Главная » Книги

Чичерин Борис Николаевич - История политических учений. Часть третья. Новое время (продолжение), Страница 3

Чичерин Борис Николаевич - История политических учений. Часть третья. Новое время (продолжение)


1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23

напрасно старались начертать образ правления, пригодный для всего человечества. То, что приходится одному народу, не приходится другому. Народы различаются своим характером, своим общественным устройством, пространством территории, на которой они живут; сообразно с этим должны изменяться и политические их учреждения*.
   ______________________
   * Fergusson. Institutes of Moral Philosophy. Part VII. Ch. 3. Sect. 6.
   ______________________
   Итак, несмотря на то что политика указывает не то, что есть, а то, что должно быть, она окончательно сводится к фактическим условиям, к разнообразию частных отношений. Отправившись от начала совершенства, Фергюсон остается при теории Монтескье, также как он в нравственном своем учении остался при системе, доброжелательства. В "Опыте истории гражданского общества" он говорит, что после Монтескье трудно сказать что-нибудь новое о человеческих делах: надобно ограничиться подробностями и замечаниями. В дополнение к учению французского публициста об образах правления Фергюсон прибавляет только, что в действительности между различными формами существуют незаметные переходы и что даже формы, по-видимому, самые крайние, каковы демократия и деспотизм, способны переходить друг в друга*. В "Установлениях нравственной философии" он приводит вопрос о наилучшем образе правления при данных обстоятельствах к четырем главным случаям. 1) Народ совершенно добродетельный, у которого классы не различаются случайными признаками рождения и богатства, живущий притом на небольшом пространстве, может управляться сам собою. Фергюсон признает, однако, что подобное предположение немыслимо, ибо совершенно добродетельных народов не существует на свете. 2) Народы, у которых добродетели перемешиваются с пороками и в разных степенях существуют случайные разделения, могут быть способны к различным образам правления, смотря по обстоятельствам: к демократии, если добродетельные значительно преобладают над порочными и притом в обществе нет резкого различия классов и пространство государства не велико; к аристократии или к смешанной республике, если при небольшой территории один класс значительно преобладает над другим; наконец, к смешанной монархии, если с последним признаком соединяется довольно обширный объем государства. 3) Народ, у которого тщеславие и самолюбие перевешивают добродетельные наклонности и среди которого установлены бесчисленные различия без всякого стремления к равенству, не может сам собою управляться, ему необходима монархия, источник чести. 4) Наконец, народ совершенно порочный, без всякого чувства чести и без наследственных различий, пригоден только к деспотизму. Но такое предположение, так же как и первое, немыслимо, ибо и совершенно порочных народов нет на земле. Поэтому деспотизм как постоянное учреждение не может быть оправдан. Абсолютный деспотизм представляет высшую степень развращения, всякое приближение к нему, когда оно не вызвано необходимостью, есть захват власти и народное бедствие**.
   ______________________
   * Fergusson. An Essay on the History of Civil Society. Part I. Sect 10.
   ** Fergusson. Institutes of Moral Philosophy. Part VII. Ch. 3. Sect. 6.
   ______________________
   Эти мысли Фергюсона - не что иное, как приведение теории Монтескье к некоторым определенным рубрикам, причем автор отправляется не от исследования фактов, а от воображаемых гипотез, из которых выводится отношение образов правления к различному состоянию обществ. Отсюда Фергюсон выводит как общее правило, что учреждения должны применяться к обстоятельствам и что там, где нельзя изменить народный характер и жизненные условия, безумно думать о перемене образа правления. Поэтому везде, где дела идут довольно удовлетворительно, надобно опасаться перемен*. Замечание, без сомнения, весьма справедливое.
   ______________________
   * Fergusson. Institutes of Moral Philosophy. Part VII. Ch. 3. Sect. 8. Concl.
   ______________________
   На этом, однако, он не останавливается. Начало совершенства, которое лежит в основании его системы, приводит его к понятию о прогрессивном ходе человечества. Самые нравы и обстоятельства изменяются и притом к лучшему. Это движение может быть ускорено или задержано, но оно лежит в природе человека. Чтобы воспользоваться им как следует, чтобы дать ему надлежащее направление, необходимо знать, что лучше для человеческого рода, к чему он идет и чего надобно желать. С этой точки зрения, говорит Фергюсон, не стремясь к невозможному совершенству, какое предполагают утописты, можно, однако, достигнуть некоторых прочных выводов. Вообще, можно сказать, что учреждения, охраняющие человеческие права, побуждающие граждан к деятельности и распределяющие почести по заслугам, сохраняют и развивают добродетель в народе. Напротив, учреждения, отнимающие права у подданных и подчиняющие их произволу и насилию, развивают деспотизм и дерзость в сильных, низость и раболепство в подчиненных. Величайшее благо, которое может доставить мудрый, состоит в водворении справедливых учреждений*. В позднейшем сочинении Фергюсон прямо выставляет смешанные формы как наиболее желательные для всякого народа, мудро стремящегося к достижению порядка и свободы**, что в сущности опять не что иное, как повторение взгляда Монтескье.
   ______________________
   * Ibid.
