Главная » Книги

Гофман Эрнст Теодор Амадей - Двойник, Страница 2

Гофман Эрнст Теодор Амадей - Двойник


1 2 3

олее не потерпит, чтобы тот пожертвовал своим искусством ради низкого бродяжничества и плоских комедий. Георг должен идти с ним в Италию. Затем Бертольд спросил цыганку, какие права имеет она на преданного ему друга.
   Тут старуха выпрямилась, черты лица ее стали благороднее, глаза засверкали мрачным огнем, точно все существо ее стало олицетворением достоинства и гордости, и сказала твердым, звучным голосом:
   - Ты спрашиваешь, каковы мои права на этого юношу? Тебя я хорошо знаю - ты гравер Бертольд, ты его друг, а я... о святые силы!.. я - его мать!
   С этими словами она обняла Георга и бурно прижала к груди, но вдруг судорожно задрожала и оттолкнула его от себя. Лицо ее изменилось; изнуренная, полубесчувственная, опустилась она на скамью и слабо стонала, укутывая лицо широким платком, который был на нее наброшен.
   - Не смотри на меня, Георг, так страшно. Зачем ты вечно попрекаешь меня моим преступлением! Ты должен уйти, забыть...
   - Мать моя! - вскрикнул Георг, бросаясь к ногам цыганки. Она еще раз обняла его, не в состоянии уже произнести ни слова. Казалось, она засыпала. Но вдруг она снова поднялась и сказала хриплым голосом так, как говорят цыганки:
   - Георг, уже светят светлячки! Пора нам идти за горы.
   С этими словами она медленно ушла. Георг молча бросился на грудь своего друга, который тоже от удивления, граничащего с ужасом, не мог произнести ни слова.
   Вскоре затем Бертольд услышал звуки барабана, свист свирели, звон треугольника, ужасное пение, крик осла, завывание обезьянок и шум бежавшего вслед народа. Наконец все замолкло, стихнув вдали...
  

