Главная » Книги

Чичерин Борис Николаевич - История политических учений. Часть третья. Новое время (продолжение), Страница 16

Чичерин Борис Николаевич - История политических учений. Часть третья. Новое время (продолжение)


1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23

ама, которая составляет одну из существенных его заслуг на юридическом поприще. Если у него не было философского взгляда, если он, вообще, неспособен был понимать внутренний скысл какого бы то ни было начала, то у него нередко является значительная тонкость в усмотрении слабых сторон, преимущественно в практическом приложении чужих систем. Это относится в особенности к первому периоду его деятельности, когда он не увлекался еще односторонними демократическими тенденциями. В эту пору он был весьма далек от индивидуализма. Стоя на средней, утилитарной почве, он направлял свою критику как против консервативных мнений, так и против либеральных, в том виде, как они являлись у французских мыслителей XVIII века. Согласно с требованиями своей теории, он самую свободу измерял пользою, ею приносимою, отвергая ее как самостоятельное начало. "Мало слов, которые были бы так пагубны, как слово свобода и его производные, - говорит Бентам. - Когда оно не синоним каприза и догматизма, оно представляет собою понятие о хорошем правительстве, и если бы мир был так счастлив, что это понятие заступило бы в общественном мнении то место, которое похитило в нем это создание умозрения, называемое свободою, народы избегли бы тех безумств и преступлений, которые осквернили и задержали ход политических преобразований. Обычное определение свободы, что она состоит в праве делать все, что не запрещено законами, показывает, с какою небрежностью употребляются слова в обыкновенных речах и сочинениях. Ибо если законы дурны, тогда что становится с свободою? А если они хороши, то к чему она служит? Выражение хорошие законы имеет определенный и понятный смысл; они ведут к явно полезной цели, с помощью очевидно приличных средств. Но когда госпожа Ролан вздумала установить различие между свободою и своеволием, она могла ласкать ухо гармоническими словами, но она ничего не говорила разуму"*.
   ______________________
   * Bentham. Deontology. II. Ch. l.
   ______________________
   Мы видели, что Бентам отвергал и понятие о правах, иначе как в смысле законных постановлений, ограждающих человеческую деятельность. Слово естественное или прирожденное право, по его мнению, чисто метафорическое. Естественны в человеке свойства и способности; право же есть установленная законом гарантия, охраняющая действие этих свойств и способностей. Поэтому нельзя не видеть полного извращения всех понятий в поставлении естественного права выше положительных законов, как делают даже консервативные писатели. Это значит дать оружие в руки всем революционерам. Нет ни одного государства в мире, которое могло бы держаться единые сутки, если бы всякий в своей совести считал себя вправе не повиноваться законам, которые, по его понятиям, не согласны с естественным правом. "В этом противозаконном смысле, - говорит Бентам, - слово право является величайшим врагом разума и самым страшным разрушителем правительств. Невозможно рассуждать с фанатиками, вооруженными естественным правом, которое каждый понимает по-своему и прилагает, как ему заблагорассудится, из которого он не может ничего уступить, ничего откинуть, которое столь же непреложно, как и непонятно, которое в его глазах священно как догмат и от которого он не может отклониться без преступления. Вместо того чтобы обсуждать законы по их последствиям, вместо того чтобы определить, хороши они или дурны, эти фанатики рассматривают их в отношении к этому мнимому естественному праву, т.е. они заменяют суждения опыта всеми химерами своего воображения"*.
   ______________________
   * Bentham. Principles de legislation. Ch. XIII, 10.
   ______________________
   С этой точки зрения Бентам в своих "Анархических софизмах" подверг обстоятельному разбору "Объявление о правах человека и гражданина", изданное французским Учредительным собранием 1789 года. Он хотел доказать, "что эти естественные, неотчуждаемые и священные права никогда не существовали, что эти права, которые должны служить руководством для законодательной и исполнительной власти, могут только сбить их с толку, что они несовместны с сохранением какой бы то ни было конституции и что граждане, требуя их, просили бы только анархии"*.
   ______________________
   * Bentham. Sophismes anarchiques. Preamb (изд. Дюмона).
   ______________________
   Последуем за его критикою.
   Статья 1. Все люди рождаются и остаются свободными и равными в правах. Общественные различия могут быть основаны единственно на общей пользе. Все это ложно, говорит Бентам. Люди, напротив, рождаются и долго остаются в состоянии полной зависимости. Ребенок может жить только чужою помощью и долго нуждается в управлении. Даже о взрослых нельзя утверждать, что они остаются свободными. Это можно говорить только о диких, а не о тех, которые живут в государственном порядке и подчиняются законам. Несправедливо и то, что эти люди остаются равными в правах. Ученик не имеет одинаковых прав с хозяином, сын с отцом, жена с мужем, солдат с офицером. Тут же говорится, что общественные различия могут быть основаны единственно на общей пользе; но если есть различия, то равенство не существует. Законодатели в одном и том же параграфе с одной стороны уничтожают всякое различие, с другой стороны восстановляют то, что они разрушили.
