Главная » Книги

Гофман Эрнст Теодор Амадей - Мастер Иоганн Вахт

Гофман Эрнст Теодор Амадей - Мастер Иоганн Вахт


1 2 3

   Эрнст Теодор Амадей Гофман.

Мастер Иоганн Вахт

  
   ----------------------------------
   Эрнст Теодор Амадей Гофман. Избранные произведения в 3-х томах. Том 2.
   Государственное издательство художественной литературы. Москва, 1962
   Перевод Е.Бекетовой
   Примечания И.Миримского
   Ocr Longsoft http://ocr.krossw.ru, июнь 2007
   ----------------------------------
  
   В те времена, когда в приветливом и живописном городке Бамберге, по пословице, жилось припеваючи, то есть когда он управлялся архиепископским жезлом, стало быть, в конце XVIII столетия, проживал человек бюргерского звания, о котором можно сказать, что он был во всех отношениях редкий и превосходный человек.
   Его звали Иоганн Вахт, и был он плотник.
   Природа, обдумывая и определяя судьбу своих детей, идет собственными, скрытыми и неисповедимыми путями, и то, что нам кажется удобным случаем, а на будничном языке заурядного миросозерцания величается истинным призванием, в ее глазах есть не более, как глупая забава неразумных ребят, считающих себя мудрецами. Однако ж близорукий человек часто находит безбожную иронию в противоречии между своими убеждениями и таинственной деятельностью той неисповедимой силы, которая сначала взлелеяла его на своей материнской груди, а потом покинула, и эта ирония наполняет его страхом и ужасом, потому что грозит уничтожить его личность.
   Не царские дворцы и не княжеские роскошные палаты выбирает мать всего живущего для своих любимцев; так и наш Иоганн, - благосклонный читатель впоследствии узнает, что он поистине был одним из любимейших ее избранников, - так и наш Иоганн впервые увидел свет божий на жалкой соломенной подстилке, в мастерской обедневшего точильщика, в городе Аугсбурге. Вскоре после его рождения мать скончалась от горя и лишений, а через несколько месяцев вслед за ней умер и отец.
   Городской совет принужден был взять на себя воспитание осиротевшего мальчика; но первый луч того счастья, которое в последующей жизни сопровождало ребенка, блеснул для него в ту минуту, когда старшина плотничьего цеха, почтенный и добрый человек, воспротивился помещению в общественный приют мальчика, в чертах лица которого, невзирая на его худобу и крайнее истощение, он нашел что-то особенно приятное; он взял его к себе в дом и воспитал наравне со своими детьми.
   В короткое время младенец так расцвел, что трудно было признать в нем хилое и невзрачное существо, первоначально положенное в колыбельку; подобно хорошенькому мотыльку, образующемуся из бесцветной и бесформенной куколки, он скоро превратился в веселого, резвого и поразительно красивого мальчика с золотистыми кудрями. Но еще важнее внешней привлекательности казалось быстрое развитие его умственных способностей, приводивших в изумление как приемного отца, так и учителей.
   Так как воспитатель его был искусный мастер плотничьего дела и постоянно получал заказы на самые важные постройки в городе, Иоганн подрастал в такой мастерской, где вырабатывались лишь совершенные образцы изделий этого ремесла. Не удивительно, что глубоко восприимчивый мальчик, с ранних лет воспитанный на таких образцах, чувствовал живейшее влечение к делу, целям которого, насколько оно стремится к возвышенному и смелому, он сочувствовал от всей души. Можно себе представить, как подобное направление в мальчике было по сердцу его воспитателю; по этой причине он счел своим долгом лично обучать его практическим приемам ремесла, относясь к этим урокам с должным вниманием и аккуратностью, а когда ребенок превратился в юношу, он позаботился приставить к нему наилучших преподавателей по всем предметам, касавшимся высших сторон его ремесла, то есть по рисованию, архитектуре, механике и т. д.
   Нашему Иоганну минуло двадцать четыре года, когда скончался старый плотник; в то время юноша достиг уже полного совершенства во всех отраслях своего дела и считался таким искусным и опытным подмастерьем, что далеко кругом не было ему равного. Как раз в эту пору пустился он в обычное странствие вместе с закадычным своим другом, верным и преданным Энгельбрехтом.
   Теперь, дорогой читатель, ты достаточно познакомился с ранней молодостью честного Вахта, и мне остается в кратких словах сообщить тебе, как случилось, что он поселился в Бамберге и попал в старшины плотничьего цеха.
   В то самое время, когда он, возвращаясь со своим товарищем Энгельбрехтом из долгих странствий домой, проходил через Бамберг, в этом городе производился капитальный ремонт епископского дворца. Нужно было, между прочим, заменить на крыше старые стропила новыми и для этого поднять на самую вершину здания огромные и чрезвычайно тяжелые брусья, а поднимать их приходилось с той стороны здания, где стены его отвесно спускались в узкий переулок. Предстояло выдумать такую машину, которая, занимая возможно меньше места, могла бы одной своей силой поднимать самые тяжелые грузы. Княжеский архитектор, умевший по пальцам высчитать, каким образом в Риме устанавливали Троянову колонну и сколько при этом сделано было ошибок и упущений, которых он никогда бы не совершил, действительно поставил машину, нечто вроде журавля, очень красивого на вид и всеми зрителями признанного верхом совершенства в своем роде. Когда же люди стали пускать машину в ход, оказалось, что господин архитектор рассчитывал иметь дело с артелью Геркулесов и Самсонов. Колеса отчаянно заскрипели, тяжелые балки, зацепленные прибором, не трогались с места, а рабочие, с которых пот катился градом, объявили, что скорее согласны таскать голландские мачты вверх по крутым лестницам, нежели понапрасну надрываться, тратя свои силы на такой бесполезной машине. На том и стало дело.
