Главная » Книги

Чичерин Борис Николаевич - История политических учений. Часть третья. Новое время (продолжение), Страница 14

Чичерин Борис Николаевич - История политических учений. Часть третья. Новое время (продолжение)


1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23

div align="justify">   ______________________
   Также несостоятельно и устройство суда. Собрание уничтожило старинные парламенты, которые при всех своих недостатках имели то огромное преимущество, что они были независимы. Такие тела могли служить некоторою задержкою произволу, что в демократии еще в десять раз нужнее, нежели в монархии. Вместо того эти корпорации уничтожены и заменены выборными судьями, которые, естественно, состоят в полной зависимости от своих избирателей. Это - худшее судебное устройство, какое только можно было изобрести. Напрасно меньшинство станет искать у них беспристрастия. В них будет господствовать самый неистовый дух партии, и воля масс будет для них единственным руководством. Вдобавок эти новые судьи подчинены не законам, которые предстоит еще установить, а предписаниям собрания.
   Что же будет, если требования собрания станут в противоречие с тем, чего хочет местное население? Каких тут можно ожидать столкновений! К довершению нелепости административные власти совершенно изъяты от суда, т.е. именно те, которые всего более должны быть подчинены закону, ставятся выше его. Причина такого изъятия понятна: эти административные тела служат главными орудиями демагогов в их стремлении к олигархии через демократию, а потому они должны быть свободны от всяких сдержек*.
   ______________________
   * Burke. Reflection on the Revolution in France. P. 298 - 303.
   ______________________
   Наконец, собрание развратило войско и вселило в него дух возмущения. Это доказывается ежедневными беспорядками и уничтожением всякой дисциплины, что признается самими военными властями. Войско не может иметь уважения к своему мнимому начальнику - королю, который играет роль куклы. Войску нужна действительная, энергическая, личная власть, которая умела бы заставить себе повиноваться. С другой стороны, оно не может подчиняться и собранию, ибо для военных людей нет ничего невыносимее господства адвокатов. Солдатам беспрестанно толкуют о правах человека, в силу которых каждый подчиняется только власти, им самим избираемой. Естественно, что они сочтут своим правом не повиноваться поставленным над ними офицерам и потребуют для себя такого же выборного порядка, какой установлен для национальной гвардии*. Все это может вести только к полнейшей анархии. "Тут будет кровь, - восклицает Берк. - Отсутствие здравого смысла в устройстве всякого рода сил и всех гражданских и судебных властей заставит ее литься. Беспорядки могут быть подавлены в известную минуту или в известном месте. Они вспыхнут в других, ибо здесь зло коренное и внутреннее"**.
   ______________________
   * Ibid. P. 316-321.
   ** Ibid. P. 314.
   ______________________
   Эта неспособность французской демократии в приложении ко всем отраслям государственной жизни, продолжает Берк, прикрывается великим именем свободы. Но что такое свобода без мудрости и добродетели? Это величайшее из всех зол, ибо это - глупость, порок и безумие без всякого контроля и сдержки. Дать народу свободу - самое легкое дело. Тут не нужно править, достаточно распустить вожжи. Установить правительство тоже не мудрено. Поставьте власть, учите повиновению, и дело сделано. Что трудно, это устроить свободное правление, т.е. соединить вместе противоположные элементы свободы и воздержания в один прочный порядок. Для этого требуется глубокая мысль и острый, сильный и сообразительный ум*. Крайности близки друг к другу, говорит Берк в другом месте, и демократия, по суждению величайших мыслителей, имеет много сходного с тираниею. Хотя и могут быть обстоятельства, когда чистая демократия становится необходимою, но, вообще говоря, абсолютная демократия, так же как и абсолютная монархия, не могут считаться правильными образами правления. В демократии большинство может производить самый страшный гнет над меньшинством, и здесь положение страдающих гораздо хуже, нежели где бы то ни было. Под игом жестокого князя они могут утешаться сочувствием сограждан и находить поддержку в одобрении народа. Но те, которые угнетаются демократиею, лишены всякого утешения; они становятся как бы отверженцами человечества, ибо против них восстает весь их род**. Защитники демократии обыкновенно выставляют себя исключительными друзьями свободы, выдавая своих противников за приверженцев тирании, т.е. за врагов человечества. Они всегда рассуждают единственно ввиду противоположной крайности, как будто между тем и другим нет ничего среднего. "Неужели эти господа, - восклицает Берк, - во всем цикле миров теории и практики никогда не слыхали о чем-то среднем между деспотизмом монарха и деспотизмом толпы? Неужели они никогда не слыхали о монархии, управляемой законами, контролированной и уравновешенной крупным наследственным богатством и наследственною знатностью народа, причем обе власти, в свою очередь, контролируются и воздерживаются разумом и чувством всей народной массы, действующей через посредство благоустроенного и постоянного органа? И неужели невозможно найти человека, который без преступного намерения или жалкой нелепости предпочел бы такое умеренное правление каждой из двух крайностей?"***
   ______________________
   * Ibid. P. 352-353.