   ** Fergusson. Principles of Moral and Political Science. Part II. Ch. 7. Sect. 11. P. 498.
   ______________________
   С точки зрения постепенного совершенствования человечества Фергюсон написал свой "Опыт истории гражданского общества". В этом сочинении нет ни основательных и всесторонних исследований, ни глубокой и систематически проведенной мысли; но в нем рассеяно множество метких замечаний и особенно ясно раскрывается потребность нравственных начал для охранения свободы. Поэтому оно заслуживает внимания.
   Фергюсон совершенно отвергает так называемое состояние природы, или первобытного одиночества. В его глазах, это не что иное, как вымысел, не имеющий основания в фактах. Природа человека раскрывается в его истории. В общежитии проявляется действие тех способностей, которые в одиночестве остаются без употребления. Самое развитие лица определяется его отношением к целому. Поэтому предметом наблюдения должны быть не единицы, а общества. Здесь только человек вполне является человеком. То, что называется искусством, не что иное, как сама человеческая природа. Человек сам создатель своих судеб. В силу прирожденного ему стремления к совершенству он постоянно хочет улучшать свое положение, и медленно, шаг за шагом, подвигается вперед. Поэтому когда он развивается и с помощью искусства улучшает свою жизнь, нельзя сказать, что он покидает естественное свое состояние. Напротив, он к нему приближается, следуя своим природным наклонностям и употребляя данные ему природою способности. Естественное состояние человека есть состояние совершенствования*.
   ______________________
   * Fergusson. An Essay on the History of Civil Society. Part I. Sect. 1.
   ______________________
   Прилагая свой разум к улучшению своего быта, человек не создает, однако, ничего нового, он пользуется только данным природою материалом. Он не изменяет и своего собственного естества, но остается таким же, каким он был первоначально. На самой первой ступени, на которой мы находим человечество, в том состоянии дикости, где неизвестны еще ни собственность, ни общественное подчинение, люди имеют уже те самые наклонности и страсти, какие встречаются и у образованных народов. Здесь господствует уже чувство равенства, основание правды, - начало, которое не должно забываться даже при самом неравномерном распределении общественных преимуществ, ибо из него истекает независимость характера; оно делает человека равнодушным к чужим милостям; оно воздерживает его от нарушения чужих прав и открывает сердце его чувствам доброжелательства и великодушия. У диких народов источником чести служат не внешние отличия, а высшие способности, прежде всего мужество. В первобытных обществах мы находим даже естественные зачатки будущих политических учреждений: уважение к советам стариков представляет начало сената; превосходство храбрейшего, за которым остальные следуют на войне, является зародышем исполнительной власти; наконец, в важных случаях собирается вся община, которая составляет неустроенное еще народное собрание. Если бы Ликургу снова приходилось вводить свое законодательство, он нашел бы дикие народы приготовленными самою природою к восприятию его учреждений. Но ему предстояла бы еще весьма обширная задача: научить одних повелевать, а других повиноваться; установить дисциплину; развить в гражданах умение владеть собою и воздерживать свои страсти; наконец, внушить им равнодушие к удовольствиям. Недостаток этих качеств делает то, что дикие народы не могут соперничать с образованными*.
   ______________________
   * Ibid. Part II. Sect. 2.
   ______________________
   Из этого состояния народы выходят вследствие установления собственности. Когда человек не довольствуется уже настоящим, а начинает заботиться о будущем и в виду этого усиливает свою работу, он естественно хочет обеспечить себе и своим детям плоды своих трудов. Отсюда начало собственности, из которой развивается неравенство состояний, а затем и зачатки подчинения. Таков быт варварских народов. Наследственность имущества влечет за собою возвышение одних родов над другими. Вместе с тем развитие личных интересов ослабляет общественную связь и ведет к потребности более крепкой власти. Последняя естественно сосредоточивается на лице, возвышающемся над другими своею породою и богатством; оно делается постоянным предводителем племени. Таково начало монархического правления. Однако различие состояний не довольно еще значительно для установления настоящей, законной монархии. Начальник далеко еще не господин; он сдерживается дружинниками, всегда готовыми защищать себя силою. В варварских обществах сила, со всеми своими качествами и недостатками, составляет господствующий элемент. Она проявляется и во внутренних распрях, и в беспрерывных внешних войнах. Варварское племя не что иное, как шайка разбойников, для которой грабеж составляет любимое занятие. В этом заключается, однако, и первый повод к установлению деспотизма. При расширении владений военачальник с своею дружиною может силою подчинить себе народ, и тогда он не знает предела своему произволу*.
   ______________________
   * Fergusson. An Essay on the History of Civil Society. Part II. Sect. 3.
   ______________________
   Таким образом, у диких и варварских племен мы находим зачатки общественных учреждений, но у них нет еще настоящей системы законов и организованного правительства. То и другое возникает вследствие медленного развития гражданственности. Общество в своем совершенствовании идет не от предначертанного плана, не по указаниям разума, а следуя инстинктивным стремлениям, которые незаметно и постепенно изменяют нравы и быт. Этот закон приложим и к образованным народам, тем более к диким, у которых инстинкты имеют гораздо более силы. Поэтому не следует принимать на веру рассказы, приписывающие политические учреждения народов известным законодателям. Учреждения возникают из состояния и гения народа, а не из предположений отдельных лиц*.
