Главная » Книги

Гофман Эрнст Теодор Амадей - Мастер Иоганн Вахт, Страница 2

Гофман Эрнст Теодор Амадей - Мастер Иоганн Вахт


1 2 3

из чрезмерной экономии, перетапливают его, как жир, и, превращая в горьковатое топленое масло, аккуратно портят им вкус каждого кушанья.)
   Наряду с этими прелестями, в хрустальном граненом кувшине блистало благородное шампанское, только не шипучего сорта. Аббат, встретивший адвоката с подвязанной у горла салфеткой, так и не снимал ее, и как только лакей проворно поставил на стол второй прибор, хозяин сел и принялся накладывать безнадежно влюбленному юноше самые лакомые кусочки, налил ему вина, а потом и сам усердно приналег на завтрак. Кто-то утверждал однажды, будто желудок состоит у нас на равных правах со всеми остальными физическими и духовными функциями человеческого организма; это, конечно, наглая ложь, безбожная и отвратительная выдумка. Однако нередко случается, что именно желудок играет роль всесильного тирана, злорадно насмехаясь над прочими нашими органами, распоряжается ими по своему усмотрению.
   То же случилось и теперь.
   Адвокат машинально, и вовсе об этом не думая, в несколько минут уничтожил большущий ломоть байонской ветчины, произвел значительные опустошения в португальском гарнире, проглотил половину куропатки, множество трюфелей и такую огромную порцию страсбургского паштета, какая казалась бы несовместной с пылкою горестью влюбленного молодого адвоката. При этом и аббат и адвокат так прилежно занялись шампанским, что камердинер вскоре принужден был во второй раз наполнить хрустальный кувшин.
   Адвокат чувствовал, как по всему его телу разливалась благотворная теплота, а сердечное страдание перешло в легкий озноб, время от времени пробегавший по телу подобно электрическим искрам, что доставляет хотя и болезненное, но приятное ощущение. Он был особенно восприимчив к утешительным речам своего высокого покровителя, а этот последний, с наслаждением проглотив последнюю рюмку вина и аккуратно отерев себе губы, уселся поудобнее и повел такую речь:
   - Во-первых, мой любезный и добрый друг, с вашей стороны было бы очень глупо предполагать, что вы единственный на земном шаре человек, которому отец отказывает в руке своей дочери. Но не в этом дело. Как я уже говорил вам, самая причина, почему старый дурак вас возненавидел, до такой степени нелепа, что не выдерживает никакой критики; и, хотя я рискую в настоящую минуту показаться вам непоследовательным, все-таки я скажу, что для меня очень досадна мысль, что все это кончится ничем, и в заключение сыграется самая обыкновенная свадьба, как поется в песне: "Полюбилась Грета Пете, и женился он на Грете".
   Между тем на самом деле положение ваше ново и необычайно: приемный сын и любимец старика посвящает себя такой профессии, которая возбуждает его ненависть, и это служит единственным препятствием к браку... Как хотите, это такой небывалый мотив, которым можно бы воспользоваться для настоящей трагедии... Впрочем, перейдем к делу, любезный друг; вы - поэт, и это существенно меняет все. Ваша любовь, ваши страдания должны предстать перед вами, как поэтический сюжет, во всем блеске святого искусства; вы слышите, как близкая вам муза берет первые аккорды на лире, и в божественном вдохновении хватаете на лету крылатые слова, в которых изливаются ваша любовь, ваше страдание. Как поэт вы в настоящее время счастливейший в мире человек, потому что действительно уязвлены до глубины души и сердце ваше источает кровь, следовательно, вы не нуждаетесь ни в каком искусственном возбуждении, чтобы настроиться поэтически; спешите же воспользоваться этим периодом глубокой тоски, она вам поможет создать нечто великое и превосходное.
   При этом я должен вам заметить, что в эти первые моменты вашего любовного страдания к ним примешивается довольно странное и очень неприятное ощущение, которое ни в какую поэзию не вложить, но это ощущение скоро проходит. Вы меня, надеюсь, понимаете?.. Если, например, злополучный любовник порядком поколочен разгневанным отцом и вытолкан вон из дому, если оскорбленная маменька засадит девушку в дальнюю комнату и, заперев ее на ключ, поднимет на ноги весь дом, чтобы вооруженною рукой противостоять осаде, предпринятой отчаянным любовником, если даже тончайшее сукно его одежды не защитит его от напора плебейских кулаков (тут аббат слегка вздохнул), то следует дать время выдохнуться всей этой кислой прозе, жалкому продукту грубейшей вульгарности, и тогда останется один чистейший осадок истинно поэтического любовного страдания. Вас грубо выругали и выгнали, мой любезный молодой друг, это и была та проза, которой нужно дать испариться, а как только она испарилась, всецело отдавайтесь поэзии.
   Вот вам сонеты Петрарки, вот Овидиевы элегии, возьмите их, читайте, сочиняйте, и прочтите мне все, что напишете. Быть может, и мне тем временем выпадет на долю некоторая любовная тоска, на что я имею легкую надежду, так как, вероятно, влюблюсь в неизвестную даму, только что приехавшую в гостиницу "Белой овечки", на Каменной дороге. Граф Нессельштедт видел ее лишь мельком в окошке, но утверждает, что она прелестна, очаровательна. Вот тогда, о друг мой, мы с вами, подобно Диоскурам, будем вместе страдать и об руку пойдем по блистательному пути чистой поэзии и любовной тоски. Заметьте, дружок, какое важное преимущество дает мне мое звание: какая бы любовь ни охватила мое сердце, ее надеждам и стремлениям не суждено осуществиться, и это придает ей сразу трагический характер. А теперь, мой друг, скорее пойдем в лес, в лес! Нельзя же без этого.