   ** Ibid. Р. 185-186.
   *** Ibid. Р. 184.
   ______________________
   В этих мыслях Берка лежат зачатки тех идей, которые сделались господствующими в следующий период развития политического мышления. Если он сам нередко кидался в крайности; если он склонен был придавать преувеличенное значение преданию и охранительным элементам общества; если он не понимал исторической жизни других народов и отвергал свободу, когда она проявлялась в иной форме, нежели в Англии, то все же настоящая его точка зрения находилась посредине между противоположными партиями. К этому естественно ведет практическое начало пользы, которое вообще удаляется от крайностей; к этому в особенности вела английская жизнь, из которой Берк черпал свои суждения. Поэтому он постоянно ссылался на практику против теории. Но очевидно, что такое основание было слишком тесно. Исторические начала одного народа не приходятся другому, притом самая история должна быть чем-нибудь оправдана. Поэтому сам Берк в подкрепление своих взглядов принужден был, как мы видели, прибегать к доказательствам другого рода. Он заносился в метафизику, которая противоречила собственным его требованиям и лишена была надлежащего основания, ибо не вытекала из философского исследования.
   В других руках то же самое начало пользы могло служить совершенно иным воззрениям. Макинтош в своем ответе на книгу Берка* ссылается на это же начало для отрицания исторических учреждений и для защиты Французской революции. "Правительство, - говорит он, - должно быть уважаемо не потому, что оно старинно или священно, не потому, что оно было установлено баронами или одобрено иереями, а потому, что оно полезно. Легко убедить людей блюсти права, которые им выгодно блюсти, и обязанности, которые им выгодно исполнять. Это - единственное начало власти, которое не нарушает справедливости и не оскорбляет человечества. Это вместе с тем единственное, которое может иметь прочность"**. Поэтому Макинтош считает извращением здравого смысла стремление основать право человека на свободу на том, что ею обладали его предки. "В обыкновенных случаях, - говорит он, - где вопрос идет о нравственности, мы устыдились бы такой нелепости. Ни единый человек не станет оправдывать убийство потому, что оно давно совершилось, или осуждать благотворительность потому, что это новое дело... Это готическое перенесение генеалогических понятий на истину и справедливость составляет особенность политики... Мы должны просить свободы не потому, что мы прежде были свободны, а потому, что мы имеем право быть свободными. Справедливость и свобода не имеют ни рождения, ни породы, ни молодости, ни старости. Было бы также нелепо утверждать, что мы имеем право на свободу потому, что англичане были свободны в царствование Альфреда, как и то, что три и три составляют шесть потому, что так было во времена Чингисхана"***.
   ______________________
   * Mackintosh James. Vindiciae Gallicae. Defence of the French Revolution and its English admirers against the accusations of the Right Hon. Edm. Burke. London, 1791.
   ** Ibid. P. 308.
   *** Ibid. P. 305-306.
   ______________________
   С этой точки зрения Макинтош обращает и начало опыта против теории Берка. Опыт, говорит он, действительно должен быть основанием всей политики; но опыт может быть понят в различном смысле. Если он означает только слепое подражание установленным образцам, то всякое усовершенствование есть отклонение от опыта. В этом смысле дикарь, который впервые построил себе хижину или покрылся звериною шкурою, был первым мечтательным нововводителем. Но если под именем опыта разуметь открытие начал и законов, которые дают нам возможность улучшать существующее, то французское Учредительное собрание постоянно пользовалось его уроками. Материалом для законодателя служит вся история, которая указывает на последствия различных образов правления. Некоторые из них оказываются благодетельными, другие вредными для человечества, третьи, наконец, представляют смесь добра и зла. Чего же требует от нас просвещенный опыт? Конечно не того, чтобы мы безразлично усваивали себе какой-нибудь образец, в котором перемешиваются добро и зло, а напротив, чтобы мы сравнивали и обобщали, чтобы мы брали хорошее и откидывали дурное. Природа и права человека для законодателя то же, что основные свойства материи для механика. Они должны быть для него главным руководством, потому что они зиждутся на самом обширном опыте. Исторические же учреждения всего менее способны служить нам образцами. Самое их происхождение указывает на то, что мы встретим в них много разноречащих начал, исказившихся форм, много чистого зла и несовершенного добра, много установлений, которые давно пережили причину своего существования, и много таких, в которых разум никогда не участвовал и польза никогда не имелась в виду. "Пора наконец, - заключает Макинтош, - научиться людям не терпеть ничего старого, что не уважается разумом, и не бояться никакого нововведения, к которому разум нас ведет"*.
   ______________________
   * Ibid. Р. 111-116.
   ______________________
   Эти споры представляют начало той ожесточенной борьбы, которая долго кипела между защитниками и врагами революции. Мы еще увидим их впоследствии. Обе стороны, как водится, смотрели на вопрос с своей исключительной точки зрения, и Макинтош, говоря о правах человека и о требованиях разума, точно так же покидал практическую почву, как и Берк, когда он утверждал незыблемость законного порядка. Очевидно, что неопределенное начало пользы, на которое опирались оба противника, не могло служить достаточно твердою почвою ни для того, ни для другого. Если Берк во имя опыта настаивал на уважении к старине, то Макинтош во имя того же начала требовал, напротив, тщательного исследования старины и устранения всего, что окажется бесполезным; если Берк выше всего ставил постепенность и преемственность развития, то Макинтош указывал на то, что радикальные перемены бывают иногда необходимы*. Ясно, что тут было оружие обоюдоострое, которое могло быть обращено в ту или другую сторону, смотря по тому, кто им владел. В руках радикала, устремляющего свое внимание преимущественно на отрицательную сторону существующих учреждений, оно могло обратиться в орудие самой ожесточенной критики установленного порядка. Таким именно оно является у Бентама, самого последовательного и самого чистого представителя утилитаризма. В его учении это начало развивается во всех своих последствиях.