Глава четвертая

   Лесничие, рано утром обходившие лес, нашли молодого Деодатуса Швенди, плавающим без чувств в собственной крови. Водка, которую они имели при себе в охотничьих флягах, помогла привести его в чувство. Затем они перевязали ему как умели рану на груди, усадили в карету и отправили в Гогенфлю, в гостиницу "Серебряный Баран".
   Выстрел только слегка задел грудь; пуля даже не осталась в ране, и хирург объявил, что никакой опасности для жизни не предвидится и что только испуг и ночной холод привели Швенди в состояние сильного истощения. Впрочем, укрепляющие средства должны были побороть и эти болезненные явления.
   Если бы Деодатус не ощущал боли в ране, то все необычайное происшествие, пережитое им, казалось бы ему только сном. Теперь же он был убежден, что та тайна, о которой отец говорил ему в загадочных фразах, начала раскрываться, но между ним и ней стало третье враждебное ему существо, готовое уничтожить все его надежды. Этим враждебным существом, по-видимому, был не кто другой, как художник Георг Габерланд, отличавшийся таким сходством с ним, что Деодатуса всюду принимали за него.
   - А что, - говорил он сам себе, - как Натали, чудный сон моей любви, проходивший через всю мою жизнь как сладкое предчувствие, принадлежит только ему, незнакомому мне двойнику, моему второму "я", что если он ее у меня похитит, если все мои желания и надежды останутся неисполненными?
   Деодатус забылся в печальных размышлениях; ему казалось, что все более и более плотные завесы скрывали от него будущее; предчувствие говорило ему, что ему следовало надеяться только на случай, который раскроет тайну, вероятно, очень роковую и ужасную, потому что отец его, старый Амадей Швенди, не смел открыть ее сам.
   Едва хирург покинул больного Деодатуса и он остался один, как дверь отворилась и вошел высокий, закутанный в плащ человек. Когда он его сбросил, Деодатус тотчас признал в нем незнакомца, встретившегося с ним на лугу близ гостиницы "Золотой Козел". Деодатус догадался, что он же, вероятно, написал ему и непонятную записку, подписанную именем графа Гектора фон Целиса. Это был он.
   Граф, по-видимому, старался смягчить свойственный ему мрачный, суровый взгляд и заставлял себя принять более дружеский вид.
   - Вероятно, - так начал он, - вероятно, вам странно видеть меня здесь, господин Габерланд, и, вероятно, вы еще более удивитесь, когда я вам скажу, что я пришел предложить вам мир и союз при условии, что вы согласитесь...
   Деодатус прервал графа, горячо уверяя, что он вовсе не художник Георг Габерланд, что здесь кроется какое-то несчастное недоразумение, которое, по-видимому, ввергло его в целый ряд самых таинственных приключений. Граф пристально посмотрел ему в лицо пристальным не без лукавства взглядом и спросил:
   - Но вы же хотели, господин Швенди, или господин Габерланд, или - как еще иначе будет вам угодно назваться - увезти Натали?
   - Натали, о Натали! - вздохнул Деодатус из глубины души.
   - Охо-хо, - произнес граф с горькой усмешкой, - и вы очень любите Натали?
   - Больше, - ответил Деодатус, снова падая от слабости в постель, - больше жизни. И она будет моей, должна быть моей; недаром в глубине души пламенеет надежда и желание.
   - Какая неслыханная дерзость! - вскричал граф в ярости. - Впрочем, зачем же я? - сказал он, тотчас, сдерживаясь и с трудом превозмогая гнев. Затем, после минутного молчания, граф продолжал с деланным спокойствием: - Благодарите ваше теперешнее состояние за то, что я щажу вас. В любых других обстоятельствах я бы нашел права, на основании которых вас можно было бы уничтожить. Но я хочу теперь только того, чтобы вы мне сейчас же сказали, каким образом вам удалось увидеть Натали здесь, в Гогенфлю?
   Тон, каким граф произнес эти слова, вызвал в Деодатусе Швенди нежелание отвечать. С трудом поборов слабость, он привстал и сказал твердым голосом:
   - Только одно право наглости, действительно осуществленное вами, могло позволить вам ворваться в мою комнату и надоедать мне вопросами, на которые я не хочу отвечать. Вы мне совершенно незнакомы; никогда у меня не было никаких дел с вами и Натали, о которой вы говорили, знайте же, что она - только небесное видение, живущее в моем сердце. Ни в Гогенфлю и вообще ни в каком другом месте не видели мои телесные очи ее, которая... Впрочем, это святотатство - говорить с вами о тайнах, хранимых в глубине моей души.
   Граф, казалось, колебался между удивлением и сомнением и едва слышно шептал:
   - Вы никогда не видели Натали? А когда вы писали с нее портрет? Как же тогда этот Габерланд... этот Швенди?..
   - Довольно, - вскричал Деодатус. - Довольно! Уходите прочь; у меня нет ничего общего с тем темным духом, который вовлекает меня в безумное недоразумение и толкает на смерть. Существуют законы, охраняющие от коварного убийства из-за угла - вы понимаете меня, граф?
   И с этими словами Деодатус позвонил в колокольчик. Граф стиснул зубы и смерил Деодатуса страшным взглядом.
   - Берегись, - сказал он. - Берегись, мальчик. У тебя несчастливое лицо. Смотри, оно может не понравиться кому-нибудь другому так же, как и мне.
   Дверь отворилась, и в комнату вошел маленький господин с золотой табакеркой, которого благосклонный читатель уже знает как городского советника, сидевшего в гостинице "Золотой Козел" и очень умно и тонко рассуждавшего за обедом.
   Граф бросился к двери с угрожающим Деодатусу жестом так стремительно, что маленький советник и его спутник посмотрели на него с удивлением.
   За советником шел невысокий кривобокий человечек, несший под мышкой кипу бумаг, а за ним выступали двое городовых стражников, которые тотчас же стали у двери на часах.
   Советник приветствовал Деодатуса с официальным видом; человечек с трудом притащил к постели стол, положил на него бумагу, достал из кармана письменный прибор, вскарабкался на придвинутый стул и уселся, приготовясь писать с пером в руке и уставясь в выжидательной позе на советника. Последний между тем поставил себе стул вплотную к постели Деодатуса.
   Тот, крайне недовольный, ждал, что из этого в конце концов выйдет. Наконец советник начал следующую патетическую речь:
   - Господин Габерланд, или господин Швенди, так как вам, милостивый государь, который лежит теперь передо мною в постели, почему-то нравится носить два различных имени, невзирая на то, что это роскошь, какой не может потерпеть самое снисходительное правительство. Но, я надеюсь, что вы теперь, когда высокомудрый городской совет уже сам все разузнал самым точным образом, не будете затягивать вашего ареста излишним запирательством. С этого момента вы арестованы, что вы можете понять по приставленному в вашей комнате караулу из верных и почтенных городских стражей...
   Деодатус спросил с удивлением, в каком преступлении он мог обвиняться и какое право имеют задерживать его, путешествующего иностранца.
   На это советник возразил, что Швенди нарушил недавно изданный всемилостивейшим государем и князем закон о дуэлях, так как, что вполне очевидно, он дрался в лесу на дуэли; это подтверждалось найденным в его кармане пистолетом. Теперь Швенди предлагалось немедля назвать своего противника и присутствовавших при дуэли секундантов, а также подробно рассказать, как все происходило.
   Тут Деодатус заявил очень твердо и спокойно, что дело идет не о дуэли, а о злодейском покушении на его жизнь и что обстоятельства, неясные для него самого и которые должны быть еще менее понятны для высокомудрого совета, завлекли его помимо его сознательного желания в лес. Угрозы одного совершенно незнакомого ему лица побудили его на всякий случай вооружиться, и высокомудрый совет сделал бы гораздо лучше и выполнил бы возложенные на него обязанности охранять покой и порядки гораздо полнее, если бы вместо того, чтобы на основании беспочвенных догадок производить арест и расследование, занялся преследованием убийцы.
   На этом Деодатус и продолжал стоять, несмотря на то, что советник расспрашивал его о том о сем; когда же советник захотел узнать больше подробностей о его жизни, Деодатус сослался на свой паспорт, который если не возбуждает никаких основательных подозрений в подложности, должен вполне удовлетворить высокомудрый совет.
   Советник утирал пот, выступивший на лбу крупными каплями. Маленький секретарь уже неоднократно обмакивал громадные гусиные перья в чернильницу и снова их вытаскивал, бросая на советника взгляды, умолявшие дать материал для писания. Но тот, казалось, бесплодно искал слова. Тогда секретарь сам смело написал и прочел хриплым голосом:
   - Произведено в Гогенфлю такого-то числа. По приказанию местного высокомудрого совета, нижеподписавшийся уполномоченный...
   - Верно, - вскричал советник, - верно, любезный Дросселькопф, верно, мой божественный актуариус; нижеподписавшийся уполномоченный... нижеподписавшийся уполномоченный, которым являюсь я, постановил...
   Но, по-видимому в небесном совете было решено, что нижеподписавшийся уполномоченный не исполнит своего долга и не подпишет постановления и что Деодатус будет освобожден от злополучного ареста.
   Как раз в эту минуту вошел офицер княжеской гвардии в сопровождении хозяина гостиницы, которого он расспрашивал о том, как заметил Деодатус, действительно ли последний был тем самым молодым человеком, которого ранили в лесу. Когда хозяин подтвердил это, офицер приблизился к постели Деодатуса и объявил с изысканной любезностью, что ему приказано немедленно доставить господина Георга Габерланда к князю в Зонзитц. Он надеялся, что состояние здоровья раненого не помешает ему совершить этот путь, но, впрочем, будут приняты все меры к тому, чтобы поездка не могла причинить вреда, - во время нее при раненом неотлучно будет находиться лейб-хирург самого князя.
   Советник, выведенный из затруднительного положения, от которого его бросило в пот, подошел с сияющим лицом к офицеру и спросил его с почтительным поклоном, не следовало ли бы, в видах большей безопасности, наложить на арестанта оковы. Но офицер посмотрел на него с изумлением и спросил, не рехнулся ли не в меру ревностный советник и кого он принимает за арестанта. Князь хотел сам поговорить с господином Габерландом, чтобы выяснить все обстоятельства происшествия, столь разгневавшего князя. Он никак не мог понять, каким образом в его стране и так близко от Гогенфлю могло произойти такое возмутительное событие, и намеревался привлечь к строгой ответственности власти, на которых лежала обязанность охранять спокойствие и безопасность граждан.
   Можно представить, какой холод разлился по всему телу толстого советника; маленький же секретарь свалился от страха под стул и мог лишь жалобно стонать оттуда, уверяя, что он только несчастный актуариус и только потому никогда не высказывал сомнений в высокомудрости городского совета, которые таил в глубине своей души, что за это могло жестоко достаться.
   Деодатус заявил, чтобы устранить всякие недоразумения, что он вовсе не художник Габерланд, на которого он только очень похож, в чем он достаточно и самым наглядным образом мог убедиться в последнее время, но что его звали Деодатусом Швенди и что он приехал из Швейцарии. Офицер подтвердил, что здесь речь шла вовсе не об имени, так как князь хотел говорить именно с молодым человеком, раненным в лесу. На это Деодатус ответил, что в таком случае он именно то лицо, о котором говорил князь и что, так как рана его незначительна, он чувствует себя в силах отправиться в Зонзитц. Лейб-хирург князя засвидетельствовал это, и Деодатуса тотчас усадили в удобную карету князя и повезли в Зонзитц.
   Весь Гогенфлю был в волнении, когда Деодатус ехал по улицам города, и удивлению не было конца, так как еще не слыхано было, чтобы князь приглашал в Зонзитц чужестранца. В такой же мере, если не больше, удивлялись жители Гогенфлю при виде двух в течение долгих лет смертельно враждовавших кумовьев, хозяев "Золотого Козла" и "Серебряного Барана", которые стояли вместе посередине улицы и не только дружелюбно между собой разговаривали, но даже доверчиво шептали друг другу что-то на ухо.
   Благосклонный читатель уже знает, каким образом "Золотой Козел" и "Серебряный Баран" помирились; теперь же оба нашли благотворное основание для своей возникающей дружбы в одинаково пожиравшем их обоих любопытстве узнать, кто же был незнакомец, с которым случилось столько необычайных происшествий.
  