   Благосклонному читателю стало бы невыносимо скучно, если бы я принялся теперь во всех подробностях и в самых изысканных выражениях излагать ощущения и поведение влюбленных Нанни и Ионатана. Этого добра наворачивают достаточное количество в каждом плохом романе, и подчас довольно забавно бывает подмечать, на какие чудеса и выверты пускается автор, чтобы показаться как можно оригинальнее.
   Мне кажется, гораздо важнее обратиться к мастеру Вахту и проследить течение его мыслей.
   Достойно удивления, что человек, одаренный таким здравым умом и сильным характером, как мастер Вахт, сумевший с непоколебимою твердостью перенести жесточайшие испытания, которые стерли бы в порошок всякого другого, более слабого человека, мог до такой степени выйти из себя из-за пустого случая, который всякий другой отец семейства счел бы за сущий вздор, легко устранимый, и так или иначе уладил бы его без особых хлопот. Благосклонный читатель, вероятно, того же мнения, и полагает, что такое обстоятельство должно было иметь какую-нибудь психологическую подкладку. Одна лишь эта досадная расстроенная нота в душе Вахта могла внушить ему мысль, будто любовь бедной Нанни к неповинному Ионатану должна разрушить счастье всей его жизни. Но именно потому, что в гармоническом существе величавого старика могла зародиться подобная фальшивая нота, не было надежды ее заглушить, а также нельзя было заставить ее молчать.
   Вахт знал женскую натуру с самой простой, но в то же время самой возвышенной и прекрасной стороны. Его покойная жена дала ему заглянуть в самую глубь своего чрезвычайно женственного существа, чистого и прозрачного, как море в тихую погоду; он знал, какого сорта бывают женщины-герои, вечно воюющие с непобедимым оружием в руках. Его жена осталась сиротой без отца и матери, но у нее была богатая тетка, все состояние которой должно было перейти по наследству к ней; однако она отступилась от этого наследства и от всех родственников, сумела выдержать настояния церкви, доставившие ей много горьких минут, и, будучи воспитана в католической религии, не только вышла замуж за протестанта Иоганна Вахта, но незадолго перед тем сама, вследствие чистого и пылкого убеждения, перешла в лютеранскую веру в городе Аугсбурге. Все это воскресло теперь в памяти мастера Вахта, и он со слезами вспомнил, с какими чувствами повел он свою невесту к алтарю.
   Нанни была живой портрет своей матери, и Вахт любил ее с несравненной горячностью; одного этого было более чем достаточно, чтобы ему казалось дьявольской жестокостью применить какое-либо насилие для разлучения ее с любимым человеком. С другой стороны, мысленно пробегая всю прошедшую жизнь Ионатана, он должен был сознаться, что редко можно встретить в одном и том же человеке такое счастливое соединение всяких добродетелей: Ионатан был благочестив, прилежен, скромен и вдобавок чрезвычайно хорош собой; правда, в его тонких чертах и общем выражении лица было нечто женоподобное, а изящная фигурка его была немного тщедушна, но на всей его внешности лежал несомненный отпечаток нежности и умственного превосходства. Далее, вспоминая, что эти двое детей от самого младенчества постоянно были вместе и постоянно проявляли чрезвычайное сходство характеров и наклонностей, мастер Вахт сам не мог понять, как он раньше не предвидел того, что случилось, и заблаговременно не положил этому предела... Но теперь было уже поздно.
   Гонимый внутренним волнением, он скорым шагом углублялся в горы. Никогда еще не испытывал он такого настроения и склонен был считать его дьявольским наваждением, тем более что в его душе возникали такие страшные мысли, что через минуту сам он содрогался от них. Он никак не мог успокоиться и не в состоянии был прийти к какому-либо решению. Солнце уже близилось к закату, когда он достиг деревни Бух; он вошел в трактир и приказал подать себе чего-нибудь получше на обед и принести бутылку пива.
   - Эге! Доброго вечера и приятного аппетита, эй! Вот, можно сказать, неожиданная встреча! Не думал, не гадал встретить здесь, в нашем живописном Бухе, и в такой прекрасный воскресный вечер дорогого мастера Вахта! Просто глазам своим не верю! Вероятно, и почтеннейшее семейство ваше где-нибудь тут же, поблизости?
   Так приветствовал мастера Вахта чей-то звонкий, пронзительный голос. То был не кто иной, как господин Пикар Леберфинк, ремеслом лакировщик и позолотчик и самое уморительное существо, какое возможно себе представить. Он-то и прервал тягостные размышления мастера Вахта.
   Самая внешность Леберфинка производила чудное впечатление. Это был маленького роста, коренастый человек с чрезмерно длинным туловищем и короткими кривыми ножками. Впрочем, он был совсем недурен собою, у него было добродушное, круглое лицо, румяные щеки и довольно живые, блестящие серые глаза. Следуя устарелой французской моде, он всякий день завивал и сильно пудрил себе волосы, а по воскресеньям одевался с особой изысканностью. Так, например, он надевал лиловый шелковый камзол со светло-желтыми полосками и огромными пуговицами в серебряной оправе, пестрый вышитый жилет, ярко-зеленые атласные штаны, белые шелковые чулки с тонкими полосками небесно-голубого цвета и черные лакированные башмаки с большими блестящими пряжками. Если к этому прибавить изящную походку настоящего танцмейстера, некоторую кошачью гибкость телодвижений, виртуозную ловкость в ногах, что было особенно заметно, например, при перепрыгивании через сточные канавки, то не мудрено, что маленький лакировщик повсюду слыл за отменного чудака. С остальными его качествами благосклонный читатель вскоре сам познакомится.
   Мастеру Вахту было, в сущности, не неприятно, что таким образом были прерваны его скорбные мысли.
