Главная » Книги

Островский Александр Николаевич - Праздничный сон — до обеда

Островский Александр Николаевич - Праздничный сон — до обеда


1 2


А. Н. Островский. Праздничный сон - до обеда*

   Картины из московской жизни
   Москва, Изд-во "Книжная палата", 2001
   OCR & spellcheck: Ольга Амелина, август 2005
   Оригинал здесь: Библиотека драматургии: http://www.lib-drama.narod.ru
  
  
   ЛИЦА:
  
   П а в л а П е т р о в н а Б а л ь з а м и н о в а, вдова.
   М и х а й л о Д м и т р и ч Б а л ь з а м и н о в, ее сын, чиновник, 25 лет.
   К л е о п а т р а И в а н о в н а Н и ч к и н а, вдова, купчиха, 35 лет.
   К а п о ч к а (Капитолина), ее дочь, 17 лет.
   У с т и н ь к а, подруга Капочки, купеческая дочь, 20 лет.
   А к у л и н а Г а в р и л о в н а К р а с а в и н а, сваха.
   Н и л Б о р и с ы ч Н е у е д е н о в, купец, брат Ничкиной, 40 лет.
   Ю ш а (Е ф и м), сын его, 13 лет.
   М а т р е н а, кухарка у Бальзаминовых.
   М а л а н ь я, горничная у Ничкиной.
  
   [*По народному поверью, сон, виденный под праздник, сбывается только до обеда (Примеч. авт.)]
  
  
  

КАРТИНА ПЕРВАЯ

  

Бедная комната; направо дверь, у двери старинные часы; прямо печь изразцовая, с одной стороны ее шкаф,

с другой - дверь в кухню; налево комод, на нем туалетное зеркало; на первом плане окно, у окна стол.

  
  

Явление первое

  
   Бальзаминова (одна, сидит с чулком в руках). Миша! Миша! Что ты там в кухне делаешь?
  

Бальзаминов из кухни: "Не мешайте, маменька! Матрена меня завивает!"

  
   Все завивается! Все завивается! Красотой-то своей уж очень занят. Эх, молодо, зелено! Все счастье себе хочет составить, прельстить кого-нибудь. А я так думаю, не прельстит он никого; разумом-то он у меня больно плох. Другой и собой-то, из лица-то неказист, так словами обойдет, а мой-то умных слов совсем не знает. Да, да! Уж и жаль его. Знай-ка он умные-то слова, по нашей бы стороне много мог выиграть: сторона глухая, народ темный. А то слов-то умных не знает. Да и набраться-то негде. Уж хоть бы из стихов, что ли, выписывал. (Подумав.) И диковина это, что случилось! В кого это он родился так белокур? Опять беда: нынче бело­курые-то не в моде. Ну и нос... не то чтобы он курносый вовсе, а так мало как-то, чего-то не хватает. А понравиться хочется, особенно кабы богатой невесте. Уж так, бедный, право, старается - из кожи лезет. Кто ж себе враг! Сторона-то у нас такая, богатых невест очень много, а глупы ведь. Может, Мише и посчастливится по их глупости. Умишком-то его очень бог обидел.
  

Бальзаминов кричит из кухни: "Маменька, я хочу а ля полька завиться!"

  
   Глупенький, глупенький! Зачем ты завиваешься-то? Волосы только ерошишь да жжешь, все врозь смотрят. Так-то лучше к тебе идет, натуральнее! Ах ты, Миша, Миша! Мне-то ты мил, я-то тебя ни на кого не променяю; как-то другим-то понравишься, особенно богатым-то? Что-то уж и не верится! На мои-то бы глаза лучше и нет тебя, а другие-то нынче разборчивы. Поговорят с тобой, ну и увидят, что ты умом-то недостаточен. А кто ж этому виноват? (Вздыхает.) Глупенький ты мой! А ведь, может быть, и счастлив будет. Говорят, таким-то бог счастье дает. (Вяжет чулок.)
  

Бальзаминов в халате вбегает из кухни.

  
  

Явление второе

  

Бальзаминов, Бальзаминова и Матрена.