Глава пятая

   Гроза быстро унеслась за горы, и только издали доносились затихавшие раскаты грома. Заходящее солнце отсвечивало багровым светом сквозь темные кусты, которые, отряхивая тысячи блестящих капель, с наслаждением купались в волнах влажного вечернего воздуха. На обсаженной ивами площадке парка, расположенного близ Зонзитца и знакомого уже благосклонному читателю, неподвижно стоял князь со сложенными на груди руками и смотрел в лазурь безоблачного неба, как бы желая вымолить у него обратно все погибшие надежды и всю свою протекшую в горестях и тоске жизнь. В это время из-за деревьев появился тот самый офицер гвардии, которого князь посылал в Гогенфлю. Князь подозвал его с недовольным видом и приказал немедленно привести молодого человека, о прибытии которого ему было доложено, причем, если он не может идти, его могут принести на носилках. Приказания эти были тотчас же исполнены.
   При виде Деодатуса князь пришел в сильнейшее волнение и невольно из уст его вырвались слова:
   - О Боже!.. Я это чувствовал... Да, это он!
   Деодатус медленно поднялся и хотел подойти к князю с выражением почтения.
   - Сидите, сидите! - закричал князь. - Вы еще слабы, утомлены. Ваши раны, быть может, гораздо опаснее, чем вы думаете. Мое любопытство ни в коем случае не должно причинять вам вред. Пусть принесут сюда два кресла!
   Все это князь произнес в волнении, запинаясь; заметно было, что он с трудом сдерживал бурю, бушевавшую в его груди.
   Когда принесли кресла и по приказанию князя Деодатус пересел в одно из них, а все посторонние удалились, князь продолжал ходить взад и вперед большими шагами. Затем он остановился перед Деодатусом и устремил на него взгляд, в котором отражалось пожирающее его сердце горе и глубочайшее отчаяние; затем все эти чувства точно вновь потонули в пламени быстро загоревшегося гнева. Казалось, что невидимая враждебная сила снова встала между князем и Деодатусом, и полный ужаса, даже отвращения, князь отскочил назад и опять зашагал еще скорее взад и вперед, лишь украдкой взглядывая на юношу, который все более и более дивился, не зная, когда же и чем кончится эта сцена, тревожившая его сердце.
   Наконец князь стал как бы привыкать к виду Деодатуса и сел в кресло, полуобернувшись к нему; он казался совершенно расстроенным и проговорил задыхающимся, едва слышным голосом:
   - Вы, милостивый государь, чужестранец. Вы посетили мою землю в качестве путешественника. Какое может быть дело, скажете вы, чужеземному князю, по земле которого я путешествую, до обстоятельств моей жизни. Но вы, может быть, не знаете, что существуют особые обстоятельства, в некотором роде тайные связи... Впрочем, довольно. Поверьте моему княжескому слову, что меня побуждает не простое детское любопытство и тем менее какой-нибудь тайный умысел, но я хочу, я должен все знать!
   Последние слова князь произнес гневно, порывисто приподнимаясь с кресла. Но вскоре, как бы одумавшись и сдержавшись, он снова сел и сказал так же мягко, как и раньше:
   - Доверьтесь мне вполне, молодой человек, не умолчите ни об одном обстоятельстве вашей жизни, расскажите мне подробно, откуда и как попали вы в Гогенфлю и какое отношение то, что встретило вас в Гогенфлю, имеет к более ранним событиям вашей жизни. Особенно же хотел бы я знать, как вы с прорицательницей...
   Князь запнулся, но затем продолжал, словно успокаивая сам себя:
   - Это самая пустая, обыкновенная вещь, но тут наваждение или исчадие ада, или... Однако, говорите же, молодой человек, говорите свободно, не утаивая и не упус...
   Тут князь снова хотел порывисто вскочить с места, но тотчас раздумал и не докончил даже начатого слова.
   По глубокому волнению, которое князь напрасно пытался подавить, Деодатус легко мог заключить, что речь шла о тайне, в которой был замешан сам князь и которая для него могла быть в том или ином отношении опасна. Со своей стороны, Деодатус не находил никаких оснований не удовлетворять желания князя и начал рассказ со своего отца, с отроческих и юношеских лет, с одинокого пребывания в Швейцарии. Далее он упомянул о том, как отец послал его в Гогенфлю и сказал при этом таинственные и значительные слова о том, что здесь Деодатус переживет решительный момент всей своей жизни и что здесь он сам совершит поступок, который решит всю его участь. Подробно рассказал Деодатус далее все, что с ним случилось в Гогенфлю с прорицательницей и с графом.
   Несколько раз князь выражал живейшее удивление и даже вскочил, словно в испуге, когда Деодатус назвал имена Натали и графа Гектора фон Целиса.
   Деодатус окончил свой рассказ, а князь все еще молчал, поникнув головой в глубоком раздумьи. Затем он вскочил, бросился к Деодатусу и вскричал:
   - Ах, нечестивец! Он хотел пронзить это сердце пулей, хотел убить последнюю мою надежду, уничтожить тебя, тебя, моего...
   Поток слез заглушил слова князя, и он в отчаянии и горе заключил Деодатуса в объятия и горячо прижал его к груди.
   Но затем князь вдруг отодвинулся назад в ужасе и вскричал, потрясая кулаками:
   - Прочь, прочь, змея, желающая вползти в мою грудь, прочь! Ты, дьявольское наваждение, не смеешь убивать мои надежды, не смеешь губить мою жизнь!
   И тогда вдали раздался странный глухой голос:
   - Надежда - смерть; жизнь - игралище темных сил. - И черный ворон, каркая, вылетел из кустарников. Князь без чувств упал на землю. Деодатус, слишком слабый, чтобы самому привести его в чувство, громко позвал на помощь. Лейб-медик застал князя пораженным нервным ударом и в опасном состоянии. Деодатус, не отдавая себе отчета, какое непостижимое болезненное чувство сожаления охватило его, стал на колени перед носилками, на которые положили князя, и поцеловал его слабо повисшую руку, обливая ее горячими слезами. Князь пришел в себя; его мертвенно неподвижные глаза снова обрели способность видеть. Он заметил Деодатуса, махнул на него рукой и сказал трясущимися губами едва слышно: "Прочь, прочь".