   Статья 2. Цель всякого политического союза заключается в охранении естественных и неотчуждаемых прав человека. Эти права суть свобода, собственность, безопасность и сопротивление притеснению. Здесь господствует полнейшая путаница понятий. Естественных прав, в смысле прав, предшествующих правительствам и законам, вовсе нет, ибо где нет законов, там нет ни прав, ни обязанностей. Столь же неверно понятие о правах неотчуждаемых, т.е. ненарушимых, ибо от законодательства зависит как установление, так и изменение прав. Считать какие бы то ни было права неотчуждаемыми - признак не только невежества, но и крайней самоуверенности. Это значит провозгласить себя непогрешимым и связать волю потомства, придавши своим законам характер вечности. Всякий, кто посягает на них, объявляется врагом человечества. Столь же неверно предположение, что правительства произошли вследствие добровольного соединения людей. В действительности мы не видим ничего подобного. Все правительства, которых происхождение нам известно, установились силою и упрочились привычкою. Самая фикция договора ни к чему не служит: она только вводит умы в заблуждение и отдаляет их от настоящего предмета исследования. Что за дело, как возникло правительство? Это самое пустое препирательство. Каково бы ни было его происхождение, существенный вопрос состоит в том, хорошо или дурно оно управляет? Наконец, если мы возьмем права, исчисленные в статье, то нам представится следующая дилемма: или они безграничны, и тогда это полнейшая анархия, или они ограничиваются законами, и тогда их нельзя считать неотчуждаемыми.
   Статья 3. Источник верховной власти лежит в народе. Никакое тело, никакое лицо не может пользоваться властью, которая бы положительно от него не проистекала. Если это означает, что власть может существовать лишь там, где народ хочет повиноваться, то это пошлая и пустая истина. Но если это значит, что всякая власть должна быть основана на народном выборе, то этим отрицается правомерность всякого другого правительства, кроме демократического. Подобное положение не что иное, как орудие революции.
   Статья 4. Свобода состоит в возможности делать все, что не вредит другим, поэтому пользование естественными правами человека ограничивается только обеспечением тех же прав другим членам общества. Эти границы могут быть определены только законом. Здесь 1) неверно определение свободы, ибо свобода делать зло есть тоже свобода. Принявши это определение, никогда нельзя знать, в чем заключается свобода, ибо все может быть вредно для других. В силу этого начала судья не вправе наказать преступника, потому что наказание вредит последнему; положение крайне нелепое, но вытекающее из посылки. 2) В этой статье выставляется как безусловное правило то, что может составлять только конечную цель законодательства. 3) Тут говорится о границах права, тогда как в предыдущих статьях права были объявлены безграничными и неприкосновенными.
   Статья 5. Закон может запретить только действия, вредные обществу. Не дозволяется препятствовать тому, что не запрещено законом, и принуждать кого-нибудь делать то, что законом не предписано. Это - чисто анархическое правило, которое способно служить только орудием возмущений, ибо если закон не имеет права запретить известное действие, а между тем его запрещает, то подобный закон недействителен, и тогда сопротивление становится обязанностью, а повиновение преступлением против отечества. Следовало сказать, что закон должен бы воспрещать только действия, вредные обществу; тогда правило имело бы смысл. Законодательство, которое держалось бы этого начала, можно считать совершенным. Но неужели же надобно объявлять недействительными все существующие законодательства потому, что они несовершенны?
   Статья 6. Закон есть выражение общей воли. Все граждане имеют право лично или через представителей участвовать в составлении оного. Он должен быть одинаков для всех и когда он защищает, и когда он наказывает. Все граждане, будучи равны в его глазах, имеют равный доступ к общественным чинам, местам и должностям сообразно с своею способностью и без всякого иного различия, кроме добродетели и талантов. Эта статья представляет хаос предложений, не имеющих общей связи. Заимствованное у Руссо определение закона как выражение общей воли явно ложно, ибо в самых демократических государствах право голоса далеко не простирается не только на всех граждан без исключения, но и на большинство их. Этим правилом уничтожаются все существующие правительства: во всех государствах в мире законы объявляются недействительными, если все граждане без исключения не участвовали в составлении их. Кроме того, здесь проповедуется всеобщее равенство, не допускающее изъятий, между тем как изъятия нередко требуются общим благом. Вообще, можно полагать, что это увлекающее слово равенство несовместно с началом общей пользы.
   Этих примеров достаточно, чтобы характеризовать критику Бентама и отношение его к началам, выработанным французскою философиею XVIII века. Многое здесь, без сомнения, чрезвычайно метко. Нельзя не сказать, однако, во-первых, что Бентам придал "Объявлению прав" значение положительного законодательного памятника, тогда как Учредительное собрание имело в виду высказать лишь руководящие начала законодательства. Можно только согласиться, что попытка превратить философские начала в законодательные постановления сама по себе основана на ложной мысли, а потому должна вести к совершенно неисполнимым требованиям на практике. Во-вторых, самая критика, как и можно было ожидать, грешит односторонностью. Начало права отрицается во имя начала пользы. Между тем в этом отрицании лежит глубокое противоречие, которое подрывает в самом корне выводы Бентама. Внимание к пользе человека тогда только получает истинное значение, когда человек рассматривается как разумно-нравственное существо, одаренное свободою и имеющее права. Совершенно справедливо, что права человека не составляют неизменного и непреложного кодекса, который стоит выше положительных законов и с которым должны сообразоваться все законодательства в мире. В этом отношении критика Бентама вполне основательна: практические последствия этого взгляда указаны им с поразительною ясностью. В действительности права подчиняются закону, а не закон правам. Но несомненно, с другой стороны, что свобода составляет одно из существенных определений самой природы человека. Поэтому она не создается, а признается законом. Заключенное сначала в тесной сфере, это признание с развитием законодательства получает большую ширину, до тех пор пока оно достигает наконец пределов, установляемых требованиями человеческой природы и общественного блага. А с свободою связаны и права, из нее истекающие. Человек рождается не только с способностями, как говорит Бентам, но и с правоспособностью, хотя последняя опять же не является цельною системою готовых отношений, но получает свое развитие в общественной жизни в зависимости от других элементов человеческого естества. С отрицанием начала права отнимается у человека высшее достоинство его природы, и он прямо приравнивается к скоту. "Если животные, которые мы называем низшими,- спрашивает Бентам, - не имеют никакого права на наше сочувствие, то на чем же основаны права нашей собственной породы?"* Но если так, то почему же не позволено убить человека, когда это для нас и выгодно и безопасно, так же как мы убиваем быка на жаркое? Недостаток философского смысла, которым вообще страдает Бентам, и здесь выказывается вполне. Несмотря на меткость критики в практическом отношении, можно сказать, что самое существо вопроса вовсе им не затронуто.