   ______________________
   * Ibid. Part III. Sect. 2.
   ______________________
   Первым поводом к водворению гражданского порядка служат внутренние распри. Когда варварский народ вследствие долгих войн обеспечил себя извне и установил прочные отношения к соседям, внимание его обращается на внутренние дела. Различие интересов между членами общества ведет к тому, что одни стараются возвыситься за счет других. Возникают партии, и возгорается борьба между свободою и властью. Результатом этой борьбы является наконец известное гражданское устройство, которое может быть различно, смотря по обстоятельствам и по состоянию народа. Главную роль играют здесь взаимные отношения классов, на которые разделяется общество. Князь и его приверженцы, аристократия, духовенство, низшие состояния - все это различные общественные элементы, из которых каждый имеет свой особый интерес и каждый тянет на свою сторону, стараясь получить перевес над остальными. Из соединения и разделения этих интересов, из взаимных их сделок и, наконец, из преобладания одного над другими возникает тот или другой образ правления. От этого же зависит и существование политической свободы в государстве. Свобода держится противоположностью интересов, а не совокупным их стремлением к общей пользе. Достаточно, чтобы граждане, отдельными лицами или в сословных группах, стояли каждый за свое право, воздерживая захваты других. В свободных государствах лучшие законы вытекают не из общего плана, а из борьбы различных направлений, они выражают собою ту сделку, которая установляется наконец соглашением партий*.
   ______________________
   * Ibid.
   ______________________
   При такой противоположности стремлений есть, однако, и некоторые общие цели, которые должны соединять около себя всех граждан, ибо без этого общество распадется на части. Таковы защита отечества, установление правосудия, внутреннее благосостояние государства. Отдельные народы имеют и свои любимые цели, которые они преследуют преимущественно перед другими: есть народы воинственные, есть народы торговые. Но обыкновенно все это цели внешние, побуждением служит здесь тот или другой интерес. Редко народы полагают себе задачи, имея в виду какие-нибудь нравственные результаты и действительное усовершенствование человеческой жизни, а между тем именно от этого зависит сила государства*.
   ______________________
   * Ibid. Sect. 3.
   ______________________
   Фергюсон перебирает отдельные цели политики: прежде всего он обращает внимание на меры, касающиеся умножения народонаселения и богатства. Следуя Адаму Смиту, он замечает, что здесь государственный человек должен главным образом иметь в виду устранение зла. Свобода и безопасность - лучшие условия народного богатства, когда они существуют, остальное делается само собою. Но отнюдь не следует считать материальные блага главною основою народного счастья. Исключительное преследование этой цели может привести народ к полному развращению и таким образом подорвать самый источник его могущества. Так же опасна и исключительно воинственная политика. Она требует сосредоточенной власти, усиливает военное сословие в ущерб гражданскому быту, наконец, расширяя границы государства, пролагает путь деспотизму*.
   ______________________
   * Ibid. Sect. 4.
   ______________________
   Высшею целью политики должно быть гражданское благоустройство и прежде всего установление правосудия, которое состоит в охранении свободы и прав каждого. Свобода охраняется двояким путем: взаимною любовью граждан или уздою закона. В первом случае устраняются самые побуждения к нарушению чужих прав, во втором полагаются преграды захватам. Первый способ имелся в виду, по-видимому, только в Спарте 36. Здесь законы о собственности не давали простора развитию личных интересов, которые служат главным побуждением к неправде. Все государственное устройство имело единственною целью развитие в гражданах добродетели. Другие народы извлекают свободу из иного источника: они довольствуются положением преград злоупотреблениям власти. Такой порядок остается единственным прибежищем права везде, где люди получили страсть к богатству и к почестям. Здесь равновесие интересов становится охраною свободы и закон является буквально договором между различными партиями и классами, на которые разделяется общество. Политическое устройство может, впрочем, быть различное, смотря по характеру общественных элементов. В чистой демократии нет нужды в особенных сдержках, ибо народ сам охраняет свои права. Но правление народных собраний сопряжено с значительными невыгодами. Является потребность в сенате, в исполнительной власти; при несколько значительной территории нужно представительство, а с тем вместе возникает противоположность интересов управляющих и управляемых, следовательно, и необходимость гарантий. Еще более нужны гарантии там, где правит аристократия или монарх. Справедливость законов в смешанных правлениях зависит от той степени уважения, которую может приобрести себе каждый отдельный интерес. Наилучшее устройство то, в котором все интересы имеют участие в верховной власти, уравновешивая друг друга. Вследствие этого Рим и Англия, с смешанными правлениями, из которых одно склонялось к демократии, а другое к монархии, явились величайшими законодателями между народами. Не должно, однако, думать, что охранение свободы заключается единственно в хартиях, ограничивающих власть правителей. Права охраняются только духом народным; каждый интерес настолько уважается, насколько он способен сам постоять за себя*.
   ______________________
   * Fergusson. An Essay on the History of Civil Society. Part III. Sect. 6.