   ______________________
   * Ibid. Р. 106-109.
   ______________________
  

3. Бентам

   Бентам представляет одно из самых любопытных явлений в истории философии права. Своими многочисленными трудами по разными отраслям правоведения, своею неутомимою деятельностью и неуклонною преданностью общему благу человечества он приобрел колоссальную репутацию. В начале нынешнего столетия он считался как бы оракулом, к которому обращались и самодержавные монархи, и республиканские правительства, прося его советов и внося его теории в свои законодательные работы. Он сам обращался ко всем народам мира, предлагая им свои услуги и утверждая, что он один имеет безошибочное средство водворить всеобщее благоденствие на земле. До сих пор еще его учение пользуется в Англии значительною популярностью и имеет многочисленных приверженцев даже в ряду весьма замечательных умов. Если мы захотим, однако, ближе узнать, на чем основывалась эта громадная репутация и еще более громадная самоуверенность; если мы взглянем на сущность тех начал, на которых Бентам строил свою теорию и из которых он думал извлечь всеобщее лекарство от всех зол, мы будем поражены некоторым недоумением. Всякий человек, имеющий какое-нибудь понимание философии, должен убедиться при чтении сочинений знаменитого юриста, что у него было полнейшее отсутствие всего, что может быть названо философским смыслом. В основаниях его системы невозможно встретить даже и тени доказательства. Все ограничивается чисто догматическим утверждением известного начала и до крайности утомительным повторением одних и тех же положений. Между тем по странной ограниченности ума Бентам искренно уверял, что именно его противники никогда ничего не доказывают, а довольствуются догматическим утверждением. Он изобрел для этого даже особенное выражение: ипседикситизм*. К противникам же своей теории он причислял почти всех, кто до него и независимо от него думал и писал о человеческих делах. Лишенный всякой способности понимать чужую мысль, он видел во всех философских произведениях Древнего и Нового мира одну полнейшую бессмыслицу, которую сами философы не в состоянии понять. С другой стороны, с таким же точно презрением он относился и к практике, которую он считал плодом человеческого своекорыстия и невежества. В себе одном он видел непогрешимого оракула, возвещающего новые, неведомые прежде начала, на основании которых должны быть перестроены все законодательства в мире.
   ______________________
   * Ipse dixi - "это так, потому что я сам сказал" (лат.).
   ______________________
   Нельзя не признать, однако, что в приложении к законодательству критика его нередко отличалась значительною тонкостью. Он с большою проницательностью и с несомненным остроумием усматривал недостатки существующих учреждений; он подвергал беспощадному разоблачению как либеральные, так и охранительные софизмы, которыми нередко прикрываются политические стремления партий. К этим качествам присоединяется то неподдельное человеколюбие, которым дышат все его сочинения. Бентам, конечно, не умел построить свою теорию на твердых началах; основные его положения носят на себе отпечаток крайней ограниченности ума и узкости взглядов, нередко доходящей до смешного; но каким бы то ни было путем, он пришел к убеждению, что истинная цель законодательства состоит в пользе и счастье человечества. Этой одной идее он посвятил всю свою многолетнюю деятельность и свою неутомимую энергию; во имя ее он преследовал всякое зло, которое он мог открыть даже в самых темных закоулках права, и если многое вследствие односторонности понимания от него ускользало, зато он обращал внимание на многое такое, что ускользало от других.
   Особенное значение имела его теория в собственном его отечестве, где рутинная привязанность к старине слишком часто преобладала над потребностью улучшений и завещанные историею формы нередко прикрывали веками укоренившиеся злоупотребления. Воззрения Бентама, отрешенные от всяких исторических основ, конечно, менее всего могли прилагаться к английскому быту, хотя и выросли из английской, чисто практической почвы. Поэтому Бентам, как пророк, менее всего признавался в своем отечестве. Первоначально его учение с большим трудом пролагало себе путь. Законодатели не хотели его знать, юристы вооружались против него всеми силами. Но эта радикальная, последовательная, неумолимая критика существующего порядка во имя близкой сердцу англичан практической пользы служила полезным противовесием, господствовавшим в то время односторонним охранительным воззрением, которых образец мы видели у Берка.
   Бентам был одним из пионеров, пролагавших путь к тем глубоким реформам, которыми ознаменовалась в Англии вторая четверть нынешнего столетия. Поэтому он мало-помалу завоевал себе почетное место в общественном мнении.