  
   Бальзаминов (держась за голову).Ухо, ухо! Батюшки, ухо!
   Матрена (в двери; со щипцами). Я ведь не полихмахтер, с меня что взять-то!
   Бальзаминов. Да ведь я тебя просил волосы завивать-то, а не уши.
   Матрена. А зачем велики отрастил! Ин шел бы к полихмахтеру; а с меня что взять-то! (Уходит.)
   Бальзаминов. Батюшки, что ж мне делать-то! (Подходит к зеркалу.) Ай, ай, ай! Почернело все!.. Уж больно-то, нужды б нет, как бы только его волосами закрыть, чтобы не видно было.
   Бальзаминова. За дело!
   Бальзаминов. Какое, задела! Так горячими-то щипцами все ухо и ухватила... Ой, ой, ой! Маменька! Даже до лихорадки... Ой, батюшки!
   Бальзаминова. Я говорю, Миша, за дело тебе. Зачем завиваться! Что хорошего! Точно как цирульник; да и грех. Уж как ни завивайся, лучше не будешь.
   Бальзаминов. Как вы, маменька, мне счастья не желаете, я не понимаю. Как мы живем? Просто бедствуем.
   Бальзаминова. Так что ж! Зачем же волосы-то портить?..
   Бальзаминов. Да ведь нынче праздник.
   Бальзаминова. Так что ж, что праздник?
   Бальзаминов. Как что? Здесь сторона купеческая; может такой случай выйти... Вдруг...
   Бальзаминова. Все у тебя глупости на уме.
   Бальзаминов. Какие же глупости?
   Бальзаминова. Разумеется, глупости. Разве хорошо? Растреплешь себе во­лосы, да и пойдешь мимо богатых купцов под окнами ходить. Как-нибудь и беды наживешь. Другой ревнивый муж или отец вышлет дворника с метлой.
   Бальзаминов. Ну, что ж такое? Ну, вышлет; можно и убежать.
   Бальзаминова. Незачем шататься-то.
   Бальзаминов. Как незачем? Разве лучше в бедности-то жить! Ну, я год прохожу, ну два, ну три, ну пять - ведь также у меня время-то идет, - зато вдруг...
   Бальзаминова. Лучше бы ты служил хорошенько.
   Бальзаминов. Что служить-то! Много ли я выслужу? А тут вдруг зацепишь мильон.
   Бальзаминова. Уж и мильон?
   Бальзаминов. А что ж такое! Нешто не бывает. Вы сами ж сказывали, что я в сорочке родился.
  

Молчание.

  
   Ах, маменька, не поверите, как мне хочется быть богатым, так и сплю, и вижу. Кажется... эх... разорвался бы! Уж так хочется, так хочется!
   Бальзаминова. Дурное ли дело!
   Бальзаминов. Ведь другой и богат, да что проку-то: деньгами не умеет распорядиться, даже досадно смотреть.
   Бальзаминова. А ты умеешь?
   Бальзаминов. Да, конечно, умею. У меня, маменька, вкусу очень много. Я знаю, что мне к лицу. (Подбегает к окну.) Маменька, маменька, поглядите!
   Бальзаминова. Нужно очень!
   Бальзаминов. Какая едет-то! Вся бархатная! (Садится у окна, повеся голо­ву.) Вот кабы такая влюбилась в меня да вышла за меня замуж, что бы я сделал!
   Бальзаминова. А что?
   Бальзаминов. А вот: во-первых, сшил бы себе голубой плащ на черной бархатной подкладке. Надо только вообразить, маменька, как мне голубой цвет к лицу! Купил бы себе серую лошадь и беговые дрожки и ездил бы по Зацепе, маменька, и сам правил...
   Бальзаминова. Все-то вздор у тебя.
   Бальзаминов. Да, я вам и забыл сказать, какой я сон видел! Вот разга­дайте-ка.
   Бальзаминова. Ну, говори, какой?
   Бальзаминов (берет стул и садится подле матери). Вот, вдруг я вижу, будто я еду в хорошей коляске и одет будто я очень хорошо, со вкусом: жилетка будто на мне, маменька, черная, с мелкими золотыми полосками; лошади будто серые, а еду я подле реки...
   Бальзаминова. Лошади - ложь; река - речи, разговор.
   Бальзаминов. Слушайте, маменька, что дальше было. Вот, вижу я, будто кучер меня уронил, во всем-то в новом платье, и прямо в грязь.
   Бальзаминова. Грязь - это богатство.
   Бальзаминов. Да какая грязь-то, маменька! Бррр... И будто я в этом... весь перепачкался. Так я и обмер! Во всем-то в новом, вообразите!
   Бальзаминова. Это... золото. Это тебе к большому богатству.
   Бальзаминов. Кабы сбылось! Хоть бы вот насмех один сон сбылся! Уж сколько я таких снов видел: и денег-то у меня много, и одет-то я очень хорошо - проснешься, хвать, ан нет ничего. Один раз генералом себя видел. Как обрадовался! Нет! Перестану верить снам.
   Бальзаминова. Как можно не верить.
   Бальзаминов. Нет, нет! Один обман...
   Бальзаминова. А вот подождем. Праздничный сон - до обеда сбывается: коли до обеда не сбудется, так ничего не будет, - надобно его совсем из головы выкинуть.
   Бальзаминов. Я, маменька, оденусь да пойду погуляю. (Уходит.)
   Бальзаминова. А сон-то в самом деле хорош. Чего не бывает на свете! Может быть, и ему счастье выйдет.
   Матрена (в дверях). Какая-то старуха, русачка, вас спрашивает.
   Бальзаминова. Ну, позови!
  