   ______________________
   * Bentham. Deontology. I. Ch. l.
   ______________________
   В отрывке, изданном с его рукописи*, Бентам подвергает обстоятельной критике и приложение равенства к собственности. Мы видели, что это был последний и крайний вывод из начал индивидуализма. "Объявление прав", говорит Бентам, провозгласило всех людей равными в правах. Из этого выводят, что они должны быть равны и в отношении к имуществу и что поэтому все возникшие в этой области различия должны быть уничтожены. Но подобная система привела бы к уничтожению как безопасности, так и богатства. Ни один человек при таком порядке не может быть ни единой минуты уверен, что он будет пользоваться своим приобретением, а потому никто не даст себе труда улучшать свое состояние работою. Все станут жить со дня на день. Вследствие этого сумма народного богатства должна уменьшаться не только временно, но постоянно. С какой бы стороны мы ни стали рассматривать систему всеобщего уравнения, мы увидим, что она ведет к этому неизбежно. При равном распределении имуществ средняя цифра, приходящаяся на каждого, будет весьма невысока. Для Англии, например, можно определить ее в 20 фунтов дохода или в 600 фунтов капитала. Следовательно, все вещи, которые своею ценностью превосходят эту сумму, должны быть изъяты из обращения; это чисто потерянное богатство. Сюда относятся, например, большие дома, дорогая мебель, лошади, кроме самых обыкновенных рабочих, значительные библиотеки и собрания; сюда же относятся все капиталы, необходимые для улучшения более или менее обширных производств, также запасные деньги, которые откладываются, например, при браке для поддержания могущих родиться детей, наконец, цена работы всех тех, которые трудятся для удовлетворения потребностей роскоши. С этим вместе уничтожаются и средства для народной защиты, ибо увеличение податей при таком положении немыслимо. Между тем бедные ничего не выиграют от такого переворота. Правда, настоящие рабочие превратятся в собственников, но им надобно обстроиться, обзавестись хозяйством; откуда же возьмут они для этого средства? и кто станет строить для другого, когда у него есть своя земля? кто станет даже строить для себя, когда все, что он воздвигнет, может снова быть пущено в раздел? Притом все это предполагает рабочих, преданных труду, бережливых и способных противостоять всем искушениям. Если и теперь это редко встречается, то что же будет, когда труд и бережливость сделаются чистым безумием? Потеряют же не только богатые, но и все те, которые своими способностями и трудом в состоянии заработать высшую против общего уровня плату, не говоря о всеобщем уменьшении богатства в стране.
   ______________________
   * Bentham. Principles of the Civ. Code. Appendix: of the Levelling System. Works. I.
   ______________________
   Защитники означенной системы, продолжает Бентам, скажут, что эти возражения касаются только крайних последствий равенства, между тем как можно держаться благоразумной середины, уничтожив только излишки богатства и бедности. Но дело в том, что здесь нет возможности остановиться, ибо самое начало не допускает изъятия. Равенство в прошедшем не удовлетворяет требованию; нужно равенство настоящее, следовательно, постоянно новые переделы. Произвольная остановка на полпути не увеличит безопасности для имущих и не уменьшит требований неимущих. Всякий, кто не получил своей доли, будет недоволен и заявит, что он такой же гражданин, как и остальные. Результатом таких переделов будет, в сущности, уничтожение всякой собственности, всякой уверенности в будущем и всякого побуждения к труду, ибо зачем мне трудиться и отказывать себе в чем бы то ни было, если всякое изъятие из моего состояния должно быть пополнено из чужого? Все общество разделится на два класса: с одной стороны, работящих и бережливых, которые будут рабами остальных, с другой стороны, ленивых и расточительных, которые будут наслаждаться сами для себя. Подобный закон не что иное, как разбой, но в громадных размерах.