   Стоя в некотором отдалении, Вахт и Энгельбрехт смотрели на действие или, лучше сказать, бездействие механизма, и возможно, что Вахт слегка посмеялся над невежественностью архитектора.
   Один из мастеров, седой старик, по платью юношей угадал в них собратьев по ремеслу. Он без церемонии подошел к ним и спросил Вахта, уж не лучше ли он понимает дело, если позволяет себе судить их.
   - Ну, - возразил Вахт не смущаясь, - что до лучшего понимания, то мы, пожалуй, о нем не будем говорить, потому что нет дурака, который не воображал бы, что все понимает лучше всех; а только я дивлюсь, что в здешней стороне еще не знают простого приспособления, с большою легкостью производящего ту работу, из-за которой господин архитектор только даром измучил народ.
   Старого мастера раздосадовал задорный ответ молодого человека, он, сердито ворча, отвернулся, и вскоре всем стало известно, что в толпе зрителей появился какой-то молодой иногородний плотник, который поднимает на смех архитектора с его машиной и похваляется, будто знает гораздо лучший способ произвести ту же работу.
   Как водится, никто не обратил на это внимания; только почтенный архитектор да цеховые плотничьи мастера города Бамберга разобиделись и выразили такое мнение, что "вряд ли этот пришлый ремесленник успел проглотить всю мудрость на свете и напрасно он суется учить людей постарше да почище себя".
   - Ну, вот видишь, - сказал Энгельбрехт своему товарищу, - напрасно ты так бойко ответил, Иоганн: вместо того чтобы приветствовать этих людей, наших собратьев по ремеслу, ты восстановил их против себя.
   - Эх, - отвечал Иоганн, сверкнув глазами, - разве можно равнодушно смотреть, когда бедный, забитый рабочий народ без толку заставляют напрягать силы и мучат его понапрасну? Погоди еще, может быть, мой бойкий ответ вызовет благотворные последствия.
   Так оно и случилось.
   Нашелся один человек такого выдающегося ума, что от его зоркого глаза не ускользала ни малейшая, случайно мелькнувшая искорка; на него совершенно иное впечатление, нежели на всех остальных, произвели слова юноши, переданные ему самим архитектором, под видом "пустой похвальбы какого-то дерзкого выскочки". Этим умным человеком был сам князь-епископ. Он приказал позвать к себе юношу, чтобы расспросить его подробнее насчет высказанного им замечания, и был чрезвычайно поражен как внешностью, так и манерами молодого человека. Следует объяснить благосклонному читателю, почему епископ так удивился, и здесь уместно будет поговорить обстоятельнее о наружности и внутренних качествах Иоганна Вахта.
   И лицом и осанкой Иоганн был необыкновенно красивый юноша, но лишь в годы зрелого мужества его благородные черты и высокая фигура достигли полного развития. Каноники, мерявшие все старинной меркой, говорили, что у Иоганна голова древнего римлянина, а один молодой аббат, круглый год, даже в сильнейшие морозы, ходивший в черной шелковой рясе и успевший прочесть Шиллерову драму "Фиеско", утверждал, что Иоганн Вахт - живой портрет Веррины.
   Но не красота, не одна внешняя привлекательность производят то таинственное очарование, с помощью которого многие высокодаровитые люди с первого взгляда пленяют всякого человека. Чувствуешь до некоторой степени их . превосходство; но это чувство нисколько не тягостно, а, наоборот, возвышает дух и наполняет все существо наше каким-то особым довольством. Полнейшая гармония связывает все стороны физического и духовного организма в одно целое, так что- получается общее впечатление полноты и чистоты, точно все слито в стройный музыкальный аккорд. Такая гармония создает то неподражаемое благородство осанки, ту, так сказать, свободу малейшего телодвижения, в которых выражается сознание истинного человеческого достоинства. Этому благородству, этому высшему благоприличию не научит никакой танцмейстер, ни один придворный сановник, и потому следовало бы считать его, по справедливости, настоящим признаком благородства, так как оно дается лишь самою природой, в виде особого отпечатка. Остается прибавить, что наш мастер Вахт, непоколебимый в своей честности, верности и возвышенном гражданском чувстве, с каждым годом становился все более сторонником простого народа. Он обладал всякими добродетелями, но носил в себе также задатки тех непобедимых предрассудков, которые нередко составляют темную сторону подобных людей. Благосклонный читатель вскоре узнает, в чем состояли эти предрассудки.
   Теперь ясно, почему появление молодого человека произвело сильное впечатление на достойного князя-епископа. Он долго и безмолвно взирал на красивого юного ремесленника с очевидной благосклонностью во взоре, потом расспросил о всех обстоятельствах его предыдущей жизни.
   Иоганн на все отвечал свободно и скромно и напоследок с убедительной ясностью доказал владыке, что машина архитектора, хотя, может быть, и пригодная для других целей, совершенно негодна в настоящем случае.
   На вопрос князя, уверен ли Вахт в том, что может сам выстроить вполне целесообразную машину для поднятия столь тяжелых грузов, Иоганн ответил, что для установки такого механизма ему потребуется не более одного дня, при помощи его товарища Энгельбрехта и нескольких ловких и услужливых подручных.
   Можно себе представить, с каким злорадством архитектор и все его помощники ожидали следующего утра, когда пришелец должен был, по их соображениям, осрамиться кругом и со стыдом и позором убраться домой. Однако случилось не то, чего ожидали эти добрые люди и чего они желали от всего сердца.