Матрена уходит.

  
   Что ей от меня нужно? Право, не придумаю. Уж не сваха ли?
  

Красавина входит.

  
  

Явление третье

  

Красавина и Балъзаминова.

  
   Бальзаминова. Садитесь, матушка!
  

Красавина садится.

  
   Что вам угодно?
   Красавина. Аль не узнали?
   Бальзаминова. Не признаю, матушка.
   Красавина. Уж, кажется, нашу сестру из тысячи выберешь. Видна сова по полету. Где сын-то?
   Бальзаминова. Одевается.
   Красавина. Ну, уж кавалер, нечего сказать! С налету бьет! Крикнул это, гаркнул: сивка, бурка, вещая каурка, стань передо мной, как лист перед травой! В одно ухо влез, в другое вылез, стал молодец молодцом. Сидит королевишна в своем новом тереме на двенадцати венцах. Подскочил на все двенадцать венцов, поцеловал королевишну во сахарны уста, а та ему именной печатью в лоб и запеча­тала для памяти.
   Бальзаминова. Теперь, матушка, понимаю. Миша, Миша!
  

Бальзаминов входит во фраке.

  
  

Явление четвертое

  

Те же и Бальзаминов.

  
   Красавина. Красота моя неописанная! Младой вьюнош, чем дарить будешь?
   Бальзаминов. Кого?
   Красавина. Меня.
   Бальзаминов. За что?
   Красавина. Много будешь знать, скоро состареешься. Ты подарок-то готовь.
   Бальзаминов (сконфузившись). Чем тебя дарить-то? (Шарит в карманах.) Право... эх... ничего-то у меня нет.
   Красавина. На нет - суда нет. Теперь нет, после будет. Смотри же, уговор лучше денег. Мне многого не надо, ты сам человек бедный, только вдруг счастье-то тебе такое вышло. Ты мне подари кусок материи на платье да платок пукетовый, французский.
   Бальзаминов. Да уж хорошо, уж что толковать!
   Красавина. Что разгорячился больно! Надо толком поговорить. Ты свое возьмешь, и мне надо свое взять. Так смотри же, французский. А то ты подаришь, пожалуй, платок-то по нетовой земле пустыми цветами.
   Бальзаминов. Да уж все, уж все, только говори.
   Красавина. Аль сказать?
   Бальзаминов. Говори, говори! Маменька, вот сон-то!
   Бальзаминова. Да, Миша.
   Красавина. Разве видел что?
   Бальзаминов. Видел, видел.
   Красавина. Ну, вот тебе и вышло.
   Бальзаминов. Да что вышло-то?
   Красавина. Ишь ты какой проворный! Так тебе вдруг и сказать! Вы хоть бы меня попотчевали чем-нибудь. Уж, одно слово, обрадую.
   Бальзаминов. Маменька, что ж вы сидите в самом деле! Всего-то один сын у вас, и то не хлопочете об его счастье!
   Бальзаминова. Что ты, с ума, что ли, сошел!
   Бальзаминов. Да как же, маменька! Сами теперь видите, какая линия мне выходит. Вдруг человеком могу сделаться... Поневоле с ума сойдешь.
   Бальзаминова. Чаю не хотите ли?
   Красавина. Пила, матушка, раза четыре уж нынче пила. Форму-то эту соблюдаешь, а проку-то от него немного.
   Бальзаминова. Так не прикажете ли водочки?
   Красавина. Праздничный день - можно. Я от добра не отказываюсь; во мне нет этого.
   Бальзаминова (достает из шкафа водку). Матрена! Сбегай в лавочку, возьми колбасы.
  