   Вообще, говорит Бентам, страсть к равенству коренится не в добродетели, а в пороке. Она имеет источником не доброжелательство, а злорадство. Приверженцем равенства является тот, кому невыносимо зрелище чужого благосостояния. Между тем при высшей степени совершенства, до которого оно может дойти, равенство все-таки не достигает цели. Всеобщее уравнение имуществ дает только средства для счастья; но что такое равные средства при неравенстве потребностей? Какое мне дело, что мой здоровый и сильный сосед в состоянии поддержать свою жизнь, если я умираю от недостатка средств для излечения болезни? Истинное равенство должно быть пропорционально потребностям. Можно сказать, что неравенство, так же как и подчинение, составляет естественное состояние человека. Это - состояние, в котором он всегда был, есть и будет, пока он остается человеком. Безусловное равенство, безусловно, невозможно, так же как и безусловная свобода. Дети неизбежно должны быть подчинены родителям; в семействе необходимо подчинение или жены мужу, или мужа жене. Следовательно, для двух третей человеческого рода свобода и равенство не могут существовать. Если же всеобщая свобода немыслима, то всеобщее равенство возможно только при всеобщем подчинении. Всех нельзя сделать равно свободными, но можно всех равно сделать рабами, за исключением одного лица, которому должны подчиняться остальные. В приложении же к собственности система уравнения может привести к тому, что никто не будет иметь более известного размера имущества; но она не в состоянии достигнуть того, чтобы никто не имел менее. Эта система влечет за собою только всеобщее разорение.
   Против этой критики Бентама ничего нельзя сказать. Она вполне основательна и делает честь его таланту.
   Восставая против индивидуалистических теорий, Бентам обличал, с другой стороны, и софизмы консервативной партии, которая была ему еще ненавистнее. В ней он встречал постоянное противодействие всем своим планам для улучшения законодательства. Консерваторы, характеризуя его учение, говорили, что его начало пользы просто вредно. Бентам отплачивал им обличением тех доводов, которыми упорные защитники существующего порядка обыкновенно стараются задержать всякие преобразования*. Софизмы этого рода он приводит к следующим категориям: 1) поклонение предкам или доказательство на китайский манер. Известное преобразование отвергается, потому что надобно держаться того, что делали отцы. Софизм состоит в извращении признанного всеми правила, что опытность есть мать мудрости. Здесь, напротив, мудрость приписывается неопытности, ибо те, которые жили прежде нас, очевидно, имели менее опытности, нежели мы. В человеческом развитии прошедшие времена должны считаться не старейшими, а юнейшими. Это не значит, однако, что мы должны ставить ни во что то, что делалось предками. Напротив, их примеры должны служить нам поучением. В этом отношении ошибки отцов для нас еще назидательнее их мудрости. Но это не более как материалы для соображений, и мы никак не должны выводить отсюда, что установляя для себя законы, наши отцы могли правильно судить о том, что пригодно для нашего времени. 2) Недостаток антецедента или примера. Это - видоизменение того же софизма: преобразование отвергается, потому что прежде не было ничего подобного. Этим способом можно отвергнуть все, что делалось до сих пор и что впредь будет делаться, ибо всякая мера когда-нибудь является новою. При таком воззрении улучшения становятся совершенно невозможными. 3) Страх нововведений. Это опять повторение предыдущего софизма, с тем оттенком, что новость считается опасною. Почему? Потому что она нова. Другой причины нет. 4) Софизм неизменных законов, связывающих потомство. Некоторые основывают этот софизм на понятии о договоре, обязательном для будущих поколений; другие же, не довольствуясь этим, ставят законы под покровительство самого Божества и заставляют каждого правителя присягать, что он будет хранить их ненарушимо. Что касается до первых, то им можно отвечать, что договор сам по себе не есть цель, а средство. Цель его заключается в пользе договаривающихся лиц, а эта польза определяется данными условиями и обстоятельствами, которые бывают различны в разные времена. Следовательно, приписать какому бы то ни было правительству право издавать законы, неизменные для будущих поколений, значит предоставить суждение о пользе учреждений тем, которые не знают обстоятельств, и отнять это суждение у тех, которые имеют все нужные для того данные. Вечные и ненарушимые законы возможны будут только тогда, когда в человеческих обществах установится вечный и неизменный порядок вещей. Что касается до вторых, то их теория есть верх нелепости, ибо в ней предполагается, что Бог, который действует по вечным законам разума и правды, гарантирует даже бессмысленные, противоречащие и вредные уставы, как скоро людям угодно поставить их под защиту присяги. Божественное всемогущество связывается человеческим произволом. На этот софизм нельзя смотреть иначе как на преступление против религии. 5) Авторитет числа. Преобразование отвергается, потому что оно осуждено общественным мнением. Софизм заключается в том, что придается значение не разумным доводам, а ни на чем не основанному суждению потому только, что оно распространено в обществе. Если предлагаемая мера имеет против себя большинство, то следует, конечно, приостановиться и стараться вразумить людей, но это вовсе не причина отвергать без разбора полезное преобразование. Это - задержка для законодателя, а не доказательство для мыслителя.
   ______________________
   * Bentham. Traite des Sophismes politiques; The book of Fallacies. Works. II.