   Деодатус, находился под сильным впечатлением от происшествия, потрясшего его до глубины души, и чувствовал, что близок к обмороку; его состояние также было найдено врачом настолько серьезным, что было бы неблагоразумно отвозить его назад в Гогенфлю.
   Врач думал, что хотя князь и выразил желание, чтобы молодой человек удалился, но на первое время его можно было бы поместить в дальнем флигеле княжеской дачи, поскольку нечего было опасаться, что князь, которому еще долгое время нельзя будет выходить из комнаты, заметит пребывание Деодатуса у себя на даче. Деодатус, утомленный до того, что был уже не способен выражать ни своих желаний, ни протестов, позволил оставить себя в Зонзитце.
   И раньше во дворце князя все было тихо и печально; теперь же по случаю болезни царствовала гробовая тишина, и Деодатус мог убедиться в том, что кроме него на даче есть люди, только когда слуга являлся к нему для оказания необходимых услуг да хирург навещал для осмотра его раны. Это монастырское одиночество оказалось очень благотворным для пережившего столько волнений Деодатуса, и он считал дачу князя почти за убежище, в котором он спасся от угрожавшей ему таинственной опасности.
   К этому надо добавить, что незатейливая, но уютная и удобная обстановка двух маленьких комнат, в которых поместили Деодатуса, а еще более величественный вид, открывавшийся из окон, оказали крайне благоприятное действие на его измученную душу и помогли рассеять мрачное настроение. Каждый день он любовался расстилавшейся перед ним частью парка, в конце которого на холме виднелись развалины старого замка. За ними возвышались голубые вершины отдаленных гор.
   Деодатус воспользовался временем, когда стал чувствовать себя лучше и хирург разрешил ему занятия, чтобы подробно описать своему отцу все, что случилось с ним до последней минуты. Он заклинал отца не молчать о том, что должно было случиться с ним в Гогенфлю, и разъяснить ему положение дел, чтобы Деодатус мог разобраться в своем положении и приготовиться против коварства неведомого ему врага.
   От старого разрушенного замка, развалины которого Деодатус видел из своего окна, уцелела почти нетронутой небольшая часть главного здания. Эта часть заканчивалась крытым балконом, висевшим легко и свободно, наподобие ласточкина гнезда, над обрушившейся стеной. Возле балкона, как удалось Деодатусу разглядеть в подзорную трубу, росли кусты, гнездившиеся в расщелинах камней, образуя природную кровлю из зелени, на вид очень красивую. Деодатусу казалось, что на балконе этом можно было бы жить, трудно только было попасть в него по разрушенным лестницам. Тем более удивился Деодатус, когда однажды ночью он ясно заметил из своего окна свет на балконе, исчезнувший затем через час. Свет этот с тех пор замечал Деодатус и в последующие ночи, и легко можно понять, что юноша, окруженный глубокими тайнами, увидел и в этом явлении нечто, связанное со своей судьбой.
   Деодатус поделился открытием с хирургом; тот, впрочем, выразил мнение, что появление света на балконе замка могло объясняться каким-нибудь весьма простым и естественным образом. В уцелевшей части замка и в подвальном этаже было отведено несколько комнат для лесничего, смотревшего за княжеским парком. И так как, насколько хирург мог убедиться при осмотре развалин, на балкон нельзя было или, по крайней мере, было небезопасно взобраться, то, возможно, какие-нибудь молодые люди забирались туда сверху по крыше и проводили там свои вечера, уверенные, что им никто не вздумает мешать.
   Деодатус остался недоволен таким объяснением и нетерпеливо ждал случая проникнуть в развалины замка.
   Наконец врач позволил ему гулять по парку во время сумерек, причем он должен был избегать тех мест, которые были видны из окон комнат больного князя. А тот к этому времени уже настолько оправился, что мог сидеть у окна и смотреть в него. Деодатус не должен был попадаться ему на глаза, отличавшегося острым зрением, и он покорился этому без споров.
   Как только Деодатус получил разрешение врача на прогулки, он отправился к развалинам замка. Там встретил он лесничего, который, увидев его, очень удивился, и, когда Деодатус подробно ему рассказал, как он попал сюда, лесничий заявил, что господа, поселившие Деодатуса без ведома князя на даче, играли в опасную игру. Если бы князь что-нибудь узнал, то могло бы случиться, что прежде всего он приказал бы заточить в монастырь молодого господина, а затем и всех его покровителей.
   Деодатус выразил желание осмотреть внутреннюю, еще неразрушенную часть замка. На что лесничий сухо возразил, что этого нельзя сделать, так как в любую минуту может обвалиться какой-нибудь сгнивший потолок или даже целый кусок стены; кроме того, лестницы настолько разрушились, что по ним невозможно ходить, не рискуя каждую минуту сломать себе шею. Когда же Деодатус заметил ему, что он часто видел свет на балконе, последний сказал грубым и резким тоном, что это нелепые выдумки и что лучше бы молодой господин заботился о себе, а не наблюдал за другими. Он должен благодарить небо уже за то, что лесничий из сострадания к нему не пойдет тотчас же к князю и не расскажет, что здесь делается вопреки его строгому повелению.
   Деодатус заключил из всего этого, что лесничий под своей грубостью старался скрыть замешательство. Еще более укрепился Деодатус в своем убеждении, что тут скрывалась некая тайна, когда, проходя по двору замка, увидел в прикрытом его углу узкую деревянную лесенку, по-видимому недавно выстроенную и ведшую как раз в верхний этаж главного здания замка.
  