   К числу особенностей Бентама принадлежало то, что при всей систематичности своих взглядов он никогда почти не обрабатывал своих сочинений. Ему казалось, что на это не стоит терять времени, что его призвание - открывать новые мысли, которые должны облагодетельствовать человечество, а не сидеть над отделкой слога. Он обыкновенно довольствовался тем, что набрасывал свои заметки на клочках бумаги, предоставляя приведение их в порядок своим ученикам и поклонникам. Так, важнейшие его сочинения первоначально вышли во французской обработке женевца Дюмона. Многие же из позднейших его произведений получили окончательную свою форму от руки близкого его друга и последователя, недавно умершего Джона Боуринга, которому литература обязана и полным изданием сочинений Бентама. Впрочем, читатель ничего не теряет от этого перехода мыслей автора через чужие руки, ибо какую бы они ни получили обработку, в результате все выходит повторение одного и того же. Тут нет глубоких или тонких воззрений, которые могли бы получить иной оттенок под пером ученика; все ясно, как на ладони. Последователи Бентама сглаживали только слишком наивные или безобразные выражения и придавали некоторую внешнюю стройность тому, что было набросано в хаотическом беспорядке. Поэтому их работы точно так же раскрывают нам воззрения Бентама, как и оригинальные произведения его пера. Во всяком случае, для оценки утилитарных начал они имеют одинаковое значение.
   Основное сочинение Бентама, в котором излагаются коренные начала его теории, было напечатано уже в 1780 г. под именем "Введение в начала нравственности и законодательства" ("Introduction to the principles of morals and legislation"); но явные недостатки формы, указанные друзьями и признанные самим автором, побудили Бентама приостановить выход в свет этого трактата. Он явился только в 1789 г. в обработке Дюмо-на под заглавием "Начала законодательства" ("Principles de legislation"). Впоследствии он был вновь издан в первоначальном виде и вошел в первую часть сочинений Бентама. Ближайшее приложение изложенных здесь начал к нравственности заключается в "Деонтологии", или учении об обязанностях; это было последнее произведение Бентама, окончательно обработанное Боурингом. В критическом отношении важны изданные самим Бентамом и также обработанные Дюмоном трактаты о "Политических софизмах" ("Traite des sophismes politiques, The book of Fallacies". Works. II) и об "Анархических софизмах" ("Sophismes anarchiques, Anarchical Fallacies". Works. И), а также вышедший в 1770 г. "Отрывок о правительстве" ("A fragment on governement". Works. I), в котором подвергается едкой критике конституционная теория Блакстона. В позднейшую эпоху своей многолетней жизни (он умер в 1832 г. 85 лет от роду) Бентам много писал о политике. Основные свои идеи по этой части он изложил в "Руководящих началах конституционного кодекса для всех государств" ("Leading principles of a Constitutional code for any state". Works. II). Он написал даже подробный "Конституционный кодекс" для всех народов в мире ("The constitutional code". Works. IX). Некоторые из его политических сочинений важны только в практическом отношении, например его "Тактика совещательных собраний" ("Tactique des assemblees deliberantes"). Кроме того, многие и важнейшие его произведения посвящены другим отраслям правоведения: уголовному праву, гражданскому праву, судопроизводству. Для нашей цели достаточно изложить главные основания его философской теории и показать приложение этих начал к нравственности и политике.
   Бентам существенно видоизменил начало пользы в сравнении с тем, как оно являлось у Юма. Поднявши знамя утилитаризма, он мимоходом ссылается на последнего как на своего предшественника. Юм, говорит он, видел некоторый проблеск истины: он показал с точки зрения пользы, в чем состоят правда и добродетель. Но на этом он остановился, и вместо того чтобы утвердить свое учение на истинных началах, он сбился на нравственное чувство, которое не что иное, как чисто произвольное предположение, ни к чему не ведущее*. Единственное основание пользы, по мнению Бентама, заключается в прирожденных человеку чувствах удовольствия и страдания. Поэтому он высоко ставит французских писателей XVIII века, которые проводили это начало в своих сочинениях, особенно Гельвеция, которого Бентам признает первым моралистом, постигшим настоящее значение начала пользы**. Со своим положительным умом Бентам не мог остановиться на совершенно неопределенной формуле Юма, в которой смешивались и общая польза и личная, и нравственное чувство и эгоистические стремления. Он искал для своей системы более точных оснований, а с устранением всяких общих понятий иных не обреталось, кроме тех, которые были приняты французскими материалистами XVIII века. Поэтому Бентам, так же как последние, признает личное удовольствие и страдание исходною точкою всей человеческой деятельности. В этом заключается основное его положение, из которого выводится все остальное.
   ______________________
   * Bentham. Deontology. I. Ch. 1.
   ** Ibid.
   ______________________
   "Природа, - говорит Бентам в своих "Началах законодательства", - поставила человека под власть удовольствия и страдания. Им мы обязаны всеми нашими понятиями; к ним мы относим все наши суждения, все действия нашей жизни. Тот, кто думает освободиться от этого подчинения, не знает, что он говорит. Единственная его цель - искать удовольствия и избегать страдания в ту самую минуту, когда он отрекается от величайших удовольствий и идет навстречу самым жестоким страданиям. Эти вечные и неодолимые чувства должны быть главным предметом внимания моралиста и законодателя. Начало пользы все подчиняет этим двум побуждениям"*.
   ______________________
   * Bentham. Principles de legislation. Ch. I; ср.: Idem. Introduction to the principles of morals and legislation. Ch. 1.
