Главная » Книги

Андреев Леонид Николаевич - Мысль

Андреев Леонид Николаевич - Мысль


1 2 3

  

Л. Н. Андреев

  

Мысль

Современная трагедия в трех действиях и шести картинах

  
   Леонид Андреев. Пьесы
   М., "Советский писатель", 1981
  

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

  
   Керженцев Антон Игнатьевич, доктор медицины.
   Крафт, бледный молодой человек.
   Савелов Алексей Константинович, известный писатель.
   Татьяна Николаевна, его жена.
   Саша, горничная Савеловых.
   Дарья Васильевна, экономка в доме Керженцева.
   Василий, слуга Керженцева.
   Маша, сиделка в больнице для умалишенных.
   Васильева, сиделка.
   Федорович, писатель.
   Семенов Евгений Иванович, психиатр, профессор.
   Иван Петрович      |
   Прямой Сергей Сергеевич } доктора в больнице.
   Третий врач.      |
   Сиделка.
   Служители в больнице.
  

Посвящаю Анне Ильиничне Андреевой

  

ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ

КАРТИНА ПЕРВАЯ

  

Богатый кабинет-библиотека доктора Керженцева. Вечер. Горит электричество. Свет мягкий. В углу клетка с большим орангутангом, который сейчас спит; виден только рыжий шерстистый комок. Полог, которым обычно задергивается угол с клеткой, отдернут: спящего рассматривают Керженцев и очень бледный молодой человек, которого хозяин зовет по фамилии - Крафт.

  
   Крафт. Он спит.
   Керженцев. Да. Так он спит теперь по целым дням. Это третий орангутанг, который умирает в этой клетке от тоски. Зовите его по имени - Джайпур, у него есть имя. Он из Индии. Первого моего орангутанга, африканца, звали Зуга, второго - в честь моего отца - Игнатием. (Смеется.) Игнатием.
   Крафт. Он играет... Джайпур играет?
   Керженцев. Теперь мало.
   Крафт. Мне кажется, что это тоска по родине.
   Керженцев. Нет, Крафт. Путешественники рассказывают интересные вещи про горилл, которых им доводилось наблюдать в естественных условиях их жизни. Оказывается, гориллы так же, как и наши поэты, подвержены меланхолии. Вдруг что-то случается, волосатый пессимист перестает играть и умирает от тоски. Так-таки и умирает - недурно, Крафт?
   Крафт. Мне кажется, что тропическая тоска еще страшнее, чем наша.
   Керженцев. Вы помните, что они никогда не смеются? Собаки смеются, а они нет.
   Крафт. Да.
   Керженцев. А вы видали в зверинцах, как две обезьяны, поиграв, вдруг затихают и прижимаются друг к другу,- какой у них печальный, взыскующий и безнадежный вид?
   Крафт. Да. Но откуда у них тоска?
   Керженцев. Разгадайте! Но отойдем, не будем мешать его сну - от сна он незаметно идет к смерти. (Задергивает полог.) И уже теперь, когда он долго спит, в нем наблюдаются признаки трупного окоченения. Садитесь, Крафт.
  

Оба садятся к столу.

  
   Будем играть в шахматы?
   Крафт. Нет, сегодня мне не хочется. Ваш Джайпур расстроил меня. Отравите его, Антон Игнатьевич.
   Керженцев. Незачем. Сам умрет. А вина, Крафт?
  

Звонит. Молчание. Входит слуга Василий.

  
   Василий, скажи экономке, чтобы дали бутылку Иоганисберга. Два стакана.
  

Василий выходит и вскоре возвращается с вином.