   Лакировщик и позолотчик, господин или, скорее, мосье Пикар Леберфинк был нелепый малый, но при всем том честнейшая и благородная душа, большой либерал, добряк, щедрый к бедным и услужливый относительно друзей. Ремеслом своим он занимался лишь изредка, чисто из любви к искусству, потому что в заработке не нуждался.
   Он был богат. Отец оставил ему в наследство хороший земельный участок с великолепным каменным подвалом, отделявшийся от участка мастера Вахта обширным садом.
   Мастер Вахт был сердечно расположен к забавному Леберфинку, во-первых, за его великую честность, а во-вторых, за то, что и он был членом маленькой протестантской общины, которой дозволено было исповедовать свою религию в этой местности. Вахт предложил ему присесть к его столику и выпить с ним еще бутылку пива, на что Леберфинк согласился с восторженной готовностью. Давно уже, по его уверению, собирался он навестить мастера Вахта в его доме, потому что чувствует надобность побеседовать с ним о двух предметах, из которых один особенно тяжело лежит у него на сердце. Мастер Вахт отвечал, что, кажется, Леберфинк его хорошо знает, и всем известно, что о всяком предмете с ним можно объясниться начистоту.
   Тогда Леберфинк открыл по секрету мастеру Вахту, что сосед его, виноторговец, предложил ему, Леберфинку, купить его прекрасный сад с солидной каменной беседкой, тот самый сад, что приходился между земельными участками Вахта и Леберфинка. Ему помнилось, как будто мастер Вахт говорил однажды, что ему было бы очень приятно обладать этим садом; так вот теперь представляется случай его купить, и Леберфинк предложил взять на себя обязанность посредника и устроить ему это дело.
   Мастер Вахт действительно давно уже мечтал увеличить свой земельный участок прикупкою к нему хорошего сада; в особенности потому, что Нанни всегда душой тянулась к роскошным кустам и деревьям, в пышной красе благоухавшим из-за решетки этого сада. На этот раз ему показалось, будто судьба особенно кстати посылает такой случай порадовать бедную Нанни именно в то время, когда она переживает глубокое горе.
   Мастер Вахт немедленно обсудил все подробности с услужливым полировщиком, который, с своей стороны, обещал, что в следующее воскресенье мастер Вахт будет разгуливать по тому саду в качестве законного его хозяина.
   - Ну, - воскликнул Вахт, - теперь говорите, друг Леберфинк, что же тяжело лежит у вас на сердце?
   Тут Пикар Леберфинк начал испускать самые жалостные вздохи, строить престранные гримасы, и завел такую галиматью, что со стороны никто не мог бы понять ни единого слова. Мастер Вахт, однако ж, понял в чем дело, пожал ему руку и сказал:
   - Что ж, и это можно будет устроить! - А сам подумал, улыбаясь себе в бороду: "Вот удивительная симпатия родственных душ!"
   Весь этот разговор с Леберфинком благотворно повлиял на мастера Вахта. Ему казалось даже, что он наконец принял некое решение, с помощью которого ему удастся воспротивиться ужасному несчастию, грозившему его постигнуть (так думал он в своем ослеплении), а может быть, и вовсе побороть его. Только в том, что он теперь сделает, и выразится решение того высшего суда, который он носит в своей душе... А может быть, благосклонный читатель, тут-то в первый раз в жизни и погрешил этот высший суд!
   Здесь кстати будет сделать маленькое указание, для которого впоследствии, пожалуй, не нашлось бы места. Как обыкновенно в подобных случаях, старая Барбара еще прежде жаловалась хозяину на влюбленных, но обвиняла их не во взаимной их склонности, а в том, что они вместе читают светские книги. Мастер Вахт приказал подать себе несколько книжек, лежавших у Нанни. Это было одно из творений Гете, но какое именно, осталось неизвестно. Он перелистал книжки, почитал немного, потом отдал Барбаре, велев положить их обратно на то самое место, откуда она их тайно похитила. Никогда ни одним словом он не обмолвился насчет чтений Нанни, но однажды за обедом по какому-то случаю сказал:
   - Среди нас, немцев, народился какой-то небывалый гений, дай ему бог всякого успеха. Мое время уж миновало, и ни годам моим, ни званию не подобает заниматься такими вещами, но я завидую тебе, Ионатан, на твоем веку сколько еще будет интересного и великого!
   Эти таинственные слова были тем более понятны для Ионатана, что за несколько дней перед тем, случайно очутившись возле рабочего стола мастера Вахта, он заметил там полузапрятанную под чертежами книгу, и оказалось, что это "Гец фон Берлихинген". Великая душа Вахта признала и величие этого гения, и невозможность начинать свое образование сызнова.
   На другой день после описанных происшествий бедная Нанни сидела, понурив головку, точно больная горлица.
   - Что с тобой, мое милое дитятко? - сказал мастер Вахт тем нежным тоном, который в нем так подкупал. - Не больна ли ты? Но нет, об этом я и думать не хочу; ты просто слишком редко выходишь на свежий воздух. Сколько времени я жду понапрасну, чтобы ты сама принесла мне поужинать в мастерскую. Сделай-ка это сегодня, тем более что вечер, наверное, будет чудесный. Не правда ли, Нанни, милое дитятко, ты придешь и сама приготовишь мне булочки с маслом? Вот вкусно я поужинаю!
   С такими словами мастер Вахт заключил милое дитятко в свои объятия, гладил ее по голове, откинув каштановые кудри ото лба, целовал, миловал, словом, употребил всю силу своей любвеобильной ласки, которой нельзя было противостоять.
   Слезы брызнули из глаз Нанни, и она с трудом могла выговорить только:
   - Батюшка, батюшка!..
   - Ну, ну, ладно, - сказал Вахт, и в тоне его голоса заметно было некоторое смущение, - авось еще все обойдется благополучно.