   ______________________
   В этих мыслях Фергюсона, из которых есть много весьма верных, нельзя не заметить двоякого направления: с одной стороны, он ищет ограждения свободы в равновесии интересов, с другой стороны, идеалом представляется ему устройство совершенно другого рода, в котором личные интересы уступают общественному. Первое есть развитие точки зрения Монтескье, второе есть уже выход из частных начал к общему. Эта противоположность выступает далее в еще более ясной форме.
   Коснувшись истории искусств и литературы, Фергюсон ставит вопрос: какое влияние на политические нравы народов имеют успехи гражданственности и просвещения? Адам Смит указал на разделение труда как на главную пружину промышленного развития обществ; Фергюсон прилагает это начало и к политической жизни. Развитие гражданственности само собою ведет к разделению занятий, а вследствие того к усовершенствованию каждой отдельной отрасли. Но здесь это оружие обоюдоострое: государственная жизнь требует общих взглядов и способностей, а они суживаются при развитии специальностей. Вследствие этого с усовершенствованием механизма исчезает тот дух, который его поддерживал. Вместо государственных людей и воинов являются чиновники, управляющие делами из-за контор, бюрократический формализм заменяет живое чувство общественного долга. В особенности вредно действует разделение военного и гражданского поприща. Граждане, отвыкшие от оружия, теряют способность сами отстаивать свои права, а в воинах рождается наклонность подчинить себе то, что они должны защищать. Если разделение механических ремесел ведет к усовершенствованию каждого, то разделение искусств, потребных гражданину и государственному человеку, искусств войны и гражданской жизни, влечет за собою разложение человеческого характера и падение тех самых отраслей, которые имеется в виду усовершенствовать. Через это народ лишается качеств, всего более необходимых для его защиты, и окончательно предается в жертву деспотизму*.
   ______________________
   * Ibid. Part IV. Sect. 1; Part V. Sect. 3-4.
   ______________________
   С другой стороны, самая безопасность, которая установляется усовершенствованными гражданскими учреждениями, расслабляет народные нравы. Каждый, чувствуя себя спокойным и независимым под охраною закона, предается частным своим занятиям и погружается в личные интересы, забывая об общественном деле. Грубые нравы, при всех своих невыгодах, поддерживают в людях мужественный дух - источник всех гражданских доблестей; напротив, нравы образованного народа, устраняя злоупотребления силы, делают народ изнеженным. В образованных обществах изнеженность возводится даже на степень главной добродетели гражданина; соблюдение порядка представляется высшею целью политической жизни, и граждане нередко отказываются от защиты своих прав, потому что опасаются всякого волнения. Таким образом, учреждения могут быть свободны, а народ, ими пользующийся, может сделаться недостойным свободы и неспособным ее поддержать. Но такой общественный быт сам себя подрывает. Общество, в котором все классы погружены в свои частные занятия, удовольствия и выгоды, без внимания к общему благу, неизбежно подпадает под владычество деспота*.
   ______________________
   * Ibid. Part IV. Sect 3, 4; Part V. Sect. 3, 5.
   ______________________
   К этому присоединяются причины развращения, проистекающие от умножения материальных средств, от богатства и роскоши. Сама по себе роскошь не есть зло, но она становится злом, когда она делается главною целью человеческих стремлений и ставится выше духовных интересов. Поддаваясь соблазну богатства, граждане начинают ценить не столько достоинства и заслуги людей, сколько внешние преимущества. Деньги становятся главным признаком, по которому различаются классы. Если это стремление к материальным благам соединяется с любовью к покою, с равнодушием к общественному делу, то можно сказать, что дух народный пал; здесь можно видеть следы разложения. Особенно это состояние опасно для высших классов: как скоро их покидает любовь к общему делу, так они лишаются всякого побуждения к серьезной деятельности; им остается только страсть к пустым забавам. Вследствие самых выгод своего положения они становятся отребъем того общества, которого они некогда были украшением*.
   ______________________
   * Fergusson. An Essay on the History of Civil Society. Part VI. Sect. 2 - 4.
   ______________________
   Такое расслабление народного духа, особенно при расширении территории, неудержимо влечет народ к деспотизму; деспотизм же, в свою очередь, еще более отнимает у граждан всякую самостоятельность и всякую энергию, а потому еще быстрее ведет государство к падению. Даже наилучший князь тем самым, что он доставляет подданным внешнее спокойствие, отнимает у них те мужественные добродетели, которые одни в состоянии упрочить настоящую гражданственность. Но, истощая народные силы, деспотизм подрывает и свои собственные основы. Обедневший народ поневоле возвращается к прежней простоте жизни, а с тем вместе возрождается в нем прежнее мужество и является возможность нового гражданского развития*.
   ______________________
   * Ibid. Sect. 5-6.
   ______________________
   Из всего этого ясно, заключает Фергюсон, что народы развращаются и падают вследствие пренебрежения добродетели, которая одна может дать жизненность учреждениям*. Это происходит не в силу неизбежного закона или неизменных недостатков человеческой природы, а по собственной нашей вине. Дух народный падает, когда граждане более уважают внешние блага, нежели добродетель**. Люди, которые хотят быть свободными, должны всегда быть готовы стоять за свои права и сами нести все тяжести управления, жертвуя общему делу своим спокойствием и личными наслаждениями. Свобода вытекает не из тех или других учреждений, а из твердой решимости свободных людей, которые не только воздвигают границы произволу, но и сами постоянно стоят на страже, охраняя установленные ими законы от нарушения со стороны власти***.