   Два пригнанных вплотную друг к другу ворота, с восемью работниками при каждом, подняли тяжелые балки на самый верх крыши с такою легкостью, что во время прохождения эти огромные бревна казались танцующими в воздухе. С той поры репутация нашего искусного плотника окончательно утвердилась в Бамберге. Князь-епископ лично уговаривал его оставаться в Бамберге и добиваться здесь звания мастера, в чем он, с своей стороны, обещал оказать ему всякое содействие. Вахт колебался, хотя жизнь в этом приветливом и дешевом городе очень ему нравилась. Около того же времени предпринимался там целый ряд значительных построек, что также сильно говорило в пользу поселения в Бамберге; но окончательное решение было принято вследствие одного постороннего обстоятельства, нередко дающего направление всей последующей жизни. Дело в том, что Иоганн Вахт неожиданно встретил в Бамберге прелестную скромную девушку, которую за несколько лет перед тем часто видел в Эрлангене, - он и тогда уже заглядывался на ее ласковые голубые глаза. Одним словом, Иоганн Вахт получил звание мастера, женился на скромной девице из Эрлангена и так усердно и счастливо работал, что вскоре был в состоянии купить себе на Каульберге хорошенький дом с обширным двором, обращенным к горам, где и поселился окончательно.
   Но кому же на свете неизменно светит приветная звезда безоблачного счастья? Провидение судило за благо подвергнуть нашего честного Иоганна такому испытанию, которое, вероятно, сразило бы всякого другого, менее сильного духом. Первым плодом его счастливого супружества был сын, прекрасный юноша, живое подобие отца. Этому юноше едва минуло восемнадцать лет, когда неподалеку от дома Иоганна Вахта ночной порой внезапно вспыхнул пожар. Как и следовало, отец с сыном поспешили на место, с целью помогать тушению огня. Смело бросился сын с некоторыми другими плотниками на кровлю, чтобы по возможности скорее разметать горящие стропила. Отец остался внизу, намереваясь, как обыкновенно, распоряжаться ломкою строения. Как вдруг, взглянув вверх, заметил он страшную опасность и крикнул:
   - Иоганн, ребята, слезайте вниз, скорей!
   Но было уже поздно: с ужасающим треском стена обрушилась, и сын, убитый на месте, остался в пламени, которое, как бы торжествуя победу, вспыхнуло еще ярче и вознеслось к небесам.
   Но и этим страшным ударом не ограничилось испытание Иоганна Вахта. Неосторожная служанка с громкими воплями ворвалась в комнату, где лежала его жена, едва начинавшая поправляться после изнурительной болезни и с величайшей тревогой взиравшая на стены, озаренные багровым отблеском пожара.
   - Ваш сын, ваш Иоганн убит, стена упала и придавила его вместе со всеми его товарищами!
   Так кричала служанка.
   Хозяйка дома, как бы гонимая неодолимой силой, внезапно рванулась с постели, потом с глубоким, тяжким вздохом снова опустилась на подушки.
   Ее постиг нервный удар, и она мгновенно умерла.
   - Ну-ка, посмотрим, - говорили соседи, - как-то мастер Вахт перенесет свое тяжелое горе. Частенько он нам проповедовал, что человек не должен поддаваться никакому горю, а всегда высоко держать голову и с душевной силой, которую бог влагает в грудь каждого человека, до тех пор бороться со своим несчастьем, пока не станет очевидно, что дольше он терпеть не может. Посмотрим, какой пример подаст он нам теперь!
   Очень дивились сограждане тому, что хотя самого мастера не видать было на постройках, но работа безостановочно шла своим чередом, и все рабочие были на своих местах, так что ни малейшей задержки не вышло, как будто с главным мастером ровно ничего не случилось.
   Ранним утром Вахт с полным самообладанием, твердою поступью, черпая утешение и надежду в своей вере, в истинной религии, пустившей в его душе глубокие корпи, проводил тело своей жены и своего сына к месту их вечного упокоения; а в полдень того же дня он, с просветлевшим лицом, сказал своему другу:
   - Энгельбрехт, мне необходимо побыть наедине со своим горем: оно раздирает мне сердце, и надо к нему попривыкнуть немного, чтобы побороть как следует. Ты, друг мой, славный, деятельный и надежный помощник, ты отлично знаешь, что нужно делать в течение следующих восьми дней; а я на это время запрусь в своей каморке.
   И точно, восемь дней кряду мастер Вахт безвыходно оставался в своей комнате. Служанка приносила ему кушанье, но часто уносила его обратно нетронутым, а в сенях нередко слышали, как он тихо и жалобно произносил надрывающим душу голосом:
   - О жена моя, о мой Иоганн!
   Многие из знакомых Вахта полагали, что не следует оставлять его в одиночестве, что он только пуще растравляет свою печаль и может помутиться разумом.
   Но Энгельбрехт отвечал им:
   - Оставьте его в покое, вы не знаете моего Иоганна. Воля небесная, в неисповедимых путях своих пославшая ему такое жестокое испытание, подаст ему и силу перенести его; а всякое земное утешение может только оскорбить его. Я знаю, какими способами он превозможет свое горе.
   Последние слова Энгельбрехт произнес почти с лукавым видом, но не хотел далее разъяснить, что он под этим разумеет. Знакомые принуждены были удовлетвориться этим и оставили несчастного Вахта в покое.
   Прошло восемь дней. На девятый - было около пяти часов ясного летнего утра - мастер Вахт как ни в чем не бывало неожиданно вошел в мастерскую, где работа шла уже полным ходом. Топоры и пилы разом остановились, и рабочие печальным тоном воскликнули:
   - Мастер Вахт! Наш добрый мастер Вахт!