Матрена из кухни: "Что бегать-то, коли дома есть!"

  
   Так подавай поскорее.
  

Матрена из кухни: "Подам! над нами не каплет".

  
   Бальзаминов. Ведь вот удавить Матрену - ведь мало.
  

Бальзаминова идет в кухню и приносит на двух тарелках хлеб и колбасу и ставит на стол.

  
   Бальзаминова. Кушайте.
   Красавина. Я ни от чего не отказываюсь. Все добро, все на пользу. Ничем не брезгаю. В одном доме хотели надо мной насмешку сделать, поднесли вместо водки рюмку ладиколону.
   Бальзаминова. Скажите! Какая насмешка!
   Красавина. Ничего. Я выпила да еще поблагодарила. От него ведь вреда нет, от ладиколону-то. С праздником! (Пьет и закусывает.)
   Бальзаминова. Кушайте на здоровье! Как вас звать?
   Красавина. Акулина Гавриловна. Между народом-то Говорилихой прозвали, так Говорилихой и кличут.
   Бальзаминов. Чем же, Акулина Гавриловна, обрадуете?
   Красавина. Будто не знаешь! Ты ведь заполонил-то, так должен знать.
   Бальзаминов. Право, не знаю.
   Красавина. Каков молодец! Ох, глаза твои плутовские, больно завистливы! Высоко глаза-то закидываешь! А девка-то теперь сохнет, по стенам мечется. Видит беду неминучую, за Говорилихой сейчас: "Выручай, Говорилиха!" - А Говорилихе-то и на руку. Посольскую должность мне не в первый раз править. Ноги с подходом, голова с поклоном, язык с приговором.
   Бальзаминов. Да от кого?
   Красавина. От кого! Тебе все скажи. Сам догадайся. Где с утра до ночи основу-то снуешь, аль не знаешь? Он-то ходит под окнами манирует, а она ему из второго этажа пленирует.
   Бальзаминов. Так неужто Ничкина?
   Красавина (ударив рукой по столу). В самую центру!
   Бальзаминов (ухватив себя за голову, вскакивает). О-ох, маменька! (Стоит в оцепенении.)
   Бальзаминова. Что с ним?
   Красавина. От любви. Еще хуже бывает. Любовь - ведь она жестокая для сердец. Нет ее ужасней. За неверность кровь проливают.
   Бальзаминов. Ах! (Садится на стул.)
   Бальзаминова. С чем же они, матушка, вас к нам прислали, с каким предложением?
   Красавина. Насчет знакомства. Надо прежде познакомиться.
   Бальзаминова. Разумеется.
   Бальзаминов. Познакомиться! Боже мой!
   Бальзаминова. Как же, матушка, это сделать?
   Красавина. А вот пошлите молодца-то ужо, после вечерен, будто попросить­ся в сад погулять, да вечером и приходите, - они вас деликатным манером пригласят чай кушать.
   Бальзаминова. Ну, и прекрасно, мы так и сделаем.
   Бальзаминов. Маменька, я с ума сойду! Мне уж что-то казаться начинает.
   Бальзаминова. Глупенький, глупенький!
   Красавина. Любовь действует. Так что ж мне своим-то сказать?
   Бальзаминова. Миша что скачать?
   Бальзаминов. Скажи, что я умираю от любви; что, может быть, умру к вечеру.
   Бальзаминова. Ну, что за глупости ты говоришь.
   Красавина. Зачем умирать! Надо жить, а мы на вас будем радоваться!
   Бальзаминов. Нет, нет, пускай сберут все розы и лилеи и насыплют на гроб мой.
   Бальзаминова. Эх, Миша, уж не говорил бы ты лучше, не стыдил бы ты меня!.. Так мы придем. А позвольте спросить... конечно, еще все это, как бог даст, а все-таки интересно знать, как насчет приданого?
   Красавина. Золотая невеста! У нее своих денег - после отца достались - триста тысяч серебра.
   Бальзаминов (вскочив). Охо, хо, хо! (Ходит по комнате.)
   Красавина. Ишь его схватывает!
   Бальзаминова. Что это ты, Миша, не умеешь вести себя!.. Уж извините его, - от радости.
   Красавина. Обрадуешься! Деньги-то деньгами, да и собой-то уж очень красавица: телом сахар, из себя солидна, во всей полноте; как одевается, две девки насилу застегнут. Даже несколько совестится. Чего же, я говорю, совеститься, коли бог дал. Аккурат пельсик. Ну, прощайте! Вечерком увидимся.
   Бальзаминова. Прощайте! На дорожку-то. (Наливает.)
   Красавина. И то выпить; об одной-то хромать будешь. (Пьет и закусывает.) Прощай, победитель!
   Бальзаминов. Прощай! (Кидается к ней на шею.)
   Красавина. Рад, рад, уж вижу, что рад; только смотри, под силу ль дерево-то рубишь? Ну, прощай, развозжай, разиня уж уехал. (Уходит.)
  