   ______________________
   Кроме предыдущих софизмов, которые пускаются в ход с целью окончательно отвергнуть предлагаемые нововведения, есть и софизмы, направленные к тому, чтобы отложить их на неопределенное время. Когда нельзя действовать прямо, стараются идти косвенными путями. Так, утверждают иногда 1) что мера не нужна, потому что никто ее не требует; это - софизм квиетиста. Подобный довод имел бы значение, если бы люди всегда громко кричали о том, что им нужно или неприятно, но есть тысячи причин, которые заставляют их молчать. В особенности это доказательство теряет всякую силу в государствах, которые не пользуются свободою печати. 2) Мера объявляется полезною, но преждевременною. Иногда это может быть действительно справедливо, но когда это выставляется без приведения причин, то под этим скрывается только пустой предлог. 3) Требуется постепенность хода, так как в политике все должно идти постепенно. И это не что иное, как злоупотребление верной мысли, ибо постепенность вовсе не нужна там, где дело может быть сделано разом.
   Одного магического слова постепенный недостаточно для убеждения, надобно привести причины. 4) Утверждают, что жалобы напрасны, потому что народ вообще счастлив. Это - софизм ложных утешений. Если я страдаю от известного зла, которое может быть прекращено, то благосостояние всего человеческого рода вовсе не причина воздерживаться от исправления. 5) Внушается осторожность, потому что предлагаемая мера составляет только первый шаг, за которым последуют другие. Это - софизм недоверия, который представляет только более ловкий оборот ненависти к нововведениям.
   Наконец, есть софизмы, посредством которых стараются спутать понятия. Сюда относится, например, подозрение, брошенное на всякую теорию вообще. Это - софизм противников мысли. Теории, несомненно, могут быть ложные; ими можно злоупотреблять; но тот, кто хочет их опровергать, должен всякий раз указать на их недостатки. Отвергать же теории вообще, потому только, что существуют ложные теории, значит требовать, чтобы люди не думали, потому что часто думают неправильно. Теории не что иное, как самая мысль; это - знание, возведенное в систему. Поэтому нет ничего несправедливее весьма обыкновенной поговорки: "Это хорошо в теории, но дурно на практике". Что дурно на практике, то всегда основано на неверной теории. К тому же разряду софизмов относится выставление препятствия в виде причины, т.е. когда известное исправимое зло, которое, в сущности, составляет препятствие благоустройству, выдают за причину благоустройства. Сюда принадлежит также весьма обыкновенная манера отвергать целый проект на том основании, что в нем есть частные недостатки. Наконец, сюда же относятся употребление двусмысленных выражений, которые ведут только к сбивчивости понятий, например, общих терминов, которых неопределенность дает ложный оттенок мысли. Так, иногда критику дурных действий правительства или злоупотреблений религии выставляют в виде нападков на правительство и религию вообще. Или же выезжают на громких словах, под которыми скрывается только пустота содержания, например, на слове порядок. Или же действие, достойное осуждения, прикрывают добрым именем, например, вместо подкуп говорят: влияние правительства. Или же установляют мнимые различия, которые невозможно провести на деле, например, между свободою и своеволием печати, между умеренным и неумеренным преобразованием и т.д.
   Бентам извлек этот остроумный анализ политических софизмов из наблюдений над английскою парламентскою жизнью. Но, признавая все значение этой тонкой критики, нельзя и здесь не заметить, что она обращена собственно против злоупотреблений мысли и речи. Истинных оснований охранительной системы Бентам, в сущности, вовсе не касался. На это у него не было и чутья. В его глазах вся законодательная деятельность сводилась к логической операции, взвешивающей частные выгоды и невыгоды предлагаемых мер. Более общие соображения были для него недоступны.
   Вражда к консервативному направлению побудила Бентама написать критику и на книгу Блакстона "Комментарии на законы Англии", пользовавшуюся громадною популярностью в его отечестве. Он видел в знаменитом юристе отъявленного врага всяких преобразований, а потому полагал, что благосостояние человечества неразрывно связано с опровержением его взглядов. Но мелочной способ критики увлек Бентама до того, что опровержение приняло слишком значительные размеры, а потому он решился издать только отрывок, в котором разбирается теория Блакстона о государственном устройстве вообще и приложение этой теории в общих чертах к английской конституции".
   Надобно сказать, что этот отрывок заключает в себе мало существенного. Блакстон, которого вся репутация основывалась на том, что он был первым популярным толкователем положительных законов Англии, далеко не был глубоким мыслителем. Бентам с большим остроумием разбирает каждую его фразу, указывает на неточность и неясность мыслей и выводит, что автор часто сам не понимает, что говорит. Для английской публики того времени, которая благоговела перед авторитетом Блакстона, это язвительное нападение имело свое значение; для нас оно потеряло почти весь свой интерес. Однако тут есть пункты, которые важны для характеристики политических взглядов Бентама.
   Критика начинается с теории первобытного договора, которую Блакстон отвергал как факт, но признавал как фикцию, необходимую для объяснения происхождения государств*. Нетрудно было доказать, что объяснение, признанное фактически немыслимым, способно вести только к путанице понятий. Фикция, говорит Бентам, в сущности, не что иное, как обман, который при низкой степени развития может иметь свое значение, но при высшем образовании служит только к затемнению истины. Все эти мнимые договоры между князьями и народом при ближайшем рассмотрении оказываются совершенно несостоятельными. Если, как утверждают некоторые, король обязывается править для счастья народа, а последний взамен того обязывается повиноваться, то спрашивается, как определить, что ведет к народному счастью и какое действие, ему противное, может оправдать неповиновение? Если же, как полагают другие, король обязывается править сообразно с законами, то 1) можно издавать законы, противоречащие народному благу; 2) можно править вопреки счастью народа, не нарушая ни единой буквы закона; 3) иногда самая общая польза требует нарушения закона; 4) остается неопределенным, какого рода нарушение закона должно считаться достаточным для того, чтобы отказать правительству в повиновении, ибо если каждый случай нарушения влечет за собою уничтожение всего договора, то ни одно правительство в мире не может существовать сколько-нибудь продолжительное время. Наконец, признавая даже существование подобных договоров, спрашивается, какую силу может иметь для меня обещание, данное пятьдесят лет тому назад моим дедом, что он будет повиноваться, если им будут управлять сообразно с законами? Следуя Юму, Бентам доказывает, что вся сила обязательств заключается в пользе, проистекающей от их соблюдения. Поэтому начало пользы совершенно достаточно для объяснения происхождения правительств, и не нужно прибегать ни к каким вымышленным договорам**.