   ______________________
   На чем же основывается это положение? По-видимому, невозможно принять его без глубокого психологического анализа. Это не есть общий, не подлежащий исключениям факт, на который можно было бы опираться как на несомненное данное, без дальнейшего разбора. По собственному признанно Бентама, люди не всегда действуют по этому побуждению и еще чаще отвергают это начало в своих воззрениях*. Известно, что человек руководится иногда вовсе не желанием удовольствия, а теми или другими нравственными понятиями, которые он признает для себя обязательными: надобно доказать, что это мечта. Мы видели также, что Юм, хотя он и держался начала пользы, останавливался перед последовательным проведением своих взглядов, имея в виду те полновесные возражения, которые представляли против эгоистических учений шотландские философы. В своих исследованиях он указывал на то, что человек нередко побуждается к действию бескорыстным сочувствием к другим, и тогда собственное его удовольствие составляет для него не цель, а только последствие действия: надобно было устранить это возражение. Но ничего подобного мы не видим у Бентама. Он считает свое положение такою аксиомою, которую и доказывать нечего. Он сам в этом сознается. "Подлежит ли это начало какому-нибудь доказательству? - говорит он. - По-видимому, нет, ибо то, чем доказывается все остальное, не может само быть доказано: цепь доказательств должна иметь где-нибудь свое начало. Представить такое доказательство столь же невозможно, как и бесполезно"**. "Есть положения, - говорит он в другом месте, - которые не подлежат доказательствам. Невозможно, например, математически доказать, что благосостояние следует предпочитать дурному состоянию; пусть тот, кто отвергает начало, отвергает и выводы. Это единственная аксиома, которую мы просим, чтобы нам допустили, а это значит весьма немногого требовать от доверчивости людей"***.
   ______________________
   * Bentham. Introduction to the principles of morals and legislation. Ch. I. § 12.
   ** Bentham. Introduction to the principles of morals and legislation. Ch. I. § 11.
   *** Bentham. Deontology. I. Ch. 20.
   ______________________
   Заметим, что исходною точкою служит здесь не факт, а умозрительное положение, которое принимается за аксиому и к которому примыкает, по выражению Бентама, вся цепь доказательств. Следовательно, и здесь мысль движется путем вывода, а не наведения. Отсюда то полнейшее презрение к исторической жизни народов и то чисто отвлеченное построение системы, которыми отличаются все сочинения Бентама. В этом нельзя не видеть крайнего противоречия мысли: чисто практическое начало возводится в умозрительную аксиому, притом без всяких опытных исследований и без всякой философской проверки. Здесь ярко выказывается недостаток философской способности Бентама.
   Избавляя себя от всяких доказательств, Бентам в то же время избавляет себя и от всякой серьезной критики противников. Он просто утверждает, что они сами не понимают, что говорят. В его глазах, достаточно указать на их учения, чтобы их опровергнуть. "Если начало пользы, - говорит он, - есть истинное начало, которым мы должны руководствоваться во всех случаях, то из сказанного следует, что всякое начало, которое от него отличается в чем бы то ни было, должно по необходимости быть ложно. Поэтому чтобы доказать, что известное начало ложно, нужно только показать, что предписания этого начала в том или другом случае отличаются от требований начала пользы: изложить его значит его опровергнуть"*.
   ______________________
   * Bentham. Introduction to the principles of morals and legislation. Ch. II. § 1.
   ______________________
   Бентам противополагает началу пользы два других принципа: аскетизм и безотчетную симпатию или антипатию. Первый из них основывает нравственность на лишениях, а добродетель на самоотвержении. Это - совершенная противоположность началу пользы: здесь страдание считается благом, а удовольствие злом. Основание этого учения может быть двоякое: философское и религиозное. Но в обоих случаях под этим скрываются чисто личные побуждения. По уверению Бентама, все аскетические философы, например стоики, имели в виду получить вознаграждение репутациею и славою за мнимые свои жертвы. Религиозные же последователи аскетизма - или жалкие безумцы, которые терзаются напрасным страхом, происходящим от предрассудков, или люди, которые думают получить в будущей жизни награду за лишения в настоящей. Следовательно, заключает он, аскетизм не что иное, как дурно понятое начало пользы; в основании его лежит недоразумение*.
   ______________________
   * Bentham. Principles de legislation. Ch. II; Idem. Introduction to the principles of morals and legislation. Ch. II. § 1-10.
   ______________________
   Что касается до симпатии и антипатии, то здесь уже нет ничего, кроме чистейшего произвола. Философ говорит: я чувствую, следовательно, это так. Подобное учение есть, в сущности, отрицание всякого разумного принципа. От начала, которое полагается в основание нравственной системы, требуется какой-нибудь внешний критерий, который мог бы руководить внутренними чувствами одобрения или неодобрения, сопровождающими действия. Но здесь эти внутренние чувства считаются достаточным мерилом самих себя: все, что не нравится человеку, по этому самому должно быть дурно. Это ведет к полнейшему произволу в мыслях и к деспотизму. В эту категорию Бентам ставит все системы, которые опираются на нравственное чувство, на совесть, на здравый смысл, даже на разум вообще, наконец, все учения, которые признают существование естественного закона и вечных начал права. Под этими различными именами, говорит он, проповедуются только личные, ни на чем не основанные суждения авторов*.
