шелковых манипулах, рыжеватых туниках, с драгоценными камнями, пучка ми перьев, связками ликторов; и все это, кишащее, кричащее, шумное и неистовое, оглушает его, как огромный кипящий котел. Посреди арены, на жертвеннике, курится сосуд с фимиамом.
   Итак, люди вокруг него - христиане, обреченные зверям. Мужчины - в красных плащах жрецов Сатурна, женщины - в повязках Цереры. Друзья делят между собой куски их одежд, их кольца. Чтобы проникнуть в тюрьму, говорят они, пришлось дать много, денег. Нужды нет! они останутся до конца.
   Среди утешающих Антоний замечает лысого человека в черной тунике, лицо которого он уже где-то видел; он говорит им о бренности мира и о блаженстве избранных. Антоний охвачен любовью. Он жаждет случая отдать жизнь за Спасителя, не ведая, является ли он сам одним из этих мучеников.
   Но, кроме длинноволосого фригийца, воздевшего руки, у всех печальный вид. Старик рыдает на скамье, юноша стоит, опустив голову, погруженный в грезы.

Старик

   отказался платить на углу перекрестка, перед статуей Минервы; и он смотрит на товарищей взглядом, в котором можно прочитать:
   Вы должны были бы придти мне на помощь! Общины добиваются иногда, чтобы оставили их в покое. Многие из вас приобрели даже подложные грамоты, свидетельствующие о жертвоприношении идолам.
   Он спрашивает:
   Ведь Петр Александрийский установил, как нужно поступать, когда изнеможешь от пыток?
   Про себя:
   Ах, тяжко это в мои годы! немощи так ослабили меня! И все-таки я мог бы еще протянуть до, будущей зимы!
   Воспоминание о своем садике умиляет его, и он смотрит в сторону жертвенника.

Юноша,

   который кулаками пытался нарушить празднество в честь Аполлона, бормочет:
   Ведь только от меня зависело бежать в горы!
   - Солдаты схватили бы тебя, -
   говорит один из братьев.
   - О! я бы поступил как Киприан - я бы отрекся; и в другой раз проявил бы больше мужества, уж наверное!
   Вслед за тем он думает о бесчисленных днях предстоявшей ему жизни, о всех тех радостях, которых не узнает, и он смотрит в сторону жертвенника.
   Но

Человек в черной тунике

   подбегает к нему:
   Какой позор! Как, ты, избранная жертва? Все эти женщины смотрят на тебя, подумай только! А потом бог творит же иной раз чудеса. Пионий заставил оцепенеть руки своих палачей, кровь Поликарпа погасила пламя его костра.
   Он оборачивается к старику.
   Отец, отец! ты должен наставить нас своею смертью. Оттягивая ее, ты не преминул бы совершить какой-либо дурной поступок, который погубил бы плод добрых дел. Могущество божие бесконечно. Быть может, твой пример обратит весь народ.
   А в клетке напротив львы безостановочно бродят взад и вперед, в непрерывном, быстром движении. Самый большой из них вдруг смотрит на Антония, рычит, и пар идет из его пасти.
   Женщины сбились в кучу около мужчин.

Утешитель

   ходит от одного к другому.
   Что сказали бы вы, что сказал бы ты, если бы тебя жгли железными полосами, если бы тебя четвертовали лошадьми, если бы твое тело, вымазанное медом, жалили насекомые! Ты же умрешь смертью охотника, захваченного врасплох в лесу.
   Антоний предпочел бы все это ужасным диким зверям; ему кажется, что он чувствует их зубы, их когти, слышит, как хрустят его кости в их челюстях.
   В темницу входит беллуарий; мученики дрожат. Один лишь фригиец, тот, что молился в стороне, остается бесстрастным. Он сжег три храма; и он идет вперед, воздев руки, с отверстыми устами, с головой, устремленной к небу, ничего не видя, как сомнамбула.

Утешитель

   взывает:
   Назад, назад! Дух Монтана может овладеть вами.