   ______________________
   * Bentham. A Fragment on Government. Preface to the first edition. Works. I.
   ** Bentham. A Fragment on Government. Ch. I.
   ______________________
   На том же начале пользы Бентам основывает и взаимные права правительства и подданных. Блакстон, говорит он, с одной стороны, приписывает правительству верховную, неотразимую, абсолютную и не подлежащую контролю власть над подданными, с другой стороны, он утверждает, что если бы человеческий закон предписывал что-либо противное закону естественному, то подданные не только не обязаны повиноваться, но обязаны сопротивляться. Между тем последнее положение уничтожает первое и делает даже всякую власть невозможною, ибо естественный закон понимается каждым по-своему; следовательно, в силу этой теории каждый получает право восставать с оружием в руках на всякое постановление, которое ему не нравится. Это противоречие может быть разрешено опять-таки одним началом пользы. Неповиновение дозволено там, где вероятное зло, проистекающее от сопротивления, менее, нежели вероятное зло, происходящее от повиновения. Но так как на это нет никакого признака, кроме внутреннего убеждения каждого, то права власти надобно признать если не безграничными (infinite), то неопределенными (indefinite), разве где положено формальное ограничение. Свободные правления и деспотические отличаются друг от друга не объемом прав, предоставленных власти, а единственно способом установления правительств и теми условиями, которыми они обставлены. И в тех и в других власть по самому существу предмета не может иметь определенных границ, исключая случаи, где на этот счет есть формальный уговор, ибо нет необходимости, чтобы вся сумма власти непременно сосредоточивалась в одном лице или теле: она может быть распределена между различными союзами, как в федеративных государствах, или же в известных случаях можно обращаться за решением к более обширному телу, от которого первое получило свое полномочие. Все эти прения, заключает Бентам, не что иное, как споры о словах. Одно начало пользы сводит их на положительную почву, ибо здесь вопрос идет не о словах, а о фактах. Мы судим о будущих фактах на основании прошедших, а потому можем прийти к более или менее достоверному заключению*.
   ______________________
   * Ibid. Ch. IV.
   ______________________
   Очевидно, что этот вывод весьма недостаточен. Если возражение Бентама против положений Блакстона вполне основательно, то собственное его учение, которое, в сущности, не что иное, как повторение теории Юма, нисколько не улучшает дела. И здесь все окончательно сводится к личному убеждению каждого. Ссылка на факты ничего не решает, ибо, по собственному признанию Бентама, для оценки фактов нет никакого определенного мерила. Каждый может по-своему судить, где большее зло - на стороне сопротивления или на стороне восстания. Поставленный таким образом вопрос решается только на основании чисто субъективного чувства: для одного свобода дороже всего на свете, другой всему предпочитает спокойствие. Подобное политическое начало может породить только анархию.
   Что касается до устройства правительства, то Блакстон, усваивая себе теорию Монтескье о разделении властей, восполняет ее собственными, весьма ненаучными соображениями. Он говорит, что так как по природе все равны, то власть должна быть вручена тем лицам, у которых всего скорее можно найти свойства, принадлежащие Верховному Существу, именно силу, мудрость и благость. Эти свойства составляют истинное основание верховной власти. Из трех же чистых образов правления каждому принадлежит в особенности одно из них: монархии сила, аристократии мудрость, демократии благость. Но вследствие недостатка остальных качеств каждая форма имеет и присущие ей недостатки. Смешанное же правление, соединяя в себе качества всех трех, представляет высший идеал государственного устройства. Такова именно английская конституция. Бентам остроумно издевается над этими богословскими доказательствами и над распределением божественных свойств по различным образам правления. Довод же Блакстона в пользу смешанной формы он опровергает замечанием, что совершенно таким же способом можно доказать, что она соединяет в себе все недостатки чистых форм, и тогда выйдет, что это правление самое слабое, самое глупое и самое лукавое*.
   ______________________
   * Ibid. Ch. II - III.