   ______________________
   * Ibid. Sect. 6.
   ** Ibid. Part V. Sect. 4.
   *** Ibid. Part VI. Sect. 5.
   ______________________
   Итак, в результате выходит, что для водворения и охранения свободы недостаточно одного равновесия интересов: нужны нравственные силы, нужен общий дух, охраняющий установленный порядок, нужна, наконец, готовность приносить в жертву личные интересы общественным. Этими выводами Фергюсон возвышается уже над точкою зрения Монтескье: индивидуальное начало подчиняется у него началу общественному, и отношения частных элементов заменяются господством общего духа. Но у него нет еще последовательного проведения этих взглядов; в собственном сознании он стоит еще на одинаковой почве с своими предшественниками. Отсюда множество встречающихся у него противоречий. Мы увидим далее, что к тем же выводам иными путями пришли другие мыслители XVIII века.
   Фергюсон был последним философом шотландской школы, который держался еще пути, проложенного Хатчесоном. Дальнейшее развитие шотландской философии шло уже в ином направлении. Скептицизм Юма, о котором будет речь ниже, породил реакцию против теории Локка. Но эти позднейшие учения не касаются нашего предмета.
  

4. Гельвеций и Гольбах

   Между тем как шотландская школа развивала нравственную сторону учения Локка, основанную на внутреннем чувстве, французские философы, отправляясь односторонним образом от внешнего чувства, скоро дошли до чистого материализма и поставили в основание всех нравственных и гражданских отношений один личный интерес. Это был индивидуализм, доведённый до крайних своих последствий. И здесь, однако, немногие имели смелость идти в этом направлении до конца. Мыслители XVIII века не знали еще того цинического равнодушия к нравственным требованиям человека, которое проявляется иногда в наше время под влиянием одностороннего реализма. Они не отвергали совершенно нравственных начал, но старались доказать, что они могут быть выведены из материалистических посылок. Конечно, это можно было сделать только в ущерб логике; но зато, с другой стороны, самая эта непоследовательность давала философии XVIII века возможность сильнее действовать на умы. Вопрос о свободе не связывался с отрицанием того, что дает цену самой свободе. Поэтому материализмом, несмотря на всю его несостоятельность, могли увлекаться даже истинные друзья человечества.
   Одним из первых писателей, выступивших в этом направлении, был Гельвеций. В сочинении "Об Уме" ("De l'Esprit"), изданном в 1758 г., он высказал прямо и открыто, что вся человеческая деятельность имеет источником эгоизм. Эта книга возбудила, разумеется, громкие протесты. Впоследствии Гельвеций в посмертном сочинении "О Человеке" ("De l'Homme, de ses facultes intellectuelles et de son education". Londres, 1773) старался доказать согласие этого начала с требованиями нравственности и общественной пользы. Но это повело лишь к тому, что внутренняя несообразность системы сделалась еще очевиднее.
   Гельвеций объявляет себя последователем Локка, но о внутреннем чувстве у него нет и речи. Так же как предшественник его Кондильяк, главный основатель этой отрасли сенсуализма, он производит все человеческое познание от одних внешних чувств. И память и самое суждение являются у него только повторением физического ощущения. По теории Локка, все действия нашего ума ограничиваются усмотрением сходства и различия предметов, а это именно то, что дается нам первоначально внешним чувством и что потом повторяется внутри нас. Даже когда мы судим об отвлеченных понятиях, мы, в сущности, сравниваем только свойства и отношения внешних предметов, ибо сами по себе отвлеченные понятия не имеют никакого значения: это не более как знаки, с помощью которых мы обращаем наше внимание на те или другие стороны физических явлений. Поэтому и тут мы можем определить сходство и различие признаков единственно на основании того, что мы ощущали прежде посредством внешнего чувства. Следовательно, суждение, в сущности, не что иное, как выражение двух ощущений, настоящих или сохраненных в памяти. Таким образом, все человеческое познание приводится к внешнему впечатлению*.
   ______________________
   * Helvetius. De l'Esprit. Disc. 1. Ch. 1; Idem. De l'Homme. Sect. II. Ch. 4-5.
   ______________________
   Против этого представляется естественное возражение, что животные, одаренные такими же физическими чувствами, как и человек, далеко уступают ему в умственных способностях. Гельвеций объясняет это различием телесного строения. Если обезьяны, говорит он, не так развиты, как люди, то это происходит оттого, что немногие из них силою равняются человеку; что они питаются одними плодами, следовательно, имеют менее нужд, а потому менее изобретательности; что жизнь их короче; что общества их бегут от диких зверей и людей; что, наконец, они, как дети, находятся в беспрерывном движении, а потому не испытывают скуки, которая составляет главную пружину человеческого совершенствования. Оттого у них физические чувства и память остаются бесплодными способностями*.
   ______________________
   * Helvetius. De l'Esprit. Disc. 1. Ch. 1. Not.a.