Все

   отступают, крича:
   Проклятие Монтанисту!
   Они ругают его, плюют в него, готовы его избить.
   Львы яростно прыгают, кусая один другому гривы. Народ вопит: "Зверей! зверей!"
   Мученики, разражаясь рыданиями, сжимают друг друга в объятиях. Им предлагают чашу наркотического вина. Они быстро передают ее из рук в руки.
   У двери клетки другой беллуарий ожидает сигнала. Она отворяется: лев выходит.
   Он пересекает арену наискосок большими шагами. Позади него один за другим появляются другие львы, потом медведь, три пантеры, леопарды Они разбредаются, как стадо по лугу.
   Раздается щелканье бича. Христиане колеблются, - и, чтобы покончить с этим, братья подталкивают их. Антоний закрывает глаза.
   Он открывает глаза, но тьма их заволакивает.
   Вскоре она рассеивается, и он различает сухую и бугристую равнину, какие бывают вокруг заброшенных каменоломен.
   Кое-где пучок кустарника торчит между плит на уровне земли, и белые фигуры, расплывчатее облаков, склонились над ними.
   Легкой поступью приближаются другие. Глаза блестят из разреза длинных покрывал. По небрежности походки и ароматам, веющим от них, Антоний узнает патрицианок. Есть тут и мужчины, но низшего сословия, ибо их лица одновременно и простоваты и грубы.

Одна из них,

   глубоко вздыхая:
   Ах, как хорошо дышать воздухом прохладной ночи среди гробниц! Меня так истомила нега ложа, дневной шум, давящий зной солнца!
   Служанка вынимает из холстяного мешка факел и зажигает его. Верные зажигают от него другие факелы и втыкают их на могилах.

Женщина,

   задыхаясь:
   Ах, наконец я здесь! Но что за скука быть женой идолопоклонника!

Другая

   Посещения темниц, беседы с братьями - все вызывает подозрения у наших мужей! И даже крестное знамение приходится нам творить втайне: они сочли бы его за магическое заклинание.

Третья

   У меня с мужем дня не обходилось без ссор; я не желала подчиняться посягательствам его на мое тело, и, чтобы отомстить, он возбудил преследование против меня как христианки.

Четвертая

   Помните, Люция, того молодого красавца, которого тащили за пятки, привязав к колеснице, как Гектора, от Эсквилинских ворот до Тибурских холмов, и кровь пятнала кустарник по обе стороны дороги! Я собрала с него капли. Вот она!
   Она вытаскивает из-за пазухи губку, всю почерневшую, осыпает ее поцелуями, затем бросается на плиты, восклицая:
   Ах! мой возлюбленный! мой возлюбленный!

Мужчина

   Сегодня ровно три года, как умерла Домитилла. Она была побита камнями в Прозерпининой роще. Я собрал ее кости, сверкавшие как светляки в траве. Ныне земля покрывает их!
   Он бросается на могилу.
   О, невеста моя! невеста моя!

И остальные

   по всей равнине:
   О, сестра моя! о, брат мой! о, дочь моя! о, моя мать!
   Они стоят на коленях, опустив голову на ладони, или лежат ничком, простирая руки, и грудь их готова разорваться от подавленных рыданий. Возведя очи к небу, они говорят:
   Буди милостив, боже, к его душе! к ее душе! Она томится в обители теней; благоволи даровать ей воскресение, дабы она радовалась твоим светом!
   Или, устремив взор на плиты, они шепчут:
   Покойся, не страдай! Тебе принесено вино, мясо!