Бальзаминова провожает ее до кухни и возвращается.

  
  

Явление пятое

  

Бальзаминов, Бальзаминова и потом Матрена.

  
   Бальзаминов. Где мой крандаш, где мой крандаш?
   Бальзаминова. На что тебе крандаш?
   Бальзаминов. Надо, маменька. Матрена! Матрена!
  

Матрена входит.

  
   Где мой крандаш?
   Матрена. А я почем знаю. Какой же ты писарь после этого, когда крандаш потерял.
   Бальзаминов. Писарь! писарь!
   Матрена. Ведь крандаш у тебя все равно что у солдата ружье. Так нешто солдаты ружья теряют?
   Бальзаминов. Какой я писарь! Я скоро барин буду.
   Матрена. Ты барин? Непохоже.
   Бальзаминов. А вот увидишь, как триста тысяч получу.
   Матрена. Триста тысяч! Не верю. У кого ж это такие деньги бешеные, чтоб за тебя триста тысяч дали. Да ты их счесть-то не умеешь.
   Бальзаминов. Ну, да что с тобой разговаривать! Ты ничего не понимаешь.
   Матрена. Где понимать! А еще жених, жениться хочет, а сам крандаш потерял. Бесстыдник!
   Бальзаминов (шарит в боковом кармане). Вот он, нашел.
   Бальзаминова. Ну, что ж будет?
   Бальзаминов. А вот сейчас. (Берет с комода бумажку и садится у стола.) Я теперь получаю жалованья сто двадцать рублей в год, мы их и проживаем; а как будет триста тысяч (пишет триста тысяч), так если по тысяче в год... все-таки мне на триста лет хватит.
   Матрена (всплеснув руками). Батюшки!
   Бальзаминова. Неужли ж ты триста лет хочешь прожить!..
   Бальзаминов. Ну, позвольте! Если по две в год (пишет), все на полтораста лет хватит.
   Бальзаминова. Ты рехнулся совсем.
   Бальзаминов. Что ж, маменька, при хорошей-то жизни, может быть и про­живешь.
   Матрена. Как не прожить!
   Бальзаминов. Ах, я о процентах-то и забыл. Сколько, маменька, процентов с трехсот тысяч?
   Бальзаминова. Да, чай, тысяч двенадцать.
   Бальзаминов. Кажется, маменька, с чем-то двенадцать тысяч.
   Матрена. С денежкой.
   Бальзаминов. С какой денежкой! Что ты врешь!
   Матрена. Что считать-то, чего нет. Смотреть-то скучно. Ты вот сочти лучше: девять веников, по денежке веник, много ли денег? И того не счесть. (Уходит.)
   Бальзаминов (встает). Пойду погулять, пусть немного ветром обдует; а то уж очень много мыслей в голове об жизни.
   Бальзаминова. Ты бы пока слова-то подбирал, какие ужо говорить с невестой.
   Бальзаминов. А вот я во время прогулки и буду слова подбирать.
   Бальзаминова. А я платье приготовлю, надо ужо одеться хорошенько.
  