   Прошла неделя; Ионатан, разумеется, не показывался, а мастер Вахт не поминал его ни одним словом. Настало воскресенье, суповая миска уже дымилась на столе, и вся семья собиралась садиться за обед, как вдруг мастер Вахт сказал веселым тоном:
   - А где наш Ионатан?
   Реттель, из жалости к бедной Нанни, тихим голосом ответила за нее:
   - Батюшка, разве вы не помните того, что случилось? Ионатан, вероятно, боится показаться вам на глаза.
   - Вот забавно! - сказал Вахт со смехом. - Ну, пускай Христиан сбегает и приведет его сюда.
   Можно себе представить, что юный адвокат не замедлил явиться. В первые минуты после его прихода все чувствовали себя очень неловко, словно над ними висела темная грозовая туча.
   Однако мастер Вахт держал себя так непринужденной весело, а Леберфинк был так забавен, что в конце концов им удалось не то что развеселить компанию, но по крайней мере настроить ее более естественно и установить некоторое гармоническое равновесие.
   Вставая из-за стола, хозяин сказал:
   - Выйдем на вольный воздух, пройдемся немножко на мой рабочий двор.
   И все отправились.
   Пикар Леберфинк льнул к Реттель, а она держала себя с ним в высшей степени приветливо, потому что любезный лакировщик рассыпался в похвалах ее стряпне, уверяя, что никогда в жизни, даже у духовных особ, не едал более тонкого обеда. Мастер Вахт, со связкой тяжелых ключей на руке, крупным шагом пошел через двор вперед, и таким образом Ионатан естественно очутился вдвоем с Нанни. Сдержанные вздохи, чуть слышные жалобы - вот и все, чем дерзнули обменяться влюбленные.
   Мастер Вахт остановился перед красивыми, только что возведенными воротами в стене, отделявшей его двор от сада виноторговца.
   Он отпер ворота, вступил в сад и пригласил семейство следовать за собою. За исключением Пикара Леберфинка, не перестававшего хитро улыбаться и хихикать, никто не мог понять, что такое затеял старик хозяин. Посреди прекрасного сада стоял обширный павильон; мастер Вахт и его отпер своим ключом и, вошед, остановился среди зала, из каждого окна которого во все стороны открывались различные романтические виды.
   Мастер Вахт произнес голосом, в котором слышалось радостное настроение;
   - Место, где мы стоим, составляет мою законную собственность. Этот прекрасный сад принадлежит мне, и я приобрел его не затем, чтобы расширить свою усадьбу, и не для того, чтобы увеличить свое богатство, нет, я его купил, потому что, как мне известно, одно нежное сердечко давно стремится к этим деревьям, кустикам и прелестным, благоухающим цветникам.
   Тут Нанни бросилась на шею к старику и воскликнула:
   - О батюшка, батюшка, ты терзаешь мое сердце своей добротой и мягкостью, будь же милосерд...
   - Полно, полно, - прервал ее мастер Вахт, - будь только умной девочкой, и все еще может чудесно устроиться; в здешнем маленьком раю найдется не мало утешений.
   - О да! - воскликнула Нанни вдохновенным тоном. - О да! О вы, деревья, кусты, цветы, вы, далекие горы, и ты, прекрасное вечернее облачко, бегущее в небесах, вся душа моя живет вами, и я снова приду в себя, утешаясь вашими милыми голосами.
   И Нанни с резвостью молодой козочки выпрыгнула через растворенную дверь павильона в сад, а юный адвокат, которого на сей раз никакими силами было бы невозможно удержать на месте, не преминул в одно мгновение последовать за ней.
   Пикар Леберфинк попросил позволения погулять с Реттель и показать ей все уголки нового владения, а старый Вахт уселся под деревьями над горным обрывом, откуда открывался вид на долину, велел принести сюда пива и табаку и принялся с величайшим наслаждением покуривать голландскую трубочку, пуская в воздух клубы голубоватого дыма. Я уверен, что благосклонный читатель не может надивиться такому настроению мастера Вахта и не знает, чем объяснить такую изменчивость в человеке твердом и умном.
   Дело в том, что мастер Вахт не приходил ровно ни к какому решению, а только пришел к убеждению, что бог не допустит его до ужасного несчастия увидеть свою возлюбленную дочь связанной брачными узами с адвокатом, то есть все равно что с самим сатаной.
   "Случится что-нибудь, - думал он про себя, - должно же произойти что-нибудь такое, что послужит к устранению столь ужасного обстоятельства, и Ионатан, так или иначе, спасется от когтей дьявола; и, может быть, напрасно, прямо даже грешно и кощунственно, слабыми человеческими руками вмешиваться в это дело и пытаться остановить великое колесо судьбы".
   Трудно поверить, какими жалкими, подчас нелепыми средствами человек считает возможным предотвратить угрожающее ему бедствие. Минутами Иоганн Вахт рассчитывал на возвращение на родину беспутного Себастьяна, воображая его теперь в полном расцвете здоровой молодости и мужественной красоты и полагая, что его прибытие может совершенно иначе повернуть дело. В уме его бродила общераспространенная и нередко оправдываемая обстоятельствами мысль, что резко выраженная мужественность производит на женщину столь сильное впечатление, что в конце концов она не может противостоять ей.
   Когда солнце стало склоняться к западу, Пикар Леберфинк пригласил всю компанию в свой сад, прилегавший к новому владению Вахта, и предложил там от себя легкую закуску.
   Этот садик почтенного лакировщика и позолотчика представлял самый уморительный контраст с садом Вахта. Он был так мал, что мог похвалиться разве только высоким своим расположением. Сад был устроен на голландский манер: все деревья и изгороди подвергались самой тщательной, педантической стрижке и обрезке. Тощие фруктовые деревца красиво выделялись на фоне цветников голубыми, розовыми и желтыми стволами. Леберфинк выкрасил их, покрыл лаком и таким образом усовершенствовал природу. Среди древесных ветвей виднелись также золотые яблоки, плоды Гесперидовых садов.