   ______________________
   * Bentham. Principles de legislation. Ch. III. Sect.l; Idem. Introduction to the principles of morals and legislation. Ch. II. § 11 и след.
   ______________________
   В позднейшее время Бентам подвел оба эти разряда учений под одну рубрику, относя аскетизм к антипатии, а сентиментализм к симпатии*. Он обозначал их общим названием ипседикситизма, т.е. теорий, основанных единственно на произвольном утверждении авторов. Таким образом, все, что выходило из круга его воззрений, казалось ему лишенным всякого серьезного значения. Мысли древних философов в особенности представлялись ему только собранием нелепостей. "В то время как Ксенофон писал свою историю, - говорит он, - а Евклид создавал геометрию, Сократ и Платон болтали пустяки под предлогом преподавания мудрости и нравственности. Их нравственность состояла в словах, их мудрость - в отрицании того, что известно опыту каждого и в утверждении того, что противоречит опыту каждого". Платона он прямо называет Верховным мастером в произведении бессмыслицы**.
   ______________________
   * Bentham. Deontology. I. Ch. 8.
   ** Bentham. Deontology. I. Ch. 3.
   ______________________
   Устранивши таким способом все возражения, Бентам последовательно отвергает и все нравственные понятия, выработанные человеческим умом. Совесть, говорит он, есть вымышленный предмет, которого местопребывание полагается в душе; в философском языке надобно отбросить эти метафорические выражения и заменить их настоящими, т. е. представлением удовольствий и страданий*. Бесполезно толковать и об обязанностях. "Самое это слово, - говорит Бентам, - имеет в себе что-то неприятное и отталкивающее. Пусть твердят о нем, сколько хотят; никогда это слово не сделается правилом человеческого поведения"**. "Талисман, который употребляют высокомерие, нерадение и невежество, - говорит он далее, - заключается в одном слове, которое дает обману вид уверенности и авторитета... Это таинственное слово есть обязанность Оно должно быть изгнано из лексикона нравственности"***. "Что возьмете вы с этим великим словом обязанность, - восклицает Бентам в другом месте, - с этим вечным логическим кругом, или с этими абсолютными терминами доброго, честного, полезного, правомерного? Пусть раздаются сколько угодно эти звонкие и лишенные смысла слова, они не будут иметь никакого влияния на ум человека. Ничто не может на него действовать, кроме ожидания удовольствия и страдания"****. Столь же вредными он считает и термины естественный закон и естественное право. Все это фикции, не имеющие действительности. Существуют только положительные законы и права, естественных же вовсе нет. Естественны человеку не права, а чувства удовольствия и страдания. Поэтому правомерным должно быть признано единственно то, что удовлетворяет этим чувствам, т.е. то, что полезно. Во всяком другом смысле начало права становится одним из самых гибельных для человечества предрассудков*****. Наконец, и слово заслуга ведет лишь к возбуждению страстей и к заблуждениям. Только произвольное начало симпатии и антипатии заставляет людей считать действия заслуживающими награды и наказания. По настоящему надобно смотреть лишь на хорошие или дурные последствия действий******.
   ______________________
   * Ibid. Ch.9; Idem. Principles de legislation. Ch.VII, примеч.
   ** Bentham. Deontology. I. Ch. l.
   *** Ibid. Ch. 2.
   **** Ibid. Введение во вторую часть.
   ***** Bentham. Principles de legislation. Ch. XIII, 10; Idem. Deontology. I. Ch. 9.
   ****** Bentham. Principles de legislation. Ch. XIII.
   ______________________
   С этой точки зрения Бентам должен был логически прийти к совершенному устранению всякого исследования внутренних мотивов действия: важен только результат или та польза, которую оно приносит человеку. Действительно, в "Деонтологии" он особенно настаивает на этой мысли. Не только законодателю, но и моралисту воспрещается вступать в эту область. Бентам называет мотив фиктивным существом, неуловимым и летучим, темным и неприступным отвлечением, которое, если бы его можно было ухватить и вывести на свет, не принесло бы никакой пользы. "Изыскание мотивов, - говорит он, - составляет одну из причин, которые наиболее содействуют введению людей в заблуждение относительно нравственных вопросов. Это изыскание основывается на смутном представлении, что истинное количество и качество добродетели и порока находятся более в источниках действия, нежели в самом действии. Но время, употребленное на это исследование, совершенно потеряно. В отвлеченном смысле все побуждения хороши; все имеют целью получение удовольствия и избежание страдания. Люди не имеют, не могут иметь и никогда не будут иметь иных мотивов... Но каковы бы ни были побуждения, не по ним должен судить моралист; он обращается к поведению людей, только когда последствия этого поведения касаются области наслаждения или страдания; в остальном его вмешательство было бы деспотизмом"*. "Мотивы! - восклицает он в другом месте. - Как будто не все мотивы одинаковы! Как будто они все не имеют целью доставить действующему лицу какую-нибудь награду за его действие или избавлением от страдания, или приобретением удовольствия! Самые порочные люди и самые добродетельные имеют совершенно одинаковые мотивы действия; и те и другие хотят увеличить сумму своего счастья"**.