  
   Поставь. Пейте, пожалуйста, Крафт.
   Крафт. А вы что думаете, Антон Игнатьевич?
   Керженцев. О Джайпуре?
   Крафт. Да, о его тоске.
   Керженцев. Много я думал, много... А как находите вино?
   Крафт. Хорошее вино.
   Керженцев (рассматривает бокал на свет). А год узнать можете?
   Крафт. Нет, куда уж. Я к вину вообще равнодушен.
   Керженцев. А это очень жаль, Крафт, очень жаль. Вино надо любить и знать, как все, что любишь. Вас расстроил мой Джайпур - но, вероятно, он не умирал бы от тоски, если бы умел пить вино. Впрочем, надо пить вино двадцать тысяч лет, чтобы уметь это делать.
   Крафт. Расскажите мне о Джайпуре. (Садится глубоко в кресло и опирается головой на руку.)
   Керженцев. Здесь произошла катастрофа, Крафт.
   Крафт. Да?
   Керженцев. Да, какая-то катастрофа. Откуда эта тоска у обезьян, эта непонятная и страшная меланхолия, от которой они сходят с ума и умирают в отчаянии?
   Крафт. Сходят с ума?
   Керженцев. Вероятно. Никто в животном мире, кроме человекоподобных обезьян, не знает этой меланхолии...
   Крафт. Собаки часто воют.
   Керженцев. Это другое, Крафт, это страх перед неведомым миром, это ужас! Теперь всмотритесь в его глаза, когда он тоскует: это почти наши, человеческие глаза. Всмотритесь в его общую человекоподобность... мой Джайпур часто сидел, задумавшись, почти так, как вы сейчас... и поймите, откуда эта меланхолия? Да, я часами сидел перед клеткой, я всматривался в его тоскующие глаза, я сам искал ответа в его трагическом молчании - и вот мне показалось однажды: он тоскует, он грезит смутно о том времени, когда он также был человеком, царем, какой-то высшей формой. Понимаете, Крафт: был! (Поднимает палец.)
   Крафт. Допустим.
   Керженцев. Допустим. Но вот я смотрю дальше, Крафт, я смотрю глубже в его тоску, я уже не часами, я днями сижу перед его безмолвными глазами - и вот я вижу: или он уже был царем, или же... слушайте, Крафт! или же он мог им стать, но что-то помешало. Он не вспоминает о прошлом, нет,- он тоскует и безнадежно мечтает о будущем, которое у него отняли. Он весь - стремление к высшей форме, он весь - тоска о высшей форме, ибо перед ним... перед ним, Крафт,- стена!
   Крафт. Да, это тоска.
   Керженцев. Это тоска, вы понимаете, Крафт? Он шел, но какая-то стена преградила его путь. Понимаете? Он шел, но какая-то катастрофа разразилась над его головой - и он остановился. А может быть, катастрофа даже отбросила его назад - но он остановился. Стена, Крафт, катастрофа! Его мозг остановился, Крафт,- и с ним остановилось все! Все!
   Крафт. Вы опять возвращаетесь к вашей мысли.
   Керженцев. Да. Есть что-то ужасное в прошлом моего Джайпура, в тех мрачных глубинах, из которых он вышел,- но он не может рассказать. Он сам не знает! Он только умирает от невыносимой тоски. Мысль! - Да, конечно, мысль! (Встает и ходит по кабинету.) Да. Та мысль, силу которой мы с вами знаем, Крафт, вдруг изменила ему, вдруг остановилась и стала. Это ужасно! Это ужасная катастрофа, страшнее потопа! И он покрылся волосами снова, он снова стал на четвереньки, он перестал смеяться - он должен умереть от тоски. Он развенчанный царь, Крафт! Он экс-король земли! От его царств осталось несколько камней, а где владыка - где жрец - где царь? Царь бродит по лесам и умирает от тоски. Недурно, Крафт?
  

Молчание. Крафт в той же позе, неподвижен. Керженцев ходит по комнате.

  
   Когда я исследовал мозг покойного Игнатия, не моего отца, а этого... (Смеется.) Этот также был Игнатием...
   Крафт. Почему вы второй раз смеетесь, говоря об отце?
   Керженцев. Потому что я не уважал его, Крафт.
  

Молчание.

  
   Крафт. Что же вы нашли, когда открыли череп Игнатия?
   Керженцев. Да, я не уважал моего отца. Послушайте, Крафт,- мой Джайпур скоро умрет: хотите, вместе исследуем его мозг? Это будет интересно. (Садится.)
   Крафт. Хорошо. А когда я умру - вы посмотрите мой мозг?
   Керженцев. Если вы мне его завещаете - с удовольствием, то есть с готовностью, хотел я сказать. Вы последнее время не нравитесь мне, Крафт. Вы, вероятно, пьете мало вина. Вы начинаете тосковать, как Джайпур. Пейте.
   Крафт. Не хочется. Вы всегда один, Антон Игнатьевич?
   Керженцев (резко). Мне никого не надо.
   Крафт. Мне сегодня почему-то кажется, что вы очень несчастный человек, Антон Игнатьевич!
  

Молчание. Крафт вздыхает и меняет позу.

  
   Керженцев. Послушайте, Крафт, я не просил вас говорить о моей личной жизни. Вы мне приятны, так как вы умеете думать и вас волнуют те же вопросы, что и меня, мне приятны наши беседы и занятия, но мы не друзья, Крафт, я прошу вас это запомнить! У меня нет друзей, и я их не хочу.
  