   ______________________
   Можно возразить далее, что и между людьми, по этой системе, превосходство должно бы быть на стороне тех, у кого более совершенны внешние чувства. Но Гельвеций утверждает, что по природе внешние чувства у всех людей почти одинаковы, ибо при одной и той же постановке предметов все одинаково чувствуют их сходство и различие. Каждый имеет настолько способностей, насколько нужно, чтобы понять высшие истины и достигнуть полнейшего развития. Вся разница между людьми заключается в том, что одни обращают внимание на такие вещи, которые ускользают от внимания других, а это в свою очередь зависит не от внутреннего строения человека, а от внешних обстоятельств, от случая и воспитания. Гельвеций приписывает случаю все открытия гения. Воспитанию же он дает такое значение, что, по его мнению, законодатель может сообщить людям какие угодно нравы и понятия. Все дело в том, чтобы соединить с известными действиями известные побуждения. Человек является, таким образом, чистою доскою, страдательным существом, из которого случай, обстоятельства и чужая воля могут делать то или другое*. Внутренняя свобода человека, разумеется, отрицается. Следуя Локку, Гельвеций признает одну свободу внешнюю, т.е. независимость от внешнего принуждения. Говорить же о свободе воли, т.е. о свободе что-нибудь хотеть или не хотеть, по его мнению, совершенная бессмыслица. Это значит утверждать, что можно что-нибудь хотеть без мотивов, или что может быть действие без причины**.
   ______________________
   * Ibid. Disc. 3. Ch. 1-4.
   ** Ibid. Disc. 1. Ch. 4.
   ______________________
   Главным побуждением воли, источником всей деятельности человека, даже самого познания через возбуждение внимания, является опять физическое чувство. Человек ищет удовольствия и избегает страдания, в этом состоит его личный интерес, и к этому все приводится. Другого побуждения, кроме любви к себе и стремления к счастью, у него нет и быть не может. Гельвеций отвергает нравственное чувство, признаваемое английскими философами. По его мнению, это один из тех метафизических предметов, о которых никогда не следует упоминать в философском сочинении. "Я могу, - говорит он, - составить себе понятие о своих пяти чувствах и об их органах, но, признаюсь, я имею такое же понятие о нравственном чувстве, как о нравственном слоне или замке"*. В подтверждение своих взглядов Гельвеций постоянно ссылается на опыт, который, как он говорит, один может служить основанием нравственности, так же как и физики. Но у него, как вообще у философов XVIII столетия, опыт состоит не в беспристрастном и всестороннем наблюдении фактов, а в произвольном подведении их под одностороннюю теорию. Нет, конечно, ничего легче, как привести множество случаев, где люди действуют под влиянием личного интереса; вопрос состоит в том, всегда ли это так, или люди движутся иногда и бескорыстными побуждениями? Держась своей системы, Гельвеций, не обинуясь, объясняет все из эгоизма. Так, например, он признает, что есть немногие люди, которые в своих поступках руководятся любовью к истине и к добру; он высоко ставит этих людей, но источником этого чувства он считает просвещенную гордость**. Гордость же, по его понятиям, есть искусственная страсть, под которою скрывается желание общественного уважения, а последнее, в свою очередь, становится целью для людей единственно ввиду тех выгод, которые они получают от общества***. Иного мотива быть не может, ибо человеку так же невозможно любить добро для добра, как и зло для зла****.
   ______________________
   * Helvetius. De l'Homme. Sect. V. Ch. 3.
   ** Helvetius. De l'Esprit. Disc. II. Ch. 3, 5.
   *** Ibid. Disc. III. Ch. 13.
   **** Ibid. Disc. II. Ch. 5.
   ______________________
   Развивая последовательно свой взгляд, Гельвеций самый личный интерес приводит к единому источнику - к чувственным наслаждениям, которые, по его мнению, одни суть действительные наслаждения. Все остальное желательно только в виду этого. Так, люди стремятся к почестям и славе единственно в надежде обрести этим путем физические удовольствия, вследствие чего честолюбие исчезает там, где оно не достаточно награждено*. Самую дружбу Гельвеций объясняет теми материальными благами, которые можно получить от друзей**. Таким образом, физическое чувство становится источником всех страстей и всей деятельности человека. Непонятно только, почему Гельвеций восторгается людьми, "для которых уважение - все, а жизнь ничего не значит" и "которые, как Сократ, скорее подвергаются смерти, нежели прибегнут к постыдным мольбам о сохранении жизни"***. Это одна из тех несообразностей, в которые невольно впадают люди, увлекающиеся односторонними началами.
   ______________________
   * Ibid. Disc. III. Ch. 11.
   ** Ibid. Ch. 14.
   *** Ibid. Ch. 16.
   ______________________
   Внутреннее противоречие этой системы открывается всего яснее из учения Гельвеция о добродетели. По его теории, единственное мерило как честности, так и ума есть приносимая польза. Мы считаем честным и умным человеком того, от кого мы получаем выгоду. Это начало прилагается как к отдельным лицам, так и к кружкам и, наконец, к целым народам. Честностью, справедливостью, добродетелью общество называет то, что приносит ему пользу. Таким образом, добродетель не что иное, как желание общего блага, и наоборот, порок есть то, что вредит обществу. На этом основании Гельвеций делает общественную пользу мерилом всех человеческих поступков. Вся задача законодательства заключается в том, чтобы заставить граждан действовать сообразно с этим началом, которому, говорит Гельвеций, "надобно приносить в жертву все свои чувства, даже чувство человеколюбия"*.