   Затем было много других сюрпризов. Леберфинк просил обеих девиц нарвать себе по букету; когда же они стали рвать цветы, то с удивлением увидели, что стебли и листья позолочены. Кроме того, замечательно было то обстоятельство, что все листочки, попадавшие в руки Реттель, были вырезаны в виде сердец.
   Закуска, которой Леберфинк угостил своих гостей, состояла из самых изысканных печений, деликатнейших конфет, старого рейнвейна и превосходного мускатного вина. Реттель была вне себя от качества печений и сверх того выразила мнение, что таких сластей, частью тоже позолоченных и посеребренных, нельзя достать в Бамберге, и, следовательно, они откуда-нибудь выписаны. На это Пикар Леберфинк сообщил ей под секретом и с сладчайшей ужимкой, что он смыслит кое-что в изготовлении конфет и сладких печений и что, в сущности, он и есть счастливый автор всех предлагаемых лакомств. Реттель от благоговения и восторга готова была упасть на колени перед таким человеком; но главный сюрприз еще был впереди.
   Когда смеркалось, Пикар ухитрился очень ловко заманить Реттель в маленькую беседку. Едва они очутились вдвоем, как он, позабыв всякую осторожность, хотя был опять в атласных штанах ярко-зеленого цвета, пал перед ней на оба колена в сырую траву и, испуская странные непонятные и жалобные звуки, напоминавшие ночные вокальные упражнения кота Мурлыки на крыше, вручил ей огромный букет, в самой середине которого красовалась великолепная, пышно расцветшая роза.
   Реттель поступила точно так, как сделал бы всякий другой человек, получающий букет, а именно: поднесла его к носу, с намерением понюхать, но в ту же секунду ощутила довольно сильный укол. Испугавшись, она хотела уже бросить букет, но...
   Произошел еще один прелестный сюрприз! Из чашечки розы выскочил крошечный, отлично отполированный амурчик, и в руках у него было пылающее сердце, а изо рта висела узкая бумажка, на которой было написано: "Voila le coeur de monsieur Picard Leberfink, que je vous offre!" [1]
  
   [1] Вот сердце мосье Пикара Леберфинка, которое я предлагаю вам! (франц.)
  
   - Ой, боже мой! - воскликнула Реттель испуганным тоном. - Что вы делаете, любезный господин Леберфинк? Не стойте же передо мной на коленях, точно я принцесса какая!.. Ваши прекрасные атласные... будут все в пятнах от сырой травы, а вы, милейший, наживете себе насморк; бузинный чай с леденцом очень помогает от насморка...
   - Нет, - воскликнул пылкий влюбленный, - нет, о Маргарита! Только тогда восстанет из сырой травы искренне вас любящий Пикар Леберфинк, когда вы пообещаете принадлежать ему навеки!
   - Стало быть, вы на мне жениться хотите? - сказала Реттель, проворно встав со скамьи. - Так обратитесь к моему отцу, милый Леберфинчик, а сегодня на ночь выпейте чашки две горячего бузинного чаю.
   Не буду утруждать благосклонного читателя всем вздором, который наговорили друг другу Реттель и Леберфинк; они были положительно созданы друг для друга. Их немедленно объявили женихом и невестой, а старый Вахт искренне радовался на них, хотя и подсмеивался немножко.
   Стали готовиться к свадьбе, и это внесло некоторое оживление в дом Вахта. На другую влюбленную парочку обращали меньше внимания, и потому им стало свободнее. Все пошло своим обычным, спокойным порядком, и нужно было случиться чему-нибудь чрезвычайному, чтобы нарушить стройное течение их жизни.
   Молодой адвокат стал рассеянным, какая-то забота, видимо, занимала его чрезвычайно. Он реже посещал дом мастера Вахта и почти совсем перестал бывать у него по вечерам, тогда как прежде проводил там все вечерние часы.
   - Что сделалось с нашим Ионатаном, какой он стал рассеянный! Просто на себя не похож, - говорил мастер Вахт; а сам отлично знал причину или, вернее, обстоятельства, судя по внешним признакам имевшие влияние на поступки молодого адвоката. Эти обстоятельства он считал явного милостью божией, полагая, что посредством их он избавится от великого несчастия, грозившего отравить всю его жизнь.
   Дело в том, что несколько месяцев назад приехала в Бамберг никому не известная дама, появление которой всем казалось загадочным и таинственным. Она проживала в гостинице "Белой овечки". Весь ее штат состоял из седого старика камердинера и одной горничной, также старухи.
   О даме ходили самые разнообразные толки. Многие утверждали, что она знатная, богатая венгерская графиня, вследствие разлада с мужем обреченная на временное одиночество в Бамберге. Другие, напротив, думали, что с ней случилась самая обыкновенная история, и она разыгрывает из себя покинутую Дидону; иные принимали ее за бежавшую певицу и ожидали, что вскоре она сбросит с себя загадочные покровы и попросту даст концерт; предполагали, что для этого ей недостает лишь рекомендательных писем к князю-епископу. Очень немногие, случайно видевшие ее мельком, говорили только, что она удивительно хороша собой; вообще же большинство публики считало ее за особу в высшей степени двусмысленную.