   С ясным лицом, на котором следы пережитой кручины оставили лишь трогательное выражение доброты, вошел он в толпу своих верных работников и поведал им, как благое провидение ниспослало ему благодать и утешение и как он, с окрепшим телом и бодрым духом, будет отныне выполнять свое призвание. Потом он прошел прямо в запасный сарай, возведенный среди двора, где хранились инструменты и приспособления его ремесла, материалы для чертежей и прочие подобные предметы.
   Энгельбрехт, подмастерья, ученики потянулись вслед за ним вереницей. Когда же он вошел, то остановился как вкопанный.
   На пожарище сгоревшего дома был отыскан топор бедного Иоганна, отмеченный очень определенными знаками и с полуобгоревшей рукояткой. Товарищи покойного прикрепили этот топор к стене против входной двери на значительной высоте, а вокруг него намалевали, как умели, венок из роз и кипарисовых веток. Под венком было выведено имя покойного, год его рождения, равно как злополучное число и час трагической смерти любимого товарища.
   - Бедный мой Ганс, - воскликнул мастер Вахт, увидев этот трогательный памятник верных друзей, и из глаз его брызнули слезы, - бедный Ганс, в последний раз поднимал ты этот топор ради помощи ближним, а теперь ты покоишься в могиле и никогда больше не будешь рядом со мною бодро трудиться на общую пользу!
   Сказав это, мастер Вахт обошел весь ряд присутствующих, сердечно пожал руку каждого из подмастерьев, каждого ученика и сказал:
   - Вспоминайте его!
   Вся артель снова пошла на работу, один Энгельбрехт остался с Вахтой.
   - Посмотри, старый друг, - сказал Вахт, - какой дивный путь избрало милосердие божие, чтобы помочь мне перенести великое страдание. В те дни, когда тоска по жене и сыне, погибшем столь ужасным образом, грозила сокрушить меня, дух внушил мне мысль построить чрезвычайно искусный составной висячий мост, который я давно обдумывал, но который до сих пор не давался мне в руки... Вот взгляни!
   И мастер Вахт развернул перед ним чертеж, над которым трудился в предыдущие дни, и Энгельбрехт изумился смелости и оригинальности замысла, а также чистоте и тщательности оконченной работы. Так искусно, так остроумно был задуман весь механизм постройки, что Энгельбрехт, хоть и сам был опытный мастер, не сразу разобрался в нем; зато когда мастер Вахт разъяснил ему значение каждой мельчайшей подробности, Энгельбрехт пришел в восторг от точности вычислений и понял, что при выполнении этих чертежей никакой ошибки не окажется.
   Вся семья Вахта состояла теперь из двух дочерей, но вскоре его семейному кружку суждено было увеличиться.
   Как ни был мастер Энгельбрехт трудолюбив и искусен, ему во всю жизнь не удалось достигнуть хотя бы низшей степени того благосостояния, какое далось Вахту чуть не сразу, увенчивая успехом всякое его предприятие. Энгельбрехту пришлось бороться со злейшим из врагов всякой жизни, против которого никакие человеческие силы не могут устоять: этот враг - телесная хворость - долго грозил его сломить и наконец сломил. Он умер, оставив жену и двух сыновей почти в бедности; вдова его отправилась к себе на родину, а мастер Вахт охотно принял бы на воспитание обоих мальчиков, но взять в дом пришлось только старшего, по имени Себастьян. Этот смышленый парень крепкого телосложения имел наклонность к отцовскому ремеслу, и из него обещал выйти хороший плотник. Он отличался некоторой строптивостью характера, иногда граничащей со злобой, а также значительной долей грубости, доходившей по временам до буйства; но мастер Вахт надеялся победить эти свойства разумным воспитанием. Младший брат, по имени Ионатан, был полною противоположностью старшего: это был миниатюрный, прелестный, хрупкого сложения мальчик, в голубых глазах которого сияли кротость и сердечная доброта. Этого мальчика, еще при жизни отца, взял на воспитание почтенный доктор прав, первый и старейший в городе адвокат, Теофиль Эйхгеймер. Подметив в ребенке задатки проницательного ума и положительную склонность к наукам, этот достойный человек решился сделать из него ученого юриста.
   Вот тут-то и сказался один из тех непобедимых предрассудков нашего Вахта, о которых я говорил выше. Вахт был твердо убежден, что все известное под названием юриспруденции есть искусственное нагромождение хитросплетений, клонящихся к тому, чтобы затемнить и спутать настоящее понятие о правде и справедливости, начертанное создателем в душе каждого порядочного человека. Он не мог отрицать пользу и надобность судебных учреждений вообще, но зато всю свою ненависть обрушил на адвокатов, которых поголовно считал если не жалкими обманщиками, то по крайней мере ничего не стоящими людьми, которые ведут постыдный торг всем, что есть на свете святого и достойного уважения. Дальше увидим, что этот разумный человек, имевший такие здравые и правильные взгляды на все остальные человеческие отношения, в этом пункте впадал в грубейшую ошибку, наравне с простонародьем. С другой стороны, он не признавал ни благочестия, ни истинной добродетели у сторонников католической церкви и не верил на слово ни одному католику; но этому предубеждению еще можно было найти извинение в том обстоятельстве, что он вырос в Аугсбурге и там с детства пропитался твердым, почти фанатическим духом протестантской религии. Можно себе представить, как мастеру Вахту больно было видеть, что сын его лучшего друга пошел по той дороге, которую он презирал до глубины души.
   Но воля покойного была для него священна; притом всем было известно, что Ионатан, по слабости телесной, не годился ни на какое ремесло, сколько-нибудь требующее физической силы; а когда старый Теофиль Эйхгеймер побеседовал с Вахтой о божественном значении наук, да при этом похвалил маленького Ионатана, отозвавшись о нем, как о кротком и смышленом мальчике, то наш мастер на ту минуту позабыл об адвокатах, об юриспруденции и о своих предубеждениях. Всю свою надежду полагал он на то, что Ионатан, нося в своем сердце отцовские добродетели, как только достигнет зрелого возраста, так и поймет всю постыдность избранного им ремесла, а следовательно, и бросит его.