   ______________________
   * Ibid. Disc. II. Ch. 6.
   ______________________
   Не трудно видеть, что вся эта теория основана на смешении личного начала с общественным. В основание полагается первое, а выводы делаются из последнего. Между тем сам Гельвеций сознается, что частная добродетель, принося пользу небольшому количеству людей, мало ценится обществом, которое, напротив, высоко ставит таланты, хотя и соединенные с пороками, ибо таланты приносят ему огромные выгоды*. Отсюда, казалось бы, следовало вывести, что польза и добродетель - две разные вещи, но Гельвеций весьма далек от подобного заключения. Всего менее понятно, почему человек должен сообразовать свои действия с общественною пользою и даже жертвовать ей всеми своими чувствами, тогда как личное удовольствие всегда составляет единственную цель его действий. Если бы даже Гельвеций доказал, чего он не сделал, что личная польза всегда связана с общею, то и в этом случае первая как коренное начало должна быть мерилом последней, а никак не наоборот. "Надобно сказать, к стыду нашего века, - говорит Гельвеций, - что сановник почти всегда несправедливостям обязан названиями доброго друга, доброго родственника и добродетельного человека, которые дает ему общество"**. Почему же к стыду, если люди в своих суждениях всегда руководятся личным интересом? Приступая к своему исследованию, Гельвеций объявляет, что он хочет основать опытную нравственность, отвергая всякие метафизические теории, а между тем незаметно для него самого метафизическая теория беспрерывно вторгается в его суждения. Отсюда происходит требование, чтобы человек соображал все свои действия с общественною пользою, - требование, которое идет совершенно наперекор положенным им началам и заимствовано из совсем другой области воззрений.
   ______________________
   * Ibid.
   ** Ibid. Disc. П. Ch.5.
   ______________________
   С помощью этого скачка Гельвецию легко приложить свои начала к общественной жизни и к государственному устройству. Вся политическая мудрость, в его глазах, заключается в умении направлять человеческие страсти к общественной пользе. Сами по себе страсти не должны считаться злом. Напротив, они составляют единственную пружину человеческой деятельности. Бесстрастие, говорит Гельвеций, порождает тупость, страстный человек всегда выше других. Сильным страстям человечество обязано всеми великими делами. Поэтому законодатель должен не воздерживать, а возбуждать их, наблюдая только, чтобы они были направлены к общей выгоде*.
   ______________________
   * Ibid. Disc. III. Ch. 5 и след.
   ______________________
   В этом отношении Гельвеций приписывает законодателю всемогущее влияние на общество. Поэтому вопросы о государственном устройстве имеют для него первенствующее значение. Различие народов, говорит он, проистекает не от природных свойств, не от физических условий, а прежде всего от образов правления. Гений правительства образует гений народа*. В доказательство этого положения он противопоставляет деспотическое правление свободному и указывает на совершенно различное действие, которое имеют то и другое на нравы и на характер подчиненных им народов.
   ______________________
   * Ibid. Disc. III. Ch. 16, 27-30.
   ______________________
   По мнению Гельвеция, всякий человек желает быть деспотом, ибо это лучшее средство заставить других служить своим удовольствиям. В позднейшем своем сочинении "О Человеке" он утверждает даже, что во всяком образе правления стремление к власти составляет единственное побуждение людей - мысль, которую мы видели уже у Гоббса и которую впоследствии усвоил себе Филанджиери. Гельвеций осуждает Монтескье за то, что он различным политическим формам приписывал различные движущие начала. Источник деятельности везде один - человеческая страсть, т.е. желание власти как средства для получения удовольствия. Разнообразие является только в приложении, и тут различные образы правления действуют совершенно различно на человеческую душу. В неограниченной монархии стремление к власти развивает в подданных желание угодить воле деспота, следовательно, здесь побуждением служит не общее благо, а личная выгода. То же имеет место и в аристократии, где владычествующее сословие является деспотом. Поэтому и здесь развитие добродетели невозможно. Напротив, там, где власть принадлежит всему народу, естественно имеется в виду польза всех; тут всякий гражданин старается угодить народу, служа общим целям. Таким образом, в демократии личное благо теснейшим образом связывается с общим интересом, а это и составляет единственное побуждение к добродетели*. Но деспотизм влечет за собою и свое наказание, он пагубен не только для подчиненного ему народа, но и для самого деспота. Последний подвергается постоянной опасности как со стороны притесняемых, так и со стороны войска, на которое он принужден опираться. Уничтожая страсти, искореняя в народе всякое побуждение к добродетели, произвольная власть губит, наконец, самое государство, которое не в состоянии противостоять натиску более сильных и свободных соседей. Поэтому деспотические державы быстро падают, тогда как государства, в которых каждый гражданин связывает свой личный интерес с общественным, достигают высшей степени могущества и славы**.