Вдова

   Вот каша, приготовленная мною по его вкусу; в ней много яиц и двойная мера муки! Мы вместе будем есть ее, как прежде, не правда ли?
   Она пригубливает ее и вдруг начинает смеяться странно, безумно.
   Другие, как и она, откусывают кусок чего-нибудь, отпивают глоток.
   Они делятся друг с другом рассказами о своих мучениках; горе уже не знает пределов, возлияния умножаются. Глаза, мокрые от слез, устремлены друг на друга. Они бормочут в опьянении и отчаянии; мало-помалу их руки соприкасаются, губы соединяются, покрывала приоткрываются, и они падают друг другу в объятия на могилах, среди чаш и факелов.
   Небо начинает сереть. Туман увлажняет их одежды, и, словно не зная друг друга, они расходятся разными дорогами по равнине.
   Солнце сияет, трава стала выше, местность преобразилась.
   И Антоний отчетливо видит сквозь бамбуки лес колонн голубовато-серого цвета. То стволы дерев, растущие от одного ствола. От каждой из их ветвей спускаются другие ветви, уходящие в почву; и все это бесконечное множество горизонтальных и перпендикулярных линий напоминало бы леса чудовищной постройки, если бы кое-где не виднелись маленькие фиги с черноватой листвой, как у сикоморы.
   Он различает в их разветвлениях кисти желтых цветов, фиолетовые цвети и папоротники, похожие на птичьи перья.
   Под самыми нижними ветвями показываются тут и там рога бубала или блестящие глаза антилопы; выше сидят попугаи, порхают бабочки, ползают ящерицы, жужжат мухи; и в тишине слышится как бы биение глубокой жизни.
   При входе в лес на чем-то вроде костра видна странная фигура - человек, обмазанный коровьим навозом, совершенно голый, иссохший, как мумия; его суставы образуют узлы на конечностях костей, похожих на палки. К ушам подвязаны раковины, лицо очень длинное, ястребиный нос. Левая рука вытянута в воздухе, одеревенелая, твердая как кол; и он стоит там, не сходя с места, так давно, что птицы свили гнездо в его волосах.
   У четырех углов его костра пылают четыре огня. Солнце светит прямо в лицо. Он созерцает его, широко раскрыв глаза, и, не глядя на Антония, говорит:
   Брамин с берегов Нила, что окажешь ты?
   Со всех сторон сквозь промежутки бревен вырывается пламя, и

Гимнософист

   продолжает:
   Подобно носорогу я удалился в уединение. Я жил в дереве, что позади меня.
   Действительно, желобчатый ствол толстой смоковницы образует естественное углубление в рост человека.
   И я кормился цветами и плодами, столь строго соблюдая заповеди, что даже собаки не видели меня питающимся.
   Так как жизнь происходит от греха, грех - от желания, желание - от ощущения, ощущение - от соприкосновения, я избегал всякого действия, всякого соприкосновения, и, недвижимый, как надгробная стела, дыша через ноздря, сосредоточивая взгляд на своем носу и созерцая эфир в своем духе, мир в своем теле, луну в своем сердце, я помышлял о сущности великой Души, из коей непрерывно истекают, как искры пламени, начала жизни.
   Я постиг, наконец, верховную Душу во всех существах, все существа в верховной Душе, и мне удалось ввести в нее свою душу, в которую я ввел свои чувства.
   Я получаю знание прямо от неба, как птица Чатака, которая утоляет жажду только в струях дождя.
   И благодаря тому, что я познал все существующее, оно не существует больше.
   Для меня теперь нет надежды и нет тоски, нет счастья, нет добродетели, ни дня, ни ночи, ни тебя, ни меня - ничего совершенно.
   Ужасные лишения сделали меня могущественнее Сил. Сосредоточением мысли я могу убить сто царских сыновей, низринуть богов с престола, ниспровергнуть мир.
   Он произнес все это бесстрастным голосом.
   Листья вокруг свертываются. Крысы на земле разбегаются.
   Он медленно опускает глаза к пламени, которое вздымается выше, потом добавляет:
   Я почувствовал отвращение к форме, отвращение к восприятию, отвращение даже к самому знанию, ибо мысль не переживает преходящего явления, которое ее порождает, и ум - только видимость, как и все остальное.
   Все, что рождено, погибнет, все, что умерло, оживет; существа, ныне исчезнувшие, пребудут в еще не созданных утробах и вернутся на землю, чтобы в печали служить другим созданиям.
   Но так как я влачил бесконечное множество существований в обличье богов, людей и животных, я отказываюсь от странствия, я не желаю больше уставать! Я покидаю грязную гостиницу своего тела, грубо выстроенную из мяса, красную от крови, крытую отвратительной кожей, полную нечистот, и в награду себе я отхожу, наконец, ко сну в глубочайшие недра абсолютного, в Небытие.
   Пламя подымается до его груди, затем окутывает его. Голова его выступает как сквозь отверстие в стене. Его глаза по-прежнему широко открыты.