   Пока Ионатан тихо и благоговейно занимался дома ученьем, Себастьян все более предавался своим буйным наклонностям и становился настоящим сорванцом. Но так как относительно плотничьего ремесла он был весь в отца и по части усердия и чистоты работы нельзя было требовать ничего лучшего, то мастер Вахт приписывал его недобрые проказы чересчур горячей крови, прощал ему все, надеялся, что он "перебесится" и что странствия по чужим городам, как говорится, "обточат ему рога".
   Вскоре Себастьян действительно пустился в дальние странствия, и мастер Вахт только тогда прослышал о нем, когда юноша, проживавший тогда в Вене, достиг, совершеннолетия и написал ему об этом, с просьбою выслать причитавшуюся ему часть наследства после покойного отца. Мастер Вахт отослал ему всю сумму полностью, в чем и получил квитанцию из венской гражданской палаты.
   Такое же различие характеров и наклонностей, какое проявляли сыновья Энгельбрехта, замечалось и в дочерях Вахта, из которых старшую звали Реттель, а младшую Нанни.
   Спешу заметить, что, по общепринятому в Бамберге мнению, нет в мире более прекрасного и приличного для девушки имени, чем Нанни. Так что, любезный читатель, если тебе случится встретить в этом городе прелестнейшее юное существо и ты спросишь: "Как вас зовут, мой ангельчик?" - то юная очаровательница застенчиво потупит глазки, немножко покраснеет и, смущенно перебирая пальцами черный шелковый передник, приветливо ответит: "Конечно, Нанни, сударь!"
   Старшая дочка Иоганна Вахта, Реттель, была небольшого роста, полненькая, круглолицая девица, с очень красными щеками и добрыми черными глазками, смело и открыто взиравшими на божий мир, представлявшийся ей светлым и радостным. По образованию и общему складу ума, она была ни на волос не выше своей ремесленной среды: охотно сплетничала с соседками, любила наряжаться, одевалась пестро и безвкусно; истинным же ее призванием и любимым поприщем была кухня. Ни одна повариха в свете не умела вкуснее ее приготовлять похлебку из щавеля, студни составляли ее особую специальность, овощи, например бобы или тушеную капусту, приготовляла она, как никто, потому что обладала изумительным чутьем насчет количества жира, потребного в то или другое кушанье, а уж что касается пышек ее приготовления, то ни на одном роскошнейшем обеде, будь то на свадьбе или на крестинах, не бывало ничего совершеннее.
   Мастер Вахт был всегда очень доволен стряпней своей дочери и однажды высказал мнение, что лучше той лапши, какую он ест у себя дома, не может быть и за столом самого князя-епископа. Это замечание до того обрадовало добрую Реттель и так глубоко запало ей в сердце, что она наготовила большую миску этой лапши и вознамерилась послать ее прямо во дворец к князю-епископу; к счастью, мастер Вахт вовремя застал ее среди этих хлопот и со смехом воспрепятствовал исполнению отважного плана.
   Словом, маленькая, толстенькая Реттель была отличная хозяйка, превосходная стряпуха, притом воплощенная доброта, преисполненная дочерней любви и всяких семейных добродетелей, а папаша Вахт высоко ценил эти достоинства и нежно любил ее.
   Однако таким умным людям, каков был Вахт, невзирая на всю их серьезность, свойственна некоторая наклонность к иронии и шутливости, которая при малейшем толчке выходит наружу; так глубокий поток, невозмутимо катящий вперед тихие воды, серебрится и подергивается, игривою рябью от дуновения мимолетного ветра.
   Было бы странно, если бы Реттель всем своим существом не пробуждала в отце этой шутливости; зато между отцом и дочерью установились своеобразные отношения особого оттенка. Благосклонный читатель со временем узнает тому много примеров; расскажу теперь один, в своем роде довольно забавный.
   В доме мастера Вахта часто бывал один тихий молодой человек красивой наружности, состоявший смотрителем при княжеской ризнице и получавший очень значительные доходы. По старинному немецкому обычаю, он посватал старшую дочку и обратился для этого к отцу; а мастер Вахт, из справедливости к молодому человеку и к своей Реттель, не мог ему отказать от дому и даже дозволил бывать почаще, дабы дать ему случай завоевать сердце девушки. Когда Реттель узнала о намерениях юноши, она стала очень приветливо на него поглядывать, и в ее глазах иногда ясно можно было прочесть: "К нашей свадьбе, мой милый, я все булочки испеку сама!"
   Мастеру Вахту была далеко не по сердцу такая податливость дочери, потому что княжеский ризничий ему совсем не нравился.
   Во-первых, он был, разумеется, католического вероисповедания, во-вторых, при ближайшем знакомстве мастеру Вахту показалось, что господин ризничий все чего-то не договаривает, виляет, что указывало на ограниченность его ума и робость нрава.