   ______________________
   Бентам ограничивается этими отрицательными возражениями. Собственного взгляда на образы правления он не высказывает и признается даже, что мысли его в этом отношении не совсем установились*. В других сочинениях, принадлежащих к этому же периоду, он прямо нападает на самую сущность теории разделения властей в том виде, как она установилась у публицистов XVIII века. Бентам основательно указывает на невозможность полной независимости различных органов, составляющих вместе одно правительство, - замечание, которое делает честь его проницательности, хотя и здесь критика идет иногда слишком далеко, ибо вместе с односторонним приложением начала отвергается и самое его основание. "Разделение властей, - говорит он, - есть смутная мысль, взятая из старого политического правила: разделяй и властвуй. Еще более старинное и верное правило состоит в том, что дом, в себе самом разделенный, не может стоять. Раздельные и независимые друг от друга власти не могли бы составить одно целое; устроенное таким образом правительство не в состоянии держаться. Если необходима верховная власть, которой все отрасли управления должны быть подчинены, то будет различие должностей, но не будет разделения власти, ибо власть, которою подчиненный может пользоваться только по правилам, установленным высшим, не есть отдельная власть - это отрасль власти, принадлежащей высшему; и так как последний ее дал, то он может ее и отнять; так как он определил способ действия, то он может и изменить его по своему усмотрению"**.
   ______________________
   * Ibid. Ch.III. § 21: In truth this is more than I have quite yet settled.
   ** Bentham. Sophismes anarchiques. Art. 16.
   ______________________
   Не столь безусловны, а потому более основательны те возражения, которые Бентам делает в другом месте против теории английской конституции. "Все выгоды этой конституции, - говорит он, - выводятся из независимости властей - начало, которое выдается за верх совершенства в политике". В действительности такая независимость не существует. Разве король и лорды не имеют прямого влияния на выбор Палаты общин? Разве король не имеет права распустить последнюю ежеминутно и это право не составляет ли весьма действительного орудия в его руках? Разве король не пользуется значительным влиянием посредством почетных и доходных должностей, которые он дает и отнимает по своему изволению? С другой стороны, разве король не состоит в зависимости от обеих палат, и особенно от Палаты общин, ибо он не мог бы держаться без денег и войска, а эти два главные предмета находятся совершенно в руках народных представителей? Палата пэров может ли считаться независимою, когда король имеет право увеличить число их по своему усмотрению, обратить голоса в свою пользу прибавлением новых членов и, сверх того, пользуется другого рода влиянием посредством перспективы чинов и движения в рядах пэрии, а также повышений на скамье епископов? Вместо того чтобы рассуждать об обманчивом слове, посмотрим на последствия этого порядка, именно эта взаимная зависимость трех властей производит их согласие, подчиняет их постоянным правилам и дает им систематический и непрерывный ход. Отсюда необходимость уважать и наблюдать друг друга, делать взаимные уступки, воздерживаться и приходить к соглашению. Если бы они были безусловно независимы, между ними были бы постоянные столкновения. Приходилось бы часто прибегать к силе, и тогда лучше уже было бы зараз прийти к чистой демократии, т.е. к анархии*.
   ______________________
   * Bentham. Principles de legislation. Ch. VIII, 9.
   ______________________
   Мы видим, что в первый период своей литературной деятельности Бентам, нападая на конституционные теории XVIII века, далеко не благоприятствовал и демократии. В этом отношении он высказывается весьма категорически. Если мы хотим основать политическую теорию на народном представительстве, говорит он, принимая последнее как чисто отвлеченное начало и делая из него все необходимые логические выводы, мы скоро неизбежно дойдем до всеобщей подачи голосов и должны будем признать, что представительство должно возобновляться как можно чаще, чтобы быть достойным этого имени. Но если мы хотим обсуждать этот вопрос с точки зрения пользы, то надобно иметь в виду не слова, а последствия самого дела. Поэтому, когда нужно избирать законодательное собрание, следует дать право голоса только тем, которые могут пользоваться доверием народа, иначе исчезнет доверие к самому собранию. Доверие же народа не может быть возложено на тех, у кого нельзя предположить ни достаточно политической честности, ни достаточно сведений для такого дела. Нельзя предполагать политическую честность в тех, кого нужда соблазняет продавать свой голос, равно и в тех, кто не имеет постоянного места жительства, наконец, в лицах, которые были опозорены судом за преступные действия. Невозможно предполагать достаточно сведений в женщинах, которых забота о домашнем хозяйстве отвлекает от общественных дел, а также в людях, не достигших известного возраста, в тех, которые по бедности лишены первоначальных элементов воспитания и проч. Из этих и подобных тому соображений можно вывести условия, необходимые для избирателей. Точно так же следует взвесить выгоды и невыгоды частого возобновления собраний, чтобы определить их срок, оставляя в стороне всякие доводы, почерпнутые из отвлеченных начал*.
   ______________________
   * Ibid. Ch. X, 9.