Уходят.

  
  
  

КАРТИНА ВТОРАЯ

  

В доме купчихи Ничкиной: богатая купеческая гостиная, хорошо меблированная; рояль.

  
  

Явление первое

  

Ничкина в широкой блузе, Капочка тоже и Маланья входят.

  
   Ничкина. Как жарко! А пообедаешь, так еще пуще разморит... так разморит... разморин такой нападет, не глядела б ни на что! (Садится на диван.)
   Капочка. Давай, Малаша, споем.
   Ничкина. Ну вас, и так жарко.
   Капочка. Мы, маменька, потихоньку. (Садится за рояль.)
  

Капочка и Малаша запевают: "Вот на пути село большое". Немного погодя Ничкина пристает к ним.

  
   Ничкина (перестав петь). Бросьте, а то и меня взманили. Устала.
   Капочка. Что это, маменька, как вы капризны! Вдруг на меня нашла фантазия петь, а вы не даете.
   Ничкина. Да жарко, Капочка.
   Капочка. В другой раз сами будете просить, а у меня фантазии не будет. Кто ж виноват, что вам жарко. Это даже довольно странно с вашей стороны!
   Ничкина. Ну, уж ты!
   Капочка. Чем же мне развлекаться прикажете? Кавалеров у нас не бывает. Только и делаем, что по целым дням с Малашей в окно глядим. Вы, пожалуй, и этого не позволите.
   Ничкина. Делай что хочешь, только не тревожь ты меня.
  

Устинька входит в шляпке.

  

Явление второе

  

Те же и Устинька. [Устинька немного картавит. (Примеч. авт.)]

  
   Устинька. Здравствуйте, Клеопатра Ивановна!
   Ничкина. Здравствуй, Устинька! Что, жарко на дворе?
   Устинька. Жарко.
   Ничкина. Что это за наказанье!
   Устинька. Здравствуй, Капочка! (Снимает шляпку.) Сейчас видела твой предмет, ходит по набережной в забвении чувств.
   Капочка. Ах! Одно сердце страдает, а другое не знает.
   Устинька. Что же, Клеопатра Ивановна, вы посылали к нему Гавриловну?
   Ничкина. Да... вот... баловница я. И не надо б мне вас слушать-то, а я послала нынче. Кто меня похвалит за это! Всякий умный человек заругает. Да вот пристала, ну я по слабости и послушалась. Кто его знает, какой он там! Придет в дом... как жених... страм.
   Устинька. Над сердцем нельзя шутить.
   Маланья. В сердце-то замирание бывает, сударыня.
   Ничкина. Какое сердце! Так, с жиру... Знаем мы это сердце-то... сама была в девках... Другая б строгая мать-то пришила б хвост-то тебе, да сама б нашла жениха-то хорошего, а не сволочь какую-нибудь.
   Устинька. Нынче уж тиранство-то не в моде.
   Ничкина. Какое тиранство! Не то что тиранство, у меня и рассудку-то не хватает... да и жарко-то... Батюшки!.. говорить-то, и то тяжело... так уж и махнула рукой - что хочет, то и делает.
   Устинька. Самые нынешние понятия.
   Капочка. А в чахотку-то, маменька, разве не приходят от родителей?
   Устинька. Разве есть законы для чувств?
   Капочка. Разве не бегают из дому-то в слуховое окно?
   Устинька. Или в форточку.
   Маланья. А то и в подворотню, барышня.
   Ничкина. Так-то так... да уж и воли-то вам большой дать нельзя... с вами стыда-то и не оберешься... на все Замоскворечье...
   Устинька. Однако какой сюжет вы об нас имеете! Мы, кажется, себя ничем не доказали с такой стороны.
   Капочка. Уж маменька скажет словечко - одолжит. Вот этак при людях отпечатает, ведь осрамит, куда деться от стыда! Подумают, что мы и в самом деле такие.
   Ничкина. Разве нет баловниц-то? Неправду, что ль, я говорю?
   Устинька. Хотя и есть, но все-таки это до нас не относится.
   Капочка. Все больше от родителей, потому что запирают.
   Ничкина. Нельзя и не запирать-то... вас...
   Устинька. Напрасно так полагаете. Одно суеверие.
   Капочка. Никакого толку-то нет от запиранья.
   Ничкина. Все-таки спишь спокойнее... не думается... не то, что на свободе.
  