   Вахт с величайшим удовольствием выпроводил бы из дома этого неприятного жениха, если бы не опасался огорчить Реттель. Но мастер Вахт был человек очень наблюдательный и многое умел подмечать, никому о том не докладывая, а при случае пользовался своими догадками весьма искусно. Так, например, он заметил, что ризничий ничего не смыслит в хорошей еде, поглощая кушанья вполне равнодушно и притом весьма неаппетитно. В один воскресный день, когда ризничий, по обыкновению, пришел к обеду, мастер Вахт начал с особым старанием расхваливать каждое блюдо, изготовленное усердными руками искусной Реттель, и, между прочим, не только вызывал гостя на выражение таких же похвал, но расспрашивал его подробно, какие способы приготовления ему больше нравятся. На это ризничий очень сухо отвечал, что он человек очень умеренный и воздержанный и с малых лет приучился есть как можно меньше и проще. В полдень с него довольно одной ложки супа и кусочка говядины, лишь бы она была хорошенько разварена, потому что в таком виде меньше ее съешь и скорее насытишься, не переполняя желудка. На ночь он съедает небольшую порцию яичницы и запивает ее рюмочкой водки, а около шести часов вечера иногда позволяет себе еще стакан пива, по возможности, на лоне природы; вот и все его лакомство. Можно себе представить, какими глазами Реттель взирала на злополучного ризничего. Но худшее было еще впереди. Подали блюдо баварских паровых пышек, поднявшихся необыкновенно удачно; словом, это было такое блюдо, которое могло служить украшением любого стола. Воздержанный гость взял ножик и преспокойно разрезал пышку, доставшуюся ему, на мелкие кусочки. Реттель громко вскрикнула и бросилась вон из комнаты.
   Да будет известно тем из моих читателей, которые не знают, как нужно обращаться с баварскими пышками, что их должно быстро разрывать руками, пока они горячие, и тотчас съедать; если же крошить их ножом, они теряют вкус и не приносят никакой чести состряпавшей их хозяйке.
   С этого момента Реттель получила величайшее отвращение к умеренному господину ризничему. Мастер Вахт не противоречил ей, и таким манером дикий варвар в области кухонного искусства окончательно потерял невесту.
   Если понадобилось довольно много слов на изображение маленькой Реттель, то их нужно будет очень мало, чтобы представить читателю образ, наружность и общий характер кроткой миловидной Нанни.
   В Южной Германии, преимущественно во Франконии, и притом почти исключительно в бюргерском сословии, встречаются такие стройные, тонкие фигуры, такие прелестные ангельские личики, с небесно-голубыми кроткими глазами, с небесною улыбкой на алых устах, что видишь, как легко было старинным живописцам находить образцы для своих мадонн. Именно таким лицом, такой фигурой и осанкой обладала та девица из Эрлангена, на которой женился Иоганн Вахт, а Нанни была живым портретом своей матери.
   В смысле нежной женственности, в смысле благотворного влияния на окружающих, ее мать была в своем роде таким же совершенством, каким был сам мастер Вахт в смысле мужественности.
   Дочь отличалась менее серьезным и твердым характером, чем мать, но обладала бесконечною прелестью; единственное, в чем можно было ее упрекнуть, заключалось в чрезмерной чувствительности, в излишней впечатлительности, что следовало приписать ее слабой физической организации; эти качества в иных случаях переходят в сентиментальную плаксивость, что бывает крайне тягостно при столкновениях с действительной жизнью.
   Мастер Вахт не мог видеть это любимое дитя свое без сердечного волнения и питал к ней такую страстную нежность, которая казалась несовместной с его вообще твердой натурой.
   Очень может быть, что мастер Вахт чересчур лелеял свою и без того нежную дочку. Но вскоре, как увидит благосклонный читатель, ее сентиментальность и чувствительность получили совершенно новую пищу.
   Нанни любила одеваться очень просто, однако носила самые лучшие ткани, сшитые притом таким фасоном, который не соответствовал ее скромному положению в свете. Но отец не мешал ей в этом, тем более что в таком наряде милая девушка была чрезвычайно хороша и привлекательна.
   Поспешу стереть образ, который, наверное, возник в воображении читателя, в прежние годы побывавшего в Бамберге и теперь вспомнившего безобразный головной убор, который в ту пору носили тамошние девицы, уродуя свои хорошенькие личики. Этот убор состоял из совершенно гладкого, плотно облегавшего голову чепчика, из-под которого не выставлялась ни малейшая прядь волос, а поперек лба шла черная, не слишком широкая повязка из ленты, прикрепленная низко на затылке огромным бантом и двумя длинными, неуклюжими концами спускавшаяся на спину.
   С течением времени эта повязка становилась все шире и достигла наконец почти полуфута ширины, так что пришлось нарочно заказывать на фабриках такие ленты, подкладывать под них картон и сооружать на голове целые башни. Концы этого банта, по причине своей ширины торчавшего гораздо шире плеч, были похожи на распущенные крылья орла, начинавшиеся у самого затылка. На висках и около ушей вились мелкие кудри, и многим щеголеватым бамбергским франтам все это казалось очень красивым и привлекательным.
   Особенно живописное зрелище представляли тогда погребальные процессии в ту минуту, когда они трогались в путь. В Бамберге существует такой обычай, что граждане приглашаются на похороны умершего через посредство так называемой погребальщицы, то есть женщины, которая сначала обмывает и одевает тело, а потом ходит по городу и, останавливаясь перед каждым домом, выкрикивает пронзительным голосом приглашение от имени покойника в таком роде: "Господин такой-то (или госпожа такая-то) просит вас оказать ему (или ей) последний долг". Все замужние кумушки, а также и молодые девицы, вообще редко показывающиеся на улицах, никогда не пропускают такого случая и собираются на похороны в большом числе. Когда же процессия трогается и толпа женщин идет по улицам, а ветер колышет их банты и ленты, то кажется, будто целая стая черных воронов или орлов внезапно снялась с места и, шурша крыльями, понеслась вдоль дороги.
   Поэтому прошу благосклонного читателя вообразить себе хорошенькую Нанни не иначе, как в изящном чепчике, какой носят девушки в Эрлангене.