   ______________________
   Последовательное проведение основной своей точки зрения скоро, однако, увлекло Бентама к иным взглядам. Мы видели, что от общего начала пользы он перешел к чисто количественному определению и принял формулу: наибольшее счастье наибольшего количества людей. С другой стороны, он все сильнее утверждался в мысли, что всякий заботится, прежде всего, о собственном своем счастье, видя в других только средства для достижения своих целей. Отсюда был ясный вывод, что пока правление будет находиться в руках меньшинства, последнее неизбежно будет действовать в свою пользу. Собственный опыт практически убеждал в этом Бентама. Все его преобразовательные планы, хотя и были внушены искреннею любовью к человечеству, встречали в Англии постоянную неудачу. Отсюда он заключил, что польза большинства может соблюдаться только там, где само большинство имеет силу в руках. Поэтому он во второй период своей деятельности перешел к чисто демократическим воззрениям. Он прямо выставляет числительные отношения как главное руководящее начало в начертанных им законодательных проектах. "Хотя я точно следовал началам логики, - говорит он, - хотя я принимал в расчет и политические и нравственные соображения, однако я прежде всего руководился самою точною из всех наук - арифметикою. Числительный алфавит служил мне путеводителем; им я измерял ту степень покровительства, которую мой кодекс оказывает людям. Мне показалось, что два человека имеют вдвое более права на это покровительство, нежели один, три втрое, четыре вчетверо; отсюда я заключил, что главным предметом моей заботы должна быть масса граждан и безопасность целого народа. Вследствие этого я сделал так, что народ в массе стоит на первом месте в моем произведении, а потом уже я прошел через все ступени числительной лестницы"*. Это правило Бентам прилагает ко всем частям политического устройства. "С точки зрения логической и политической, - говорит он далее, - я не касаюсь вопроса. С точки зрения числительной он решен. Меньшее число должно ли иметь преимущество перед большим? интерес некоторых перед интересом всех? Аббат Сиэс и доктор Пристли возымели простую и ясную мысль представить задачу в этом виде; она решалась сама собою"**.
   ______________________
   * Пятое письмо к графу Торено. Works. VIII.
   ** Ibid.
   ______________________
   Итак, Бентам окончательно возвратился к тем отвлеченным началам, против которых он прежде ратовал с такою силою. Все преимущества, которые представляло разностороннее, хотя и чисто практическое начало пользы в сравнении с индивидуалистическими теориями, были откинуты в сторону. Одаренный точным, хотя и весьма узким умом, Бентам понимал необходимость придать принятой им точке зрения как можно более определенности; но вместе с тем он чувствовал, что почва колеблется у него под ногами, что под именем пользы можно приводить самые разнообразные соображения без всякого твердого основания, а потому он волею или неволею должен был возвратиться к учению мыслителей XVIII века, несмотря на то что он ясно видел их недостатки. Последние имели, однако, перед ним значительное преимущество: они отправлялись от положительного, хотя и одностороннего начала; для них человеческая личность с прирожденною ей свободою и правами была исходною точкою всего общественного строя. Бентам же, отвергая основание, принимал все его последствия. Поэтому этот попятный шаг не мог быть ничем теоретически оправдан. Он показывал только всю поверхностность воззрений Бентама и всю недостаточность начала пользы.
   С этой точки зрения Бентам начертал свой "Конституционный кодекс", главные основания которого были изложены им в "Руководящих началах для конституционного кодекса, приложимого ко всякому государству". Это - целая политическая программа, в которой разбираются как существенные задачи государства, так средства их осуществления. Первые приводятся к четырем главным рубрикам, на которые разделяется общая цель государства, т.е. наибольшее счастье наибольшего количества людей. Эти рубрики суть: попечение о средствах существования, об изобилии, о безопасности и о равенстве. В этом исчислении мы не находим, впрочем, ничего нового. Все это не что иное, как повторение прежней теории Бентама, изложенной в "Началах гражданского кодекса", изданных Дюмоном*. Напрасно также мы стали бы искать здесь той точности и полноты, которыми обыкновенно отличаются разделения Бентама. Он сам в этом сознается**. Тут нет общего принципа деления; различные цели поставлены рядом без всякой внутренней связи; наконец, некоторые предметы, которые Бентам прямо возлагает на обязанность государства, как-то: поддержание богослужения и поощрение наук и искусств***, - вовсе сюда не входят.
   ______________________
   * Bentham. Principles du Code Civil. Partie 1; в английском издании Боуринга, сличенном с рукописями: Bentham. Principles of the Civil Code. Works. I.
   ** This division does not possess all the clearness and precision which could be desired (Ibid. Part I. Ch. 2).
   *** Bentham. Principles du Code Civil. Partie 1. Ch. XIV. Sect. 2, 3.
   ______________________
   Попечение о средствах существования отделяется от заботы об изобилии на том основании, что относительно первых надобно принимать более действительные меры, нежели относительно последнего*. Но в дальнейшем изложении оказывается, что в отношении к тому и другому всякие меры бесполезны, ибо собственный интерес служит здесь гораздо более сильным побуждением, нежели какие бы то ни было законодательные постановления. Притом закон должен употреблять насилие, которое всегда есть зло, тогда как свобода и без того достаточна для удовлетворения нужд. Поэтому законодательство должно ограничиваться косвенными мерами, именно установлением безопасности, которая составляет лучшее средство и для развития народного богатства**. Исключение из этого правила составляет только поддержание неимущих, которые не в состоянии сами себя прокормить. Здесь частная благотворительность недостаточна; необходимо прибегнуть к общественной помощи. Таким образом, эти две рубрики сводятся к благотворительности. И тут законодатель должен держаться в весьма тесных границах: надобно давать только строго необходимое, иначе это будет обложение труда в пользу лени. Но в этих пределах право нищего на средства пропитания перевешивает право собственника на избыток, ибо страдание первого от недостатка сильнее, нежели страдание последнего от лишения части имущества. Вообще, тут надобно держаться правила, что пока есть избыток в чьих-либо руках, требуется доказательство, почему следует отказать нищему в средствах пропитания***.

Категория: Книги | Добавил: Armush (25.11.2012)
Просмотров: 344 | Рейтинг: 0.0/0
Всего комментариев: 0
Имя *:
Email *:
Код *:
Форма входа