Капочка, Устинька и Маланья хохочут.

  
   Чему вы смеетесь-то? Известно, присмотр лучше... Без присмотру нельзя.
  

Капочка, Устинька и Маланья хохочут.

  
   Чему вы?
   Капочка. Своему смеху.
   Ничкина. Что вы меня насмех, что ли, подымаете? Не глупей я вас... Батюш­ки, жарко! (Маланье.) Ты чему, дура?
   Маланья. Я на барышень глядя.
   Устинька. Да как же не смеяться? Разве можно за девушкой усмотреть! Что вы говорите-то!
   Капочка. Хоть тысяча глаз гляди, все равно.
   Ничкина. Есть чем хвалиться! Куда как хорошо!
   Устинька. Мы и не хвалимся и совсем это не про себя говорим; напрасно вы так понимаете об нас. Мы вообще говорим про девушек, что довольно смешно их запирать, потому что можно найти тысячу средств... и кто ж их не знает. А об нас и разговору нет. Кто может подумать даже! Мы с Капочкой оченно себя знаем и совсем не тех правил. Кажется, держим себя довольно гордо и деликатно.
   Ничкина. Случаю-то вам нет...
   Устинька. Ах, боже мой! Разве можно так обижать девушек!
   Капочка. Да ведь маменька судит по-старому, как в ее время было.
   Ничкина. Да разве давно это время было-то!
   Устинька. Нынче уж девушки стали гораздо благороднее во всех напра­влениях.
   Капочка. Уж я не знаю, что вы говорите, маменька. Неужели я, при всей моей кротости в жизни, не могла угодить вам?
   Ничкина. Ах, отстаньте от меня, и без вас тошно! Куда деться-то от жару? Батюшки!
   Маланья. Шли бы, сударыня, на погребицу.
   Ничкина. И то на погребицу.
  

Входит Красавина.

  
  

Явление третье

  

Те же и Красавина.

  
   Красавина. Здравствуйте! Все справила и ответ принесла. Что, Калюпатра Ивановна, аль неможется?
   Ничкина. Ничего... Садись... только подальше, а то жарко...
   Капочка. Какой же ответ?
   Красавина. Загорелось! И подождешь, не велика важность. (Ничкиной.) Коли жарко, ты бы пивца велела подать с леднику: говорят, прохлаждает.
   Ничкина. Все говорят - прохлаждает... ничего не прохлаждает.
   Красавина. А то чайку...
   Ничкина. Ничего не прохлаждает... Поди, Маланья, поставь самовар.
  

Маланья уходит.

  
   Устинька. Но, однако, скажите, вы должны же дать ответ об том, зачем вас посылали.
   Красавина. А мой ответ будет короткий. По щучьему веленью, по моему прошенью, извольте снаряжаться, - к вечеру гости будут.
   Ничкина. Ты чего лишнего не сболтнула ли?
   Красавина. Ничего я лишнего не сказала; сказала только: пожалуйте в наш сад вечером погулять, вишенье, орешенье щипать. Он так обрадовался, ровно лунатик какой сделался.
   Капочка. Ах, я боюсь.
   Устинька. Чего же ты боишься, душа моя? Довольно непонятно для меня.
   Капочка. Я всегда боюсь мужчин, особенно в кого влюблена.
   Красавина. Что его бояться-то, не укусит.
   Капочка. Уж лучше б они прямо говорили; а то заведут такие разговоры, издалека, не знаешь, что отвечать.
   Красавина. Как можно прямо-то! Нехорошо! Стыдно! Известно, для прилику нужно сначала об чем-нибудь об другом поговорить.
   Капочка. Отчего же не сказать прямо, когда что чувствуешь. Ах, Устинька, я ужасть как боюсь. Ну, сконфузишься? Я никак не могу воздержать своих чувств... Вдруг могу сделать что-нибудь... могу все чувства потерять...
   Устинька. Не бойся, я буду с тобой. Я уж тебя не выдам.
  