   ______________________
   * Helvetius. De l'Homme. Sect. IV. Ch. 11.
   ** Helvetius. De 1'Esprit. Disc. III. Ch. 17 и след.
   ______________________
   Для развития добродетели мало, однако, одной свободы; необходимо, кроме того, чтобы государство было бедно. В богатых странах опять-таки личные интересы слишком преобладают над общественными. Тут слишком много потребностей и соблазнов, люди легко удовлетворяют своим прихотям иным путем, нежели общественными заслугами. Напротив, в бедных республиках царствует добродетель, довольствующаяся немногим. Там все граждане стремятся служить обществу, чтобы приобрести почести, которые одни могут доставить излишек как награду за гражданскую доблесть. Поэтому богатые государства естественно подвергаются деспотизму, тогда как в бедных сохраняется свобода*.
   ______________________
   * Ibid. Ch. 23-24.
   ______________________
   В сочинении "О Человеке" Гельвеций подробнее развивает эту мысль, стараясь доказать, что истинное счастье заключается в умеренности желаний. С этою целью он различает удовольствия чувственные (plaisirs des sens) и удовольствия предвидения (plaisirs de prevoyance), которые заключаются в мысли о будущих наслаждениях и в приобретении средств для их достижения. Первые сильнее, но не продолжительны; вторые же доставляют человеку гораздо более постоянное счастье. Чувственные удовольствия одинаковы у богатых и у бедных, ибо наслаждение заключается здесь в удовлетворении физических потребностей, которые у всех людей почти одинаковы. Удовольствия же предвидения гораздо сильнее у бедных, которые работают в то время, как они не удовлетворяют своим нуждам, между тем как богатый испытывает в эти промежутки самое невыносимое чувство - скуку*. Отсюда ясно, что умеренное состояние совершенно достаточно для человеческого счастья, а это может доставить гражданам хорошее законодательство, установив более правильное распределение имущества, и обеспечив каждому известную собственность. Этим достигается высшая цель гражданских законов - уравнительное распределение счастья между людьми**.
   ______________________
   * Helvetius. De l'Homme. Sect. VIII. Ch. 1-2.
   ** Ibid. Ch. 3-5.
   ______________________
   Очевидно, что Гельвеций отрекается здесь от мыслей, высказанных в сочинении "Об Уме", где он утверждал, что единственные истинные удовольствия и страдания - физические, а удовольствия надежды составляют только средства к достижению первых, а потому вполне от них зависят*. Он отступился и от первоначального положения, что сила страстей составляет главное условие человеческой деятельности. К этому привело его логическое развитие собственных его начал. В самом деле, там, где каждый стремится к личному наслаждению, не обращая внимания на других, там во всей своей резкости является противоположность богатых и бедных, а с тем вместе установляется крайне неравномерное распределение физических благ между людьми. Доставить счастье всем возможно, только умеряя удовольствия одних в пользу других. Но тогда нельзя уже выставлять стремление к наибольшему количеству физических наслаждений как единственную пружину человеческой деятельности. Необходимо проповедовать умеренность, а это противоречит первоначальной точке отправления. Мы видим здесь диалектический процесс, обличающий внутреннюю несостоятельность самого начала: последовательно развиваясь, оно наконец само себя отрицает.
   ______________________
   * Helvetius. De 1'Esprit. Disc.III. Ch. 14.
   ______________________
   С этой точки зрения Гельвеций смотрит на умножение богатства как на главную причину водворения деспотизма, отсюда он выводит и общий закон исторического развития человечества. У первобытных народов, у которых мало потребностей, законы немногочисленны и всегда справедливы, ибо они установляются с общего согласия и ограничиваются тем, что полезно для всех. Предводители выбираются здесь только для войны и имеют мало власти. С течением времени вследствие прирожденного человеку честолюбия эти начальники стараются, одн

Другие авторы
  • Кущевский Иван Афанасьевич
  • Корш Федор Евгеньевич
  • Бальмонт Константин Дмитриевич
  • Хаггард Генри Райдер
  • Чурилин Тихон Васильевич
  • Волков Алексей Гаврилович
  • Чернявский Николай Андреевич
  • Франковский Адриан Антонович
  • Лишин Григорий Андреевич
  • Котляревский Иван Петрович
  • Другие произведения
  • Романов Пантелеймон Сергеевич - У парома
  • Федоров Николай Федорович - Сверхчеловечество Ницше было лишь завершением...
  • Романов Пантелеймон Сергеевич - Тяжелые вещи
  • Розанов Василий Васильевич - Как смотрит государство на университет?
  • Романов Пантелеймон Сергеевич - Московские скачки
  • Амфитеатров Александр Валентинович - Зеленые святки
  • Воровский Вацлав Вацлавович - Переименования
  • Бестужев-Марлинский Александр Александрович - Роман в семи письмах
  • Гиляровский Владимир Алексеевич - Репортажи
  • Маурин Евгений Иванович - Шах королеве
  • Категория: Книги | Добавил: Armush (25.11.2012)
    Просмотров: 332 | Рейтинг: 0.0/0
    Всего комментариев: 0
    Имя *:
    Email *:
    Код *:
    Форма входа