Молчание. Керженцев подходит к углу, где клетка, отдергивает полог и слушает: там тихо - и снова возвращается на свое место.

  
   Спит. Впрочем, могу вам сказать, Крафт, что я чувствую себя счастливым. Да, счастливым! У меня есть мысль, Крафт, у меня есть - вот это! (Несколько сердито постукивает пальцами по своему лбу.) Мне никого не надо.
  

Молчание. Крафт неохотно пьет вино.

  
   Пейте, пейте. А вы знаете, Крафт, вы скоро услышите обо мне... да, через месяц, полтора.
   Крафт. Вы выпускаете книгу?
   Керженцев. Книгу? Нет, что за вздор! Я никакой книги выпускать не хочу, я работаю для себя. Мне люди не нужны - я, кажется, уже третий раз говорю вам это, Крафт? Довольно о людях. Нет, это будет... некоторый опыт. Да, интересный опыт!
   Крафт. Вы не скажете мне, в чем дело?
   Керженцев. Нет. Я верю в вашу скромность, иначе и этого я не сказал бы вам - но нет. Вы услышите. Мне захотелось... у меня так сложилось... одним словом, я хочу узнать крепость своей мысли, измерить ее силу. Понимаете, Крафт: лошадь узнаешь только тогда, когда проедешь на ней! (Смеется.)
   Крафт. Это опасно?
  

Молчание. Керженцев задумался.

  
   Антон Игнатьевич, этот ваш опыт опасен? Я слышу это по вашему смеху: у вас нехороший смех.
   Керженцев. Крафт!..
   Крафт. Я слушаю.
   Керженцев. Крафт! Скажите мне, вы серьезный молодой человек: вы осмелились бы на месяц, на два притвориться сумасшедшим? Постойте: не надеть маску дешевого симулянта - понимаете, Крафт? - а вызвать заклинанием самого духа безумия. Вы видите его: вместо короны - солома в седых волосах, и мантия его растерзана - вы видите, Крафт?
   Крафт. Вижу. Нет, я не стал бы. Антон Игнатьевич, это и есть ваш опыт?
   Керженцев. Может быть. Но - оставим, Крафт, оставим. Вы действительно серьезный молодой человек. Хотите еще вина?
   Крафт. Нет, спасибо.
   Керженцев. Милый Крафт, с каждым разом, как я вас вижу, вы все бледнее. Вы куда-то исчезали. Или вы нездоровы? Что с вами?
   Крафт. Это личное, Антон Игнатьевич. Мне также не хотелось бы говорить о личном.
   Керженцев. Вы правы, извините.
  

Молчание.

  
   Вы знаете Савелова Алексея?
   Крафт (равнодушно). Я знаком не со всеми его вещами, но он мне нравится, он талантлив. Я еще не читал его последнего рассказа, но хвалят...
   Керженцев. Вздор!
   Крафт. Я слыхал, что он... ваш друг?
   Керженцев. Вздор! Но пусть друг, пусть друг. Нет, что вы городите, Крафт: Савелов талантлив! Таланты нужно хранить, таланты надо беречь как зеницу ока, и если бы он был талантлив!..
   Крафт. То что?
   Керженцев. Ничего! Он не алмаз - он только алмазная пыль. Он - гранильщик в литературе! У гения и крупного таланта всегда острые углы, и савеловская алмазная пыль нужна только для гранения: блестят другие, пока он работает. Но... оставим всех Савеловых в покое, это неинтересно.
   Крафт. Мне также.
  

Молчание.

  
   Антон Игнатьевич, вы не можете разбудить вашего Джайпура? Мне бы хотелось посмотреть на него, в его глаза. Разбудите.
   Керженцев. Вам хочется, Крафт? Хорошо, я разбужу его... если только он уже не умер. Пойдемте.
  

Оба подходят к клетке. Керженцев отдергивает полог.

  
   Крафт. Он спит?
   Керженцев. Да, он дышит. Я его бужу, Крафт!..
  

Занавес

  

КАРТИНА ВТОРАЯ

  

Кабинет писателя Алексея Константиновича Савелова. Вечер. Тишина. За письменным столом своим пишет Савелов; в стороне, за небольшим столиком, пишет деловые письма жена Савелова, Татьяна Николаевна.

  
   Савелов (внезапно). Таня, дети спят?
   Татьяна Николаевна. Дети?
   Савелов. Да.
   Татьяна Николаевна. Дети спят. Уже ложились, когда я ушла из детской. А что?
   Савелов. Так. Не мешай.
  