Антоний

   встает.
   Факел на земле поджег древесные щепки, и пламя опалило ему бороду.
   С криком Антоний топчет огонь, и когда остается лишь груда пепла, он произносит:
   Где же Иларион? Он только что был здесь.
   Я видел его!
   Э! нет, немыслимо, я ошибаюсь!
   Но почему?.. Моя хижина, эти камни, песок, пожалуй, не более реальны. Я схожу с ума. Надо успокоиться. Где я был? что произошло?
   А! гимнософист!.. Такая смерть обычна у индийских мудрецов. Каланос сжег себя в присутствии Александра; другой сделал то же во времена Августа. Какою ненавистью к жизни нужно обладать! Если только не гордость толкает их на это?.. Все равно, это - бесстрашие мучеников!.. Ну, а что до них, теперь я верю всему, что мне говорили о распущенности, которую они порождают.
   А раньше? Да, вспоминаю! толпа ересиархов... Какие крики! какие глаза! Но почему столько излишеств плоти и заблуждений духа?
   И всеми этими путями они думают достичь бога! Какое право я имею проклинать их, я, спотыкающийся на своем пути? Когда они исчезли, я был, быть может, уже ближе к истине. Все это крутилось, как в вихре; у меня не было времени ответить. Теперь мой ум словно расширился и просветился. Я спокоен. Я чувствую себя способным... Но что это? как будто я затушил огонь!
   Пламя порхает между скал, - и вот чей-то порывистый голос слышится далеко, в горах.
   Что это - лай гиены или рыдания заблудившегося путника?
   Антоний вслушивается. Пламя приближается. И он видит, что приближается женщина, плача и опираясь на плечо человека с седой бородой.
   Она покрыта пурпурной мантией в лохмотьях. Он - с обнаженной головой, как и она, в тунике того же цвета; в руках у него бронзовый сосуд, из которого подымается синий огонек.
   Антонию страшно - и хочется узнать, кто эта женщина

Чужеземец (Симон)

   Это - девушка, бедное дитя, которое я вожу повсюду с собой.
   Он поднимает бронзовый сосуд.
   Антоний рассматривает ее при свете колеблющегося пламени.
   У нее на лице следы укусов, во всю длину рук рубцы ударов; растрепанные волосы запутались в прорехах ее рубища; глаза кажутся нечувствительными к свету.

Симон

   Иногда она остается так подолгу, не говорит, не ест; потом пробуждается - и изрекает удивительные вещи.

Антоний

   Правда?

Симон

   Эннойя! Эннойя! Эннойя! рассказывай, что ты знаешь!
   Она ворочает зрачками, так бы просыпаясь ото сна, медленно проводит пальцами по бровям и говорит скорбным голосом.

Елена (Эннойя)

   У меня в памяти страна изумрудного цвета. Единственное дерево заполняет ее всю.
   Антоний трепещет.
   В каждом ряду его широких ветвей держится в воздухе чета Духов. Сучья переплетаются вокруг них, как вены тела, и они созерцают круговращение вечной жизни, от корней, погруженных в тень, до вершины, превышающей солнце. Я, на вт

Другие авторы
  • Сомов Орест Михайлович
  • Кузьмин Борис Аркадьевич
  • Немирович-Данченко Василий Иванович
  • Богданович Ипполит Федорович
  • Вязигин Андрей Сергеевич
  • Радлова Анна Дмитриевна
  • Загуляева Юлия Михайловна
  • Москвин П.
  • Раевский Николай Алексеевич
  • Раевский Дмитрий Васильевич
  • Другие произведения
  • Надсон Семен Яковлевич - Переводы, выполненные совместно с М. А. Российским
  • Тургенев Иван Сергеевич - Дым
  • Штакеншнейдер Елена Андреевна - Т. Г. Шевченко на литературном чтении в Пассаже
  • Дорошевич Влас Михайлович - Сахалин (Каторга)
  • Измайлов Александр Алексеевич - Закат ересиарха (ум. В. В. Розанов)
  • Мамин-Сибиряк Дмитрий Наркисович - Автобиографическая записка
  • Чернышевский Николай Гаврилович - Апология сумасшедшего
  • Короленко Владимир Галактионович - Голоса отрезвления
  • Плеханов Георгий Валентинович - В ожидании первого мая
  • Гримм Вильгельм Карл, Якоб - Сапог из буйволовой кожи
  • Категория: Книги | Добавил: Armush (25.11.2012)
    Просмотров: 309 | Рейтинг: 0.0/0
    Всего комментариев: 0
    Имя *:
    Email *:
    Код *:
    Форма входа