Глава шестая

   Болезнь князя, становившаяся все серьезнее, вызывала немалое смущение и заботы. Благосклонный читатель уже знает, что супруга князя вместе с родившимся от нее ребенком исчезла непостижимым образом. У князя не было прямого наследника; ближайший наследник престола, младший брат князя Ремигия, был равно ненавистен как двору, так и народу за свое возмутительное поведение и порочные наклонности, которым он предавался самым откровенным образом. Глухая народная молва обвиняла его в преступном заговоре против князя и существованием этого заговора объясняла его вынужденное удаление из страны.
   Настоящего местопребывания его никто не знал.
   Жители Гогенфлю ломали себе головы над вопросом, что с ними будет в случае смерти князя. Они дрожали при мысли о тиране-брате и высказывали пожелания, чтобы слух, пущенный еще в старые времена, будто он утонул в море, оказался справедливым.
   За столом гостиницы "Золотой Козел" только об этом и говорили; каждый спешил высказать свое мнение, и известный уже нам советник рассудил, что высокомудрый городской совет мог бы, пока выяснится, что делать дальше, продолжая заниматься городскими делами, вмешаться также и в общее управление страной. Какой-то старик, долгое время сидевший в глубоком молчании, внезапно заговорил тоном, в котором слышалось живейшее волнение:
   - Какое несчастье преследует нашу бедную страну! Лучшего из государей постигло неслыханное бедствие и отнимает у него все счастье жизни, весь его душевный покой, доводя его до ужасного горя! От его наследника мы можем ждать только дурного, и единственный человек, который стоит, как скала среди моря, который мог бы стать нашей опорой, нашей защитой, где-то далеко.
   Все тотчас поняли, что старик подразумевал не кого иного, как графа фон Терни, удаленного от двора вскоре после исчезновения княгини.
   Граф Терни был, по общему мнению, выдающимся человеком. Одаренный сильным умом и талантом желать только справедливости и иметь силу исполнять свои желания, он отличался при этом благородством и стремлением ко всему доброму и прекрасному. Он был защитником слабых и неутомимым гонителей притеснителей. Потому граф заслужил не только любовь князя, но также и своего народа, и лишь немногие решались верить слуху, который обвинял его в заговоре и распространялся старанием брата князя, ненавидевшего графа до глубины души.
   При этих словах старика все сидевшие за столом воскликнули в один голос:
   - Граф Терни! Наш благородный граф Терни! О, если бы он был здесь с нами в это смутное время!
   Стали пить за здоровье графа. Так как разговоры об опасной болезни князя, которая могла привести даже к смерти, продолжались, то естественно, что при этом упомянули и о молодом человеке, в присутствии которого с князем произошел прискорбный нервный удар.
   Умный советник передавал о нем самые ужасные вещи.
   - Известно, - говорил он, - что молодой человек, так неудачно старавшийся провести высокомудрый совет, нося два различных имени, оказался мошенником высшей школы, какие только попадаются на свете.
   Недаром князь выписал его в Зонзитц и приказал привезти к себе на дачу, чтобы там самому допросить о всех его адских замыслах. Вежливость же офицера, удобная карета, приглашение лейб-медика - все это было только маской, чтобы не возбудить подозрений злодея, и особым приемом, чтобы лучше устроить все дело. Несомненно, что князю все это отлично бы удалось, если бы от холодного, сырого вечернего воздуха с ним не сделался удар; молодой же человек, воспользовавшись происшедшим замешательством, быстро скрылся. Советник выражал пожелание, чтобы негодяй еще раз появился в Гогенфлю: уж во второй раз ему не удастся избегнуть правосудия высокомудрого совета.
   Едва советник произнес эти слова, как молодой человек, о котором он только что говорил, молча вошел в комнату, сдержанно поклонился собравшемуся обществу и присел к столу.
   - Добро пожаловать, дорогой господин Габерланд, - сказал хозяин, отнюдь не разделявший дурного мнения советника. - Добро пожаловать! Ну, надеюсь, вы без всякого неприятного чувства снова появились в Гогенфлю?
   Молодой человек, казалось, был очень удивлен речью хозяина. Тогда маленький толстый советник, приняв важную позу, обратился к нему напыщенным тоном:
   - Милостивый государь! Я должен объясниться с вами...
   Но молодой человек посмотрел ему прямо в глаза острым, проницательным взглядом, и советник, смутившись, помимо воли пробормотал с низким поклоном:
   - Ваш покорнейший слуга.
   Быть может, благосклонный читатель уже и сам замечал, что если посмотреть человеку прямо в глаза, то он часто бывает охвачен неудержимым побуждением поклониться, происходящим из чувства виновности или смирения.
   Затем молодой человек пил и ел, не произнося ни единого слова. Все общество пребывало в тяжелом, полном ожидания молчании.
   Наконец старик, говоривший перед тем, обратился к молодому человеку с вопросом, зажила ли рана, полученная им в грудь в лесу близ Гогенфлю. Молодой человек отвечал ему, что, вероятно, старик обознался, так как он никогда не был ранен в грудь.
   - Я понимаю вас, - продолжал старик, хитро улыбаясь, - я понимаю вас, господин Габерланд. Вы теперь вполне поправились и не хотите больше говорить о неприятном событии. Но так как вы присутствовали при грустном событии, когда с князем сделался удар, то не будете ли вы так любезны рассказать нам, как это все произошло и какого рода надежды или опасения вызывает настоящее состояние князя.
   Молодой человек возразил, что и тут тоже недоразумение, так как он никогда не был в Зонзитце и никогда не видел князя Ремигия. Но о болезни князя он слышал и хотел бы узнать о ней поподробнее.
   - Может быть, - сказал старик, - господин Габерланд не хочет или не может говорить о своем пребывании у князя; может быть, многое из того, что происходило в Зонзитце, искажено молвой, но насколько известно, князь велел доставить в Зонзитц того молодого человека, который был здесь ранен и которого он считал господином Габерландом. Затем во время разговора с этим молодым человеком в парке наедине с князем случился удар. Слуги, стоявшие поодаль, слышали при этом какой-то странный глухой голос, произнесший: "Надежда - это смерть; жизнь - игралище темных сил!"
   Молодой человек глубоко вздохнул и изменился в лице; все в нем выдавало глубокое внутреннее волнение. Он быстро проглотил несколько стаканов вина, потребовал вторую бутылку и вышел из комнаты. Обед между тем кончился, но молодой человек больше не появлялся. Швейцар видел, как он быстро шел по направлению к Нейдорфским воротам. Плата за обед лежала на тарелке.
   Тут советник, воспылав служебным рвением, заговорил о преследовании, аресте и тому подобных мерах. Но старый господин напомнил ему один подобный случай, когда советник точно так же выказал несвоевременную деятельность и получил за то нагоняй от своего начальства. Старик выразил мнение, что теперь было бы всего благоразумнее не заботиться более о молодом человеке и оставить все это дело. С этим мнением согласилось и все остальное общество, и советник оставил дело без движения.
   В то время, пока это происходило в Гогенфлю, двойник Габерланда молодой Деодатус Швенди попал в новый волшебный круг таинственных приключений.
   Какая-то волшебная сила притягивала его к заброшенному замку. Однажды, когда уже в сумерках он стоял перед таинственным балконом и с неясной тоской смотрел на закрытое окно, показалась в нем какая-то белая фигура, и в то же мгновение к его ногам упал камень. Он поднял его и снял с камня бумагу, в которую он был завернут. На бумаге можно было разобрать едва заметные написанные карандашом слова:
  