   Как ни прискорбно было мастеру Вахту, что Ионатан готовился к такому званию, которое было ему ненавистно, однако ни в детском возрасте, ни позднее, в юношеском, Ионатан не испытывал на себе влияния этой ненависти. Напротив, мастер Вахт принимал его всегда приветливо, так что, покончив с дневными занятиями, тихий и благонравный Ионатан каждый вечер приходил к Вахту и проводил время с его дочерьми и со старой Барбарой. У Ионатана был прекраснейший почерк, какой только можно себе представить, а мастер Вахт любил, чтобы писали красиво, поэтому ему доставляло искреннее удовольствие то, что и его Нанни, которую Ионатан взялся учить чистописанию, выводила такие же изящные буквы, как и ее преподаватель.
   По вечерам мастер Вахт или занимался в своей рабочей комнате, или уходил в пивное заведение, где встречал обыкновенно сотоварищей-ремесленников, а также и господ членов городской думы, и в такой компании всегда считался душой общества. Дома у него между тем старая Барбара сидела за прялкой, Реттель сводила счеты домашних расходов, придумывала рецепты новых, неслыханных кушаний или же с хохотом передавала Барбаре различные сплетни, которые слышала от той или другой кумушки. А что же делал юный Ионатан?
   Он сидел у стола рядом с Нанни, а она писала или рисовала под его руководством. Но целый вечер сплошь заниматься чистописанием и рисованием, по правде сказать, довольно скучно, а потому нередко случалось, что Ионатан вытаскивал из кармана книжку в опрятном переплете и начинал читать хорошенькой, впечатлительной Нанни вслух тихим и сладкозвучным голосом.
   Через посредство старого Эйхгеймера Ионатан попал в милость к тому самому аббату, который находил, что мастер Вахт был похож на Веррину. Этот аббат, граф фон Кезель, был человек тонкого ума и образованный, насквозь пропитанный творениями Гете и Шиллера, которые тогда, подобно сияющим звездам, восходили на литературном горизонте, все остальное затмевая своим блеском. Графу справедливо казалось, что он подметил в юном секретаре своего стряпчего точно такие же наклонности, и он находил особое удовольствие в том, что не только давал ему на прочтение такие книги, но сам их прочитывал вместе с ним, желая, чтобы он их усвоил как следует.
   Главное, чем Ионатан завоевал сердце графа, заключалось в следующем: граф в поте лица своего сочинял стихи, слепляя их из красиво обточенных фраз, а Ионатан находил эти стихи превосходными и бывал ими так растроган, что приводил графа в полное удовольствие. Справедливость требует заметить, что эстетическое развитие Ионатана в самом деле сильно выиграло от его сближения с умным, хотя несколько высокопарным и чересчур восторженным графом.
   Теперь благосклонному читателю известно, какого рода книжки вытаскивал из кармана Ионатан, сидя подле Нанни, и как чтение произведений такого рода должно было действовать на девушку, столь впечатлительную и чувствительную.
  
   Звезда сквозь сумрак предрассветный...
  
   С какою готовностью Нанни проливала слезы, как только юный секретарь глухим и торжественным голосом произносил такую строку!
   Всем давно известно, что, когда молодые люди часто распевают нежные дуэты, они очень легко становятся на место действующих лиц этого дуэта и как самый текст его, так и мелодию принимают к руководству на всю последующую жизнь. Равным образом молодой человек, читающий девушке вслух любовный роман, частенько сам становится его героем, тогда как девушка бредит ролью героини.
   При такой полной гармонии характеров, какая существовала между Ионатаном и Нанни, не нужно было даже читать такие романы, чтобы влюбиться друг в друга.
   Итак, души и сердца этих молодых людей слились в одно чистое, неугасимое, возвышенное пламя. Мастер Вахт не имел ни малейшего подозрения насчет сердечных дел своей дочери; вскоре, однако же, ему суждено было узнать все.
   Неустанным прилежанием и выдающимися способностями Ионатан добился того, что годы его учения тянулись очень недолго: он был допущен к соисканию на степень адвоката и получил ее.
   С этим радостным известием, обеспечившим ему твердую опору на жизненном пути, отправился он в первое же воскресенье к мастеру Вахту, надеясь устроить ему приятный сюрприз. Каково же было его изумление и ужас, когда Вахт пронизал его горящим от гнева взором, какого он никогда у него не видывал, и воскликнул громовым голосом, от которого дрогнули стены:
   - Как, презренный негодяй, тебя природа обидела телесной силой, но зато богато одарила умственными способностями, а ты, как лукавый изверг, хочешь злоупотреблять ими самым позорным образом и обращаешь нож против своей родной матери? Намереваешься торговать правом, тащить его на публичный рынок, как какой-нибудь дрянной товар, да еще будешь обмеривать и обвешивать бедных земледельцев и притесненных бюргеров, которые тщетно взывают и униженно кланяются перед бездушным судейским креслом, а ты еще будешь тянуть с них за это последние гроши, потом и кровью добытые бедняками? Бессовестные врали выдумали кучу всякого вздора, а ты этим вздором набил себе голову и воображаешь, что это прибыльное ремесло и можно им кормиться? Да неужели в твоем сердце не осталось никаких следов добродетели отца твоего? Твой отец... ведь ты прозываешься Энгельбрехт?.. Да нет, не может быть. Мой старый товарищ, Энгельбрехт, был воплощением добра и чести, и когда я слышу, что твои товарищи зовут тебя тем же именем, мне кажется, что это адская насмешка, что сам сатана выкрикивает имя этого превосходного человека, применяя его к негодному мальчишке-юристу и заставляя добрых людей ошибочно думать, что ты можешь быть сыном честного плотника Готфрида Энгельбрехта... Прочь!.. Ты больше не мой питомец... ты змея, которую вскормил я на своей груди и теперь отрываю прочь! Вон отсюда!.. Отрекаюсь от тебя...