   Было замечено, что старый слуга этой дамы долго выслеживал молодого адвоката и наконец, поймав его однажды на рыночной площади у фонтана, украшенного статуей Нептуна (которого честные бамбергские граждане величали обыкновенно кобольдом), остановил его и долго, очень долго с ним разговаривал. Пытливые умы, которые с кем бы ни встретились на улице, непременно спросят оживленным тоном: "Вы откуда? А куда направляетесь? Зачем вам туда понадобилось?" и т. д., вывели заключение, что молодой адвокат очень часто, почти всякий день, в ночное время, пробирается в жилище красивой чужестранки и проводит с нею по нескольку часов. Вскоре все в городе заговорили, что юный адвокат совсем запутался в любовных сетях, расставленных для него молодою неизвестною авантюристкой.
   Цельной и великодушной натуре мастера Вахта, конечно, претило воспользоваться этими кажущимися прегрешениями молодого адвоката, чтобы восстановлять против него бедную Нанни. Он был уверен, что она без того достаточно наслушается всевозможных сплетен и узнает в малейших подробностях, и даже с значительными прибавлениями и в преувеличенном виде, обо всем, что говорится в городе. Он знал, что об этом позаботятся и старая Барбара, и ее бесчисленные кумушки. И увенчалось все происшествие тем, что в один прекрасный день молодой адвокат с красивой дамой ускакали из города - неизвестно куда.
   - Вот легкомыслие! - толковали между собой умные люди. - После этого напрасно молодой вертопрах будет искать адвокатской практики.
   Однако такое суждение оказалось преждевременным: к немалому удивлению публики, сам старик Эйхгеймер позаботился о предоставлении практики своему питомцу и, посвященный во все тайны приезжей дамы, по-видимому вполне одобрял его поступки.
   Мастер Вахт никогда ничего не говорил об этом предмете; когда же бедная Нанни, будучи не в силах долее скрывать свое горе, однажды сказала, задыхаясь от сдержанных слез: "Отчего это Ионатан совсем нас покинул?" - то мастер Вахт небрежным тоном заметил: "Да так обыкновенно поступают эти адвокаты; кто его знает, какую там выгодную интригу завел Ионатан с какой-то иностранкой".
   Но тут в разговор вмешался Пикар Леберфинк; он горячо заступился за Ионатана и уверял, что убежден, с своей стороны, в знатности приезжей дамы, которая, должно быть, не менее как принцесса, вовлеченная в тяжебное дело чрезвычайно деликатного свойства, а потому и обратившаяся за советом к такому всесветно знаменитому дельцу, каков наш юный адвокат. Затем он пустился рассказывать столько анекдотов об адвокатах, которые своей смышленостью, необычайной прозорливостью ума и особым искусством ухитрялись распутывать самые запутанные узлы и выводить на свет божий сокровенные тайны, что мастер Вахт взмолился, чтобы он, ради бога, замолчал, так как ему слушать тошно; а Нанни, напротив, жадно прислушивалась ко всему, что говорил Леберфинк, и почерпала в его речах новые надежды.
   Нанни немало досадовала на своего милого, и это случалось именно в те минуты, когда она всего меньше верила в возможность измены со стороны Ионатана. Из этого можно заключить, что Ионатан и не думал перед ней оправдываться, но упорно умалчивал обо всем, касавшемся этого приключения.
   Прошло несколько месяцев, и юный адвокат вернулся наконец в Бамберг в самом радостном настроении духа, а судя по сияющим взглядам, какими Нанни взирала на него, мастер Вахт должен был заключить, что Ионатан был кругом прав в ее глазах. Быть может, благосклонному читателю не безынтересно узнать подлинную историю отношений молодого адвоката с приезжей дамой, а потому мы приведем ее здесь в виде эпизодического рассказа.
   Венгерский граф Ц..., обладавший более, нежели миллионным состоянием, женился по любви на одной очень бедной девушке, которая навлекла на себя ненависть всей графской фамилии, во-первых, тем, что относительно ее происхождения ровно никаких сведений не имелось, а во-вторых, что вместо всякого приданого она принесла своему мужу только женские добродетели, красоту и небесную кротость нрава.
   Граф обещал супруге составить, на случай своей смерти, завещание, которым предоставлял в ее пользу все свои богатства.
   Однажды, по дипломатическим делам проезжая из Парижа в Петербург, он заехал в Вену повидаться с супругой и при этом случае рассказал ей, что по дороге сильно захворал в одном городке, название которого затем ускользнуло из его памяти, а когда почувствовал облегчение, тотчас воспользовался этим, чтобы написать в ее пользу завещание и передать его на хранение в местную опеку. Проехав еще несколько миль далее, он подвергся вторичному припадку той же нервной болезни, и на этот раз она постигла его с удвоенной силой, так что он совершенно позабыл название местности и судебного учреждения, где он писал завещание, и кто его засвидетельствовал, а главное - потерял расписку, выданную ему местного гражданской палатой в удостоверение того, что там приняли на хранение составленный им акт.
   Как водится, граф со дня на день откладывал составление вторичного завещания, пока смерть не застигла его врасплох; родные не преминули отобрать все состояние себе, так что бедная, графиня некоторое время существовала только распродажей нескольких драгоценностей, которые в свое время подарил ей муж и которых не могли у нее отнять родственники мужа. В бумагах графа осталось много заметок, указывавших на истинное положение дела; но так как в этих заметках только упоминалось о существовании завещания, самого же документа они заменить не могли, то графине было от них мало толку.
   Графиня советовалась со многими учеными юристами, излагая им свои несчастные обстоятельства, пока не попала в Бамберг. Тут она обратилась к старому Эйхгеймеру, а он прямо указал ей на молодого Энгельбрехта, который, располагая свободным временем и будучи одарен большой сообразительностью и горячей любовью к делу, быть может, отыщет злосчастное завещание или добьется какого-нибудь иного несомненного свидетельства его подлинного существования.
   Молодой адвокат начал с того, что выхлопотал у надлежащих властей позволение еще раз осмотреть бумаги покойного графа в его наследственном замке. Он отправился туда вместе с графиней и в присутствии представителей судебной власти нашел в одном ореховом шкафу, на который никто прежде не обратил внимания, старый портфель, и хотя в нем не было подлинной расписки о принятии на хранение завещания, однако же оказалась такая бумага, которая могла быть в высшей степени полезна для выяснения дела.