   "Георг, мой Георг! Возможно ли? Не обманывают ли меня возбужденные чувства? Ты здесь! О силы небесные! В этих развалинах засел, как в засаду, мой отец - увы! - замышляя только зло! Беги, беги, Георг, пока гнев отца не достигнет тебя. Или нет, останься еще! Я должна тебя видеть - еще мгновение высшего блаженства, и тогда беги. В полночь отца не будет дома. Приходи же. За двором замка есть деревянная лестница. Но нет! Это невозможно. Если слуги лесничего и заснут, то за них будут настороже собаки. С южной стороны замка есть другая лестница - она ведет к комнатке, покинутой и разрушенной. Ты не можешь прийти туда, но я выйду к тебе. О Георг! Что может все коварство ада против любящего сердца!

Натали - твоя, твоя навеки".

  
   - Это она! - вскричал Деодатус вне себя. - Нет более сомнения, это она, мечта отрочества, предмет страстных желаний юности. Скорее к ней, чтобы не упустить ее еще раз. Теперь должна рассеяться темная тайна моего отца! Но обо мне ли тут речь? Разве я Георг?
   Мертвенной тоской охватила бедного Деодатуса мысль, что речь шла не о нем, но о незнакомом ему двойнике, любившем Натали, за которого она приняла Деодатуса. "Но разве - подсказало из глубины души его страстное желание любви, - но разве двойник не может ее обманывать? Разве я не могу быть тем, кому она должна принадлежать, кто связан с ней тайной связью? Скорее к ней!"
   Как только наступила ночь, Деодатус ушел тайком из своей комнаты. В парке недалеко от дачи он услыхал голоса и быстро прилег за кустами. Мимо него прошли два человека, плотно закутанные в плащи.
   - Итак, - сказал один из них, - долго ли еще может протянуть князь, по мнению лейб-медика?
   - Да, мой господин, - отвечал другой голос.
   - Значит, - продолжал первый, - придется прибегнуть к другим средствам.
   Затем слова стали невнятны. Деодатус взглянул наверх; луч месяца осветил лицо одного из говоривших, и Деодатус с ужасом узнал в нем графа Гектора фон Целиса.
   Дрожа при мысли, что мрачное порождение ада, убийца, подстерегает его здесь, в темноте, и, охваченный в то же время неудержимой силой страстной тоски, сильнейшего желания, он поспешил вперед. При лунном свете нашел он обвалившуюся лестницу с южной стороны, но остановился в раздумьи, пройдя несколько ступеней и убедившись в полной невозможности продолжать путь среди окружавшей его темноты. Внезапно показался напротив него внутри здания далекий свет. Он вскарабкался не без опасности для жизни до верху лестницы и вошел в высокий обширный зал.
   В сиянии любовной нежности, стояла перед ним прекрасная мечта его жизни.
   - Натали! - вскрикнул Деодатус и бросился к ногам прекрасной женщины.
   Натали прошептала ему в ответ:
   - Милый Георг! - и бросилась в объятия юноши.
   Слова не нужны были больше влюбленным - взгляд, поцелуй служили языком их сердечного огня.
   Наконец Деодатус, объятый безумием непонятного страха и любовного блаженства, воскликнул:
   - Ты моя! Моя, Натали! Поверь в меня. Я знаю, мой двойник хотел проникнуть в твою душу, но он столкнулся со мной. Это была только пуля; рана зажила, и я снова живу. Натали! Скажи же мне, что ты веришь в меня; иначе смерть похитит меня на твоих глазах. Я не Георг, но я и есть я, а не кто иной!
   - Горе мне, - вскричала Натали, вырываясь из объятий юноши. - Георг, что ты говоришь? Но нет, нет. Это злая судьба смущает твои чувства. Успокойся, будь моим, Георг.
   Натали снова раскрыла объятия, и Деодатус обнял ее и прижал к своей груди, громко крича:
   - Да, Натали; я тот самый, кого ты любишь. Кто посмеет, кто может отнять у меня это небесное блаженство! Натали, убежим, убежим прочь, чтобы мой двойник не настиг тебя. Не бойся ничего, теперь я его уничтожу!
   В это мгновение послышались глухие шаги и по высоким комнатам пронесся зов:
   - Натали! Натали!
   - Беги, - вскричала девушка, провожая юношу до лестницы и вручая ему лампу, захваченную ею. - Беги, иначе мы погибли. Отец вернулся. Завтра приходи в это же время; я уйду с тобой.
   Почти без чувств добрался Деодатус до низа лестницы. Можно было считать за чудо, что он не расшибся на разрушенных ступенях. Внизу он погасил лампу и бросил ее в кусты. Но едва прошел он несколько шагов, как двое людей схватили его сзади, быстро увлекая его за собою, посадили в карету, стоявшую у решетки парка, и увезли бешеным галопом.
   По крайней мере час ехал Деодатус; наконец карета остановилась среди глухого леса у избушки угольщика. Из избушки вышли люди с факелами и попросили юношу выйти из кареты. Он выполнил их желание. Пожилой статный господин вышел ему навстречу и с возгласом: "Отец!" - Деодатус бросился к нему на грудь.
   - Из сетей коварства и зла, - сказал старый Амадей Швенди, - спас я тебя; я отнял тебя из рук убийцы, мой дорогой сын. Скоро все откроется. Скоро выяснятся такие вещи, каких ты не мог и подозревать.
  