Говорят шепотом.

  
   Ничкина. Нового нет ли чего?
   Красавина. Что бы тебе новое-то сказать? Да вот, говорят, что царь Фараон стал по ночам из моря выходить, и с войском; покажется и опять уйдет. Говорят, это перед последним концом.
   Ничкина. Как страшно!
   Красавина. Да говорят, белый арап на нас подымается, двести миллионтов войска ведет.
   Ничкина. Откуда же он, белый арап?
   Красавина. Из Белой Арапии.
   Ничкина. Как будет на свете-то жить! Такие страсти! Времена-то такие тяжелые!
   Красавина. Да говорят еще, какая-то комета ли, планида ли идет; так ученые в митроскоп смотрели на небо и рассчитали по цифрам, в который день и в котором часу она на землю сядет.
   Ничкина. Разве можно знать божью планиду! У всякого человека есть своя планида... Батюшки, как жарко! Разделась бы, да нельзя - праздничный день, в окошки народ смотрит; в сад войдешь - соседи в забор глядят.
   Красавина. А ставни закрыть.
  

Маланья входит.

  
   Маланья. Братец приехал.
   Ничкина. Батюшки! В такой жар...
   Капочка. Как бы, маменька, он у нас дела не расстроил! Дяденька такой необразованный!
   Устинька. Уж какие могут быть понятия, из степи приехал!
   Ничкина. Не из степи, а из Коломны.
   Устинька. Все равно, одно образование, один вкус.
   Капочка. Маменька, вы ему командовать-то не давайте.
   Ничкина. Разве с ним сговоришь!
   Капочка. Вот наказанье-то!
   Устинька. Нет, вообрази, что может Бальзаминов подумать о вас, видя такое невежество!
   Ничкина (Маланье). Поди проводи его прямо в столовую. Да обедать подать, - чай, с дороги-то есть захочет. Пойти принять его.
  

Ничкина, Маланья и Красавина уходят.

  
  

Явление четвертое

  

Капочка и Устинька.

  
   Капочка. Вот принесло вовремя! Теперь все в доме на русский манер пойдет. Ах, я чувствую свою судьбу; расстроит он маменьку. Ну, как он да научит маменьку отдать меня за купца с бородой! Тогда я умру от любви.
   Устинька. Зачем такие жестокие слова говорить!
   Капочка. Нет, Устинька, ты не знаешь моего сердца! Мое сердце самое горячее к любви.
   Устинька. Капочка, скажи, душка, как ты влюбилась? Я ужасть как люблю открытия в любви от своих подруг.
   Капочка. Ах! одна минута - и навек все кончено! Шла я вечером откуда-то с Маланьей, вдруг нам навстречу молодой человек, в голубом галстуке; посмотрел на меня с такой душой в глазах, даже уму непостижимо! А потом взял опустил глаза довольно гордо. Я вдруг почувствовала, но никакого виду не подала. Он пошел за нами до дому и раза три прошел мимо окон. Голубой цвет так идет к нему, что я уж и не знаю, что со мной было!
   Устинька. Знаков он тебе никаких не показывает, когда ходит мимо?
   Капочка. Нет. Только всегда так жалко смотрит, как самый постоянный.
   Устинька. И часто ходит?
   Капочка. Ах, Устинька, каждый день. Ах!.. Разве уж очень грязно...
   Устинька. Это значит, он просто сгорает... И должно быть, самый, самый пламенный к любви.
   Капочка. Ах! Я не знаю, что со мной будет, когда я его увижу! Для моих чувств нет границ.
   Устинька. Однако все-таки нужно себя удерживать немного.
   Капочка. Ах! Сверх сил моих.
  

Категория: Книги | Добавил: Ash (11.11.2012)
Просмотров: 197 | Рейтинг: 0.0/0
Всего комментариев: 0
Имя *:
Email *:
Код *:
Форма входа