   Эта бумага содержала в себе обстоятельное и подробнейшее описание всей обстановки, при которой граф составлял духовное завещание в пользу своей супруги, а также и того, как он передавал его на хранение. Дипломатическая поездка из Парижа в Петербург привела графа в прусский город Кенигсберг. Здесь он случайно встретился с несколькими дворянами, уроженцами Восточной Пруссии, с которыми познакомился еще в Италии. Невзирая на то, что он ехал очень спешно, они его уговорили сделать маленький крюк и заехать в гости в их поместье, в Восточной Пруссии, где как раз наступил сезон богатой охоты, а граф был страстный охотник. Он упомянул название нескольких городов, через которые пришлось ему проезжать, как-то: Вейлау, Алленбург, Фридланд и т. д. Оттуда он решил не заезжать больше в Кенигсберг, а прямо направиться к русской границе.
   В каком-то городишке, жалкий вид которого особенно поразил графа, внезапно постигла его тяжкая нервная болезнь, некоторое время державшая его в полном беспамятстве. По счастью, в этом местечке оказался молодой и очень искусный врач, сумевший остановить течение болезни, так что граф не только пришел в сознание, но через несколько дней уже смог продолжать свое путешествие. Однако его неотступно тяготила мысль, что на пути мог с ним случиться второй припадок, что он мог от этого умереть и оставить жену в глубокой бедности. Тогда, к своему немалому удивлению, узнал он от того же врача, что, невзирая на свой жалкий вид, этот дрянной городишко служит местопребыванием прусского королевского суда и что, следовательно, вполне возможно поместить туда на хранение, с соблюдением всех законных формальностей, какое угодно духовное завещание, лишь бы он мог представить благонадежное удостоверение своей личности. Сначала этот пункт представлялся графу наиболее затруднительным. В самом деле, кому же он был доподлинно известен в этом краю?
   Но бывают на свете удивительные случайности! Как раз в ту минуту, когда граф выходил из своей кареты перед гостиницей этого города, у подъезда стоял старый инвалид, почти восьмидесятилетний старец, живший в соседней деревне, промышлявший плетением корзин и очень редко бывавший в городе. В молодости он служил в австрийской армии и пятнадцать лет кряду состоял в должности стремянного при отце этого самого графа. С первого же взгляда старый служака узнал сына своего прежнего начальника и, вместе со своей женой, бессознательно послужил к удостоверению его личности, надо полагать, не без выгоды для себя. Молодой человек тотчас понял важность этого документа и увидел, что для получения дальнейших сведений следует отправиться в те края, сличить местность с описаниями графа и, таким образом, напасть на след того городка, где граф заболел и составил свое завещание.
   Он поехал вместе с графиней в Восточную Пруссию; тут он хотел, по мере возможности, найти дорогу, по которой в то время следовал граф, и по записям в станционных книгах проследить его маршрут. После многих тщетных поисков удалось ему открыть, что граф взял почтовых лошадей из Эйлау до Алленбурга. Далее терялся всякий след; однако выяснилось, что граф направлялся в Россию через прусскую часть Литвы, и, кроме того, в Тильзите были отмечены прибытие графа и отъезд его на курьерских лошадях. Оттуда снова терялся след. Молодому адвокату показалось вероятным, что следует искать разгадки этого таинственного случая на сравнительно небольшом пространстве, отделяющем Алленбург от Тильзита. В один ненастный вечер, удрученные заботами, усталые от переездов, добрались они с графиней до гостиницы маленького городка Инстербурга. Странные предчувствия охватили Ионатана, когда он вошел в отведенную ему дрянную комнату. Вся обстановка показалась ему так знакома, будто он сам когда-то бывал тут или слышал подробное описание чьего-то здесь пребывания. Графиня тотчас ушла в свою спальню, а молодой адвокат всю ночь проворочался на постели. Когда утреннее солнце осветило комнату, взгляд его упал на обои в одном из углов комнаты. Он заметил там большое пятно на месте стершейся голубой краски, которой стены были слегка замазаны поверх старых обоев: под этим кусочком обнаружился ярко-желтый грунт, по которому были намалеваны всевозможные уродливые рожи в новозеландском вкусе.
   Вне себя от радости, восхищенный адвокат вскочил с постели; он находился в той самой комнате, где граф Ц... писал свое роковое завещание: он описал ее так обстоятельно, что сомневаться было невозможно.
   Не хочу далее утомлять читателя подробностями того, что произошло после этого открытия. Довольно сказать, что в Инстербурге и тогда, как теперь, действовал прусский высший суд, в то время называвшийся королевским судом. Молодой адвокат немедленно вместе с графиней отправился к председателю; они предъявили привезенные с собой бумаги, законным порядком установившие личность графини, духовное завещание было найдено, признано действительным, и графиня, уехавшая со своей родины в отчаянном положении и в большой бедности, вернулась домой утвержденная во всех правах наследства, которого хотела лишить ее враждебная судьба.
  
   В глазах Нанни адвокат был герой, ниспосланный небесами на защиту беспомощной невинности против козней злобного света. Леберфинк тоже рассыпался в преувеличенных восхвалениях юного юриста, превознося выше меры его деятельность и проницательность. Мастер Вахт, с своей стороны, одобрил усердие и настойчивость Ионатана, прибавив, впрочем, что он лишь исполнил свой долг, не более того, и притом по его, мастера Вахта, мнению, все это дело можно было распутать более прямым путем и скорее привести к благополучному концу.