   ______________________
   * Bentham. Deontology. I. Ch. 8, см. также: II. Ch. 1.
   ** Ibid. Ch. 3.
   ______________________
   Таким образом, Бентам, так же как Гельвеций, считает личный интерес единственною пружиною человеческой деятельности. "Достоверно, - говорит он, - что всякий человек всегда действует ввиду собственного интереса... Цель всякого разумного существа состоит в том, чтобы получить для себя самого наибольшее количество счастья. Всякий человек себе ближе и дороже, нежели другому, и никто, кроме его самого, не может измерить его удовольствий и страданий. Необходимо, чтобы он сам был первым предметом своей заботы. Его собственный интерес должен в его глазах иметь преимущество перед всяким другим"*. "Отрешиться от своей личности, забыть собственный интерес, приносить бескорыстные жертвы ввиду долга, - говорит он далее, - все это фразы, конечно, очень громкие, но, правду сказать, столь же нелепые, как и громкие. Предпочтение, оказанное собственному лицу, есть явление всеобщее и необходимое"**. Поэтому Бентам считает главною целью нравственности и законодательства указать каждому, в чем состоит истинная его выгода. "Нравственность, - говорит он, - дает правила эгоизму и как мудрый и деятельный управитель заведывает нашим доходом счастья, так чтобы мы получили из него наиболее барыша"***. Поэтому вся задача как нравственности, так и законодательства состоит только в правильном производстве арифметических вычислений, в которых, с одной стороны, полагаются удовольствия, с другой - страдания, и оказывающийся остаток определяет доброту или порочность действия****.
   ______________________
   * Ibid. I. Ch. l.
   ** Bentham. Deontology. II. Ch. 2.
   *** Ibid. Ch. 11.
   **** Bentham. Principles de legislation. Ch. 8; Idem. Deontology. I. Ch. 2, 14.
   ______________________
   Можно бы ожидать после этого, что личный интерес, так же как у Гельвеция, будет поставлен основным началом всего учения. Но тут производится подтасовка понятий, и в самой исходной точке вместо личного интереса является интерес общий. "Общественное счастье, - говорит Бентам, - должно быть целью законодателя; общая польза должна быть основанием суждений в законодательстве"*. То же самое относится и к нравственности: "Основанием деонтологии, - говорит Бентам, - будет, таким образом, начало пользы, или, другими словами, то, что действие считается добрым или дурным, что оно заслуживает похвалы или порицания соразмерно с его стремлением увеличить или уменьшить сумму общественного счастья"**. При своей полной неспособности к философскому мышлению Бентам, по-видимому, даже и не подозревает, что тут есть противоречие. В его глазах, эти два начала тождественны, ибо общество не что иное, как фиктивное тело, состоящее из лиц; следовательно, интерес общества составляет только сумму частных интересов всех его членов***. Общее благо достигается тем, что каждый получает из него наибольшее количество для себя****. Это было бы, без сомнения, справедливо, если бы личные удовольствия можно было складывать, как математические единицы; но всякому известно, что удовольствие одного часто противоречит удовольствию другого и личная польза нередко идет наперекор общей. Что же будет, если каждый, следуя внушениям личного интереса, захочет приобрести для себя гораздо большее количество общественных благ, нежели сколько достается другим? При столкновении своего интереса с чужими, которому из них должно быть дано предпочтение? И кто станет соглашать эти разнородные требования, когда всякий в силу естественной необходимости тянет на свою сторону?
   ______________________
   * Bentham. Principles de legislation. Ch. 1.
   ** Bentham. Deontology. I. Ch. 2.
   *** Bentham. Introduction to the principles of morals and legislation. Ch. 1. § 4.
   **** Bentham. Deontology. I. Ch.l.
   ______________________
   Очевидно, что исходя от чисто личного чувства удовольствия и страдания, невозможно было логически поставить общую пользу рядом с личною, не доказавши предварительно, что обе теснейшим образом связаны друг с другом. Бентам говорит мимоходом, что цель утилитаризма - доказать каждому эту связь*. Но именно этого доказательства, на котором зиждется все учение, он не представил да и не мог представить. Все ограничивается общими фразами, что, действуя на пользу других, мы можем ожидать от них благодарности, похвалы и услуги. Между тем как скоро дело доходит до приложения теории, так постоянно предполагается совершенно другое. Бентам ссылается на мнение Гельвеция, который говорил, что для того, чтобы любить людей, не надобно многого от них ждать**. Но тогда, за что же их любить? Естественное согласие между личным интересом и общественным так мало допускается самим Бентамом, что для установления его он постоянно требует искусственных средств. "Чтобы человек чувствовал эту связь между чужим интересом и своим собственным, - говорит он, - нужен просвещенный ум и сердце, свободное от соблазнительных страстей (NB! Т.е. от сильнейших побуждений к удовольствию. - <Б. Ч.>). Большая часть людей не имеет ни достаточно душевной твердости, ни довольно нравственной чувствительности, чтобы честность их могла обходиться без помощи закона. Законодатель должен восполнять слабость этого естественного интереса, присоединив к нему интерес искусственный, более чувствительный и более постоянный"***. Поэтому закон, как юридический, так и нравственный, нуждается в санкциях и со стороны правительства, распределяющего награды и наказания, и со стороны общественного мнения, которое поддерживает нравственные начала своим приговором и своим влиянием. "От правительства, - говорит Бентам, - в значительной степени зависит предупреждение причины безнравственности, состоящей в предпочтении личного интереса общественному. Мудрое законодательство должно стремиться к тому, чтобы сделать из них единый интерес и согласить обе санкции - народную и политическую. Это согласие укрепляется всяким хорошим законом и ослабляется дурным"****. Иногда Бентам выражается еще сильнее. Опровергая понятие о естественном законе, он говорит, что человеку естественны только чувства удовольствия и страдания и основанные на них наклонности. Но эти чувства и наклонности не только не служат законом для человека, а напротив, сами должны быть подчинены законам. "Строжайшие законы нужны именно против сильнейших наклонностей. Если бы существовал естественный закон, который направлял бы людей к общему благу, то законы были бы излишни"*****.