   Тут Нанни вскрикнула пронзительным, раздирающим душу голосом и упала в ноги мастеру Вахту.
   - Батюшка, - воскликнула она, растерявшись от горя и безнадежного отчаяния, - если ты от него отрекаешься, то отрекись и от меня, твоей любимой дочери... Потому что он мой... мой Ионатан; без него не могу я жить на свете!
   Бедняжка лишилась чувств и, падая, ударилась головой об угол шкафа, так что кровь полилась по ее нежному, белому лбу. Барбара и Реттель бросились к ней и перенесли ее в обмороке на диван.- Ионатан стоял, будто пораженный молнией, и не в силах был двинуться с места.
   Трудно передать словами, какие чувства отразились на лице Вахта. Сначала он вспыхнул багровым румянцем, потом мертвенная бледность разлилась по его лицу, в остановившихся глазах еще горело мрачное пламя, а на челе проступали капли холодного пота; несколько секунд он молча смотрел в пространство, потом стесненная грудь его облегчилась глубоким вздохом, и он произнес странным тоном:
   - Так вот что! - затем медленно пошел к двери, еще раз постоял немного у притолоки, слегка обернулся и крикнул женщинам через плечо: - Только не жалейте одеколона, и вся эта дурь скоро пройдет!
   Вскоре вслед за тем увидели, что мастер Вахт вышел из дому и скорым шагом пошел в горы.
   Можно себе представить, в какое глубокое горе была повержена вся семья. Реттель и Барбара, собственно, не поняли, что именно случилось, и только тогда догадались, что было нечто ужасное, когда настал час обеда, а хозяин не возвращался, чего с ним еще никогда не бывало. Пришел он домой только поздно ночью.
   Тогда они услышали, что он распахнул входную дверь, сердито захлопнул ее, тяжелой поступью поднялся наверх в свою комнату и там заперся.
   Бедная Нанни скоро опамятовалась и проливала тихие слезы. Зато Ионатан предавался порывам самого дикого отчаяния и даже неоднократно говорил, что застрелится. Хорошо, что пистолеты не принадлежат к числу обиходной утвари молодых и чувствительных адвокатов, а если случаются, то без курка и вообще в негодном виде.
   Пробежав несколько улиц в состоянии полной невменяемости, Ионатан инстинктивно направил свой бег к дому своего высокого покровителя и в самых пылких выражениях излил перед ним свои лютые страдания и неслыханную обиду, нанесенную его любящему сердцу. Нечего прибавлять (это уж само собой разумеется), что юный адвокат был твердо убежден, будто он единственный в мире человек, испытавший столь необычайное несчастие, а потому, не стесняясь, проклинал судьбу и жаловался на восставшие против него адские силы.
   Аббат выслушал его спокойно и довольно участливо, хотя видно было, что он не придает страданиям адвоката того важного значения, какое придавал им сам пострадавший.
   - Юный друг мой, - сказал аббат, ласково взяв за руку адвоката и подводя его к креслу, - до сих пор я считал почтенного плотника Иоганна Вахта за великого человека в своем роде, теперь же вижу, что и он изрядный дурак. А великие дураки все равно что упрямые лошади, их не скоро приучишь ходить в упряжке; но как только они пойдут, то и повезут отлично. Из-за сегодняшнего неприятного случая, то есть из-за бессмысленного гнева старого отца, вам никоим образом не следует отказываться от прелестной Нанни. Но прежде чем мы с вами поговорим о вашем интересном и действительно очень милом романе, присядем-ка за стол и слегка позавтракаем. Вы побывали у старого Вахта около полудня, а я обедаю не раньше четырех часов.
   Оба они, аббат и адвокат, сели за небольшой стол, на котором был приготовлен очень аппетитный завтрак: байонская ветчина, приправленная португальским луком, холодная куропатка, нашпигованная свиным салом, тоже иноземного происхождения, трюфели, отваренные в красном вине, страсбургский паштет из гусиных печенок, одна тарелка с настоящим итальянским сыром стракино, а другая со свежим сливочным маслом, желтым и блестящим, как полевой лютик.
   (Благосклонный читатель, приезжающий в Бамберг и любящий такое аппетитное масло, с удовольствием узнает, что можно получить его в самом чистом и наилучшем виде, но в то же время ему неприятно будет узнать, что местные жители,

Другие авторы
  • Амфитеатров Александр Валентинович
  • Бертрам Пол
  • Скалдин Алексей Дмитриевич
  • Островский Александр Николаевич
  • Сухомлинов Владимир Александрович
  • Курочкин Василий Степанович
  • Палеолог Морис
  • Селиванов Илья Васильевич
  • Герцык Евгения Казимировна
  • Никитин Андрей Афанасьевич
  • Другие произведения
  • Дан Феликс - Аттила
  • Лейкин Николай Александрович - В книжном магазине
  • Анненский Иннокентий Федорович - О современном лиризме
  • Никитин Андрей Афанасьевич - Отрывок из оссиановой поэмы
  • Страхов Николай Николаевич - Взгляд на нынешнюю литературу
  • Бахтиаров Анатолий Александрович - Библиография
  • Андреев Леонид Николаевич - Рассказ змеи о том, как у неё появились ядовитые зубы
  • Стасов Владимир Васильевич - Вступительная лекция г. Прахова в университете (1874 г.)
  • Дорошевич Влас Михайлович - Георг Парадиз
  • Мусоргский Модест Петрович - Мусоргский М. П.: биографическая справка
  • Категория: Книги | Добавил: Ash (10.11.2012)
    Просмотров: 254 | Рейтинг: 0.0/0
    Всего комментариев: 0
    Имя *:
    Email *:
    Код *:
    Форма входа