   - Этот случай, - сказал Ионатан, - считаю я за настоящую счастливую звезду, взошедшую на моем горизонте при самом первом моем вступлении на жизненное поприще. Это дело обратило на себя всеобщее внимание. Все венгерские магнаты заинтересовались им. Мое имя получило известность, и - что также не мешает делу, - графиня щедро наградила меня за это, отсчитав мне десять тысяч голландских талеров чистоганом.
   Пока адвокат рассказывал, на лице мастера Вахта все время происходила какая-то странная игра мускулов, и наконец оно выразило живейшее огорчение.
   - Что? - зарычал он вдруг львиным голосом, и глаза его сверкнули гневным пламенем. - Вот, я это предсказывал! Стало быть, ты торгуешь правом? За то, что эта графиня получила свое законное наследие, что ей удалось вырвать свое добро из рук обманувших ее родственников, она должна была платить деньги, приносить жертву мамоне? Фи, стыдись! Как тебе не совестно!
   Молодой адвокат пробовал приводить всякие разумные доводы, то же делали и все присутствовавшие, но напрасно; ничто не оказывало на мастера Вахта никакого действия; тщетно ему говорили, что невозможно с большей радостью делать добровольный подарок, чем сделала его графиня, как только выиграла свое дело; и даже, прибавлял от себя всезнающий Леберфинк, Ионатан сам виноват в том, что гонорар не оказался гораздо значительнее, так как, принимая во внимание громадность выигранного наследства, вознаграждение за труды могло быть соразмерно больше. Старик все-таки остался при своем мнении и упрямо повторял, что там, где дело идет о праве, не может быть речи о деньгах.
   Мало-помалу, однако, он успокоился и сказал:
   - Правда, что в этом деле есть многие обстоятельства, могущие служить тебе извинением, так как искушения презренного корыстолюбия были слишком сильны; но сделай одолжение, вперед никогда не упоминай при мне о графине, о духовном завещании и о десяти тысячах талеров; иначе мне может показаться, что тебе не совсем уместно сидеть за моим столом.
   - Вы ко мне очень жестоки, очень несправедливы, батюшка, - сказал адвокат дрожащим от волнения голосом.
   Нанни молча проливала слезы, а Леберфинк, в качестве ловкого светского человека, поскорее переменил разговор, заговорив о новой позолоте утвари церкви св. Гангольфа.
  
   Можно себе представить, в каких натянутых отношениях жили теперь все члены семейства Иоганна Вахта. Куда девались непринужденность разговоров, и бодрость духа, и общая веселость настроения? Гнетущая досада грызла сердце Вахта, и это было написано у него на лице.
   О Себастьяне Энгельбрехте так и не было ни слуху ни духу, и таким образом погасала последняя слабая надежда, одно время мерцавшая в душе Вахта.
   Старший помощник мастера Вахта, по имени Андрее, был верный, честный, здравомыслящий человек, преданный ему всею душой.
   - Эх, хозяин, - сказал он однажды поутру, вместе с мастером Вахтой стругая какие-то балки, - не могу я дольше терпеть, у меня все сердце выболело, глядя, как вы мучаетесь. Бедная Нанни! Бедный Ионатан Энгельбрехт!
   Мастер Вахт быстро кинул рубанок на верстак, обернулся, схватил Андреса за грудь и воскликнул:
   - Слушай, то, о чем ты задумал, только тогда может случиться, когда тебе удастся вырвать из моего сердца понятия о добре и правде, которые могущество божие начертало в нем огненными буквами!
   Андрее был не такой человек, чтобы затевать с хозяином психологические рассуждения; он почесал у себя за ушами и, сконфуженно ухмыляясь, проговорил:
   - Стало быть, если к вам в мастерскую пожалует с утренним визитом один важный господин, и от него тоже никакого толку не будет?
   Мастер Вахт тотчас сообразил, что кто-нибудь намерен осаждать его новыми приставаниями и что, вероятно, это будет не кто иной, как граф фон Кезель.
   Ровно в девять часов явилась Нанни, а за ней старая Барбара принесла в мастерскую завтрак. Мастеру Вахту было неприятно, что пришла Нанни: это было необычно и говорило о каком-то заранее составленном заговоре.
   Вскоре вслед за тем действительно явился аббат, причесанный и затянутый, как куколка; за ним следом пожаловал лакировщик и позолотчик, Пикар Леберфинк, в пестром наряде самых ярких цветов и довольно-таки похожий на майского жука.

Другие авторы
  • Годлевский Сигизмунд Фердинандович
  • Светлов Валериан Яковлевич
  • Шубарт Кристиан Фридрих Даниель
  • Рашильд
  • Шумахер Петр Васильевич
  • Третьяков Сергей Михайлович
  • Быков Александр Алексеевич
  • Игнатов Илья Николаевич
  • Радин Леонид Петрович
  • Кокошкин Федор Федорович
  • Другие произведения
  • Немирович-Данченко Василий Иванович - Святые Горы
  • Екатерина Вторая - Избранные письма
  • Белинский Виссарион Григорьевич - Очерки жизни и избранные сочинения Александра Петровича Сумарокова... изданные Сергеем Глинкою... Часть I...
  • Венгерова Зинаида Афанасьевна - Бурже, Поль
  • Мопассан Ги Де - Сирота
  • Волковысский Николай Моисеевич - О миллионах злотых, запрятанных в кубышки...
  • Подолинский Андрей Иванович - Нищий
  • Львов-Рогачевский Василий Львович - Экспериментальный роман
  • Алданов Марк Александрович - Сент-Эмилионская трагедия
  • Чулков Георгий Иванович - М. Н. Ермолова
  • Категория: Книги | Добавил: Armush (25.11.2012)
    Просмотров: 168 | Рейтинг: 0.0/0
    Всего комментариев: 0
    Имя *:
    Email *:
    Код *:
    Форма входа