   ______________________
   * Ibid. Ch. 2.
   ** Ibid. Ch. l.
   *** Bentham. Principles de legislation. Ch. 12; ср.: Idem. Deontology. I. Ch. 7.
   **** Ibid. Ch. 8.
   ***** Bentham. Principles de legislation. Ch. XIII, 10.
   ______________________
   Все, следовательно, зависит от санкции. Предоставленный сам себе, личный интерес противоречит общественному; нужны искусственные побуждения, чтобы заставить их действовать согласно. Бентам признается, однако, что эти санкции в том виде, как они существовали доселе, весьма недостаточны. И правительства и общества погрязли в предрассудках; истинного желания счастья для людей нигде почти не видать. Честь и слава большею частью приобретаются самыми гибельными для человечества предприятиями; героями считают тех, которые из честолюбия проливают потоки крови на войне. Напротив, репутация, приобретаемая добрыми делами, почти незаметна в сравнении с тою, которая дается этими варварскими поступками. "Что же делать, - восклицает Бентам, - если из всех этих великолепных вещей так мала доля, которую можно прибрести невинными средствами, и так велика та, которая приобретается преступными путями? Что делать, как не представить изображение добродетели и порока и контраст между красотою первой и безобразием последней?"*
   ______________________
   * Bentham. Deontology. I. Ch. 7.
   ______________________
   Оказывается, следовательно, что побуждением для человека может служить не один личный интерес, а красота добродетели, и что последнее даже выше первого. Собственно говоря, с точки зрения Бентама, следовало бы считать добродетельным именно того, кто проливает человеческую кровь для приобретения репутации героя, ибо он жертвует всем для личного своего удовольствия, а в этом, по учению Бентама, и состоит существо добродетели.
   Но, предположивши даже, что с течением времени при лучшем состоянии человеческого рода явится возможность установить санкции более правильным образом на основании утилитарных начал, какой же выйдет из этого результат? Если человек предпочел свой интерес чужому, то на каком основании можно его осудить? Он сделал только то, что требуется и его природою и нравственным законом, который учит его ставить свой личный интерес выше всего на свете. Можно сказать в том или другом случае, что он плохо расчел свои выгоды; но на каком основании налагать наказание за дурной личный расчет? И кто может быть в этом деле судьей, как не само действующее лицо? Вся сущность утилитаризма заключается в том, что следует предпочитать большее удовольствие меньшему. Но о степени, мере и качестве удовольствия может судить только то лицо, которое его ощущает, и никто другой. Тут является бесконечное разнообразие человеческих чувств и стремлений. Для меня в одной минуте может заключаться счастье, за которое я готов заплатить годами лишений, а для другого то же самое счастье представляется совершенно ничтожным. Это положительно признает и сам Бентам. "Что такое удовольствие? - говорит он, - и что такое страдание? Все люди имеют ли об этом одно и то же понятие? Далеко нет: удовольствие - это то, что суждение человека с помощью памяти представляет ему таковым. Никто не может признать за другим право решать вместо него, в чем состоит его удовольствие, и уделять ему потребное количество оного. Отсюда необходимый вывод, что надобно предоставить каждому человеку зрелых лет и с здравым умом судить и действовать в этом отношении, как ему заблагорассудится, и что было бы безумием и дерзостью хотеть направить его поведение в смысле противоположном тому, который он сам считает своим интересом"*. Бентам неоднократно выставляет подобное вмешательство в область личных ощущений человека высшею степенью тирании. "Каждый, - говорит он в другом месте, - не только лучший, но и единственный судья того, что составляет для него удовольствие и страдание. Сказать: если я это сделаю, то у меня не будет перевеса удовольствия, следовательно, если вы это сделаете, то у вас тоже не будет перевеса удовольствия, есть признак притязательности и глупости. Говорить: если я это сделаю, то у меня не будет перевеса удовольствия, но если вы это сделаете, то у вас может быть перевес удовольствия, однако вам не следует этого делать, есть чистая нелепость. И если я наношу какую бы то ни было сумму зла под какою б

Категория: Книги | Добавил: Armush (25.11.2012)
Просмотров: 342 | Рейтинг: 0.0/0
Всего комментариев: 0
Имя *:
Email *:
Код *:
Форма входа