Глава седьмая

   На следующее утро князь проснулся после тихой, глубокой дремы. Он казался бодрым; болезнь как-будто оставила его. С неудовольствием ожидал он прихода врача. Последний был крайне удивлен, когда князь приказал ему своим кротким тоном немедленно привести юношу, спрятанного, как князь отлично знал, на его даче.
   Лейб-медик начал было оправдывать свой поступок состоянием здоровья молодого человека, требовавшего покоя и внимательного ухода врача, но князь прервал его, уверяя, что не нужно никаких извинений, так как лейб-медик, сам того не зная, оказал ему величайшее благодеяние. Впрочем, о пребывании юноши князю сообщил только вчера лесничий. Но Деодатус исчез бесследно, и когда князь узнал об этом, он пришел в явное волнение. Огорченным тоном несколько раз повторял он:
   - Зачем же он убежал? Зачем убежал? Разве он не знает, что смерть заставляет простить любой обман?
   По приказанию князя к нему явились председатель Государственного совета, председатель Верховного суда и двое из членов совета. Двери были тотчас затворены; можно было предположить, что князь составлял завещание.
   На следующее утро глухой звон колоколов возвестил жителям Зонзитца о смерти князя, скончавшегося ночью тихо и спокойно после повторившегося с ним нервного удара.
   Члены совета и представители власти собрались во дворец узнать последнюю волю князя, так как естественно было думать, что, за неимением прямого наследника, в завещании должны были заключаться указания, как должно было поступить с управлением страной в подобном случае.
   Торжественный акт чтения завещания уже начался, как вдруг, точно по мановению волшебного жезла, считавшийся пропавшим без вести младший брат князя вошел и объявил, что он должен быть провозглашен теперь правителем и что всякое распоряжение князя, которое, в каком бы то ни было отношении ограничивавшее права его брата на престол, должно быть признано, не имеющим силы. Вскрытие же завещания может состояться и позже.
   Неожиданное появление князя Исидора всем казалось неизъяснимой загадкой, так как никто не знал, что князь Исидор, изменив свою наружность с помощью парика и румян, давно жил в стране неузнанным, а в последние дни ожидал смерти князя в развалинах замка. Вскоре после того, как он покинул княжество Рейтлинген, он принял имя графа Гектора фон Целиса и таким образом совершенно скрыл всякие следы своего пребывания.
   Председатель государственного совета, почтенный уже старик, заявил на это князю Исидору, пристально смотря ему в глаза, что раньше, чем объявят последнюю волю князя, он не имеет права призвать его брата за наследника престола. Быть может, в завещании скрыты важные тайны, и по раскрытии их дело примет совсем иной оборот.
   Последние слова председатель произнес, значительно повысив голос, и все увидели, что князь Исидор пришел в сильное смущение.
   Тогда завещание было вскрыто при соблюдении обычных формальностей, и все, исключая лишь князя Исидора, узнали его содержание с самым радостным удивлением. Князь объявлял, что он на смертном ложе понял всю несправедливость совершенного им по отношению к своей полной добродетели супруге, которую из пустого подозрения в неверности, внушенного ему одним коварным злодеем, вместе с ее ребенком заточил в отдаленный, пустынный приграничный замок, откуда она скрылась, так искусно заметав свои следы, что ее невозможно было разыскать. Сын князя, однако, благодаря Богу, нашелся, так как внутреннее чувство подсказало князю, чт

Категория: Книги | Добавил: Armush (25.11.2012)
Просмотров: 85 | Рейтинг: 0.0/0
Всего комментариев: 0
Имя *:
Email *:
Код *:
Форма входа