Снова тишина. Оба пишут. Савелов хмуро морщится, кладет перо и два раза проходит по кабинету. Заглядывает через плечо Татьяны Николаевны на ее работу.

  
   Ты что делаешь?
   Татьяна Николаевна. Я пишу письма относительно той рукописи, надо же ответить, Алеша, неловко.
   Савелов. Таня, пойди сыграй мне. Мне надо. Сейчас ничего не говори - мне надо. Иди.
   Татьяна Николаевна. Хорошо. А что сыграть?
   Савелов. Не знаю. Выбери сама. Иди.
   Татьяна Николаевна выходит в соседнюю комнату, оставляя дверь открытой. Там вспыхивает свет. Татьяна Николаевна играет на рояле.
   (Проходит по комнате, садится и слушает. Курит. Кладет папиросу, подходит к двери и издали кричит.) Довольно, Таня. Не надо. Иди сюда! Таня, ты слышишь?
  

Молча расхаживает. Входит Татьяна Николаевна и внимательно смотрит на мужа.

  
   Татьяна Николаевна. Ты что, Алеша,- тебе опять не работается?
   Савелов. Опять.
   Татьяна Николаевна. Отчего?
   Савелов. Не знаю.
   Татьяна Николаевна. Ты устал?
   Савелов. Нет.
  

Молчание.

  
   Татьяна Николаевна. Мне можно продолжать письма или оставить?
   Савелов. Нет, оставь! Лучше поговори со мной... но, может быть, тебе не хочется говорить со мной?
   Татьяна Николаевна (улыбается). Ну, какие глупости, Алеша, как тебе не стыдно... смешной! Пусть останется, я потом допишу, неважно. (Собирает письма.)
   Савелов (ходит). Мне сегодня совсем не пишется. И вчера тоже. Понимаешь, я не то чтобы устал, какой черт! - а хочется чего-то другого. Чего-то другого. Чего-то совсем другого!
   Татьяна Николаевна. Пойдем в театр.
   Савелов (останавливаясь). В какой? Нет, ну его к черту.
   Татьяна Николаевна. Да, пожалуй, и поздно уже.
   Савелов. Ну его к черту! Ни малейшего желания нет идти в театр. Жалко, что дети спят... нет, впрочем, не хочу и детей. И музыки не хочу - только душу тянет, от нее еще хуже. Чего я хочу, Таня?
   Татьяна Николаевна. Не знаю, голубчик.
   Савелов. И я не знаю. Нет, я догадываюсь, чего мне хочется. Садись и слушай, ну? Мне надо не писать,- понимаешь, Таньхен? - а самому что-то делать, двигаться, махать руками, совершать какие-то действия. Действовать! В конце концов, это просто невыносимо: быть только зеркалом, висеть на стене своего кабинета и только отражать... Постой: а это недурно бы написать печальную, очень печальную сказочку о зеркале, которое сто лет отражало убийц, красавиц, королей, уродов - и так стосковалось о настоящей жизни, что сорвалось с крюка и...
   Татьяна Николаевна. И что?
   Савелов. Ну и разбилось, конечно, что же еще? Нет, надоело, опять выдумка, беллетристика, гонорар. Наш известный Савелов написал... к черту окончательно!
   Татьяна Николаевна. А я тему все-таки запишу.
   Савелов. Записывай, если тебе хочется. Нет, ты только подумай, Таньхен: за шесть лет я ни разу не изменил тебе! Ни разу!
   Татьяна Николаевна. А Наденька Скворцова?
   Савелов. Оставь! Нет, я серьезно говорю, Таня: это невозможно, я начинаю ненавидеть себя. Трижды проклятое зеркало, которое висит неподвижно и может отражать только то, что само захочет отразиться и проходит мимо. За спиной у зеркала могут совершаться изумительные вещи, а оно отражает в это время какого-то идиота, болвана, которому захотелось поправить галстук!
   Татьяна Николаевна. Это неверно, Алеша.
   Савелов. Ты решительно ничего не понимаешь, Татьяна! Я ненавижу себя - понимаешь это? Нет? Я ненавижу тот мирок, который живет во мне, вот тут, в голове,- мир моих образов, моего опыта, моих чувств. К черту! Мне опротивело то, что у меня перед глазами, я хочу того, что у меня за спиной... что там? Целый огромный мир живет где-то за моею спиной,- и я же чувствую, как он прекрасен, а головы повернуть не могу. Не могу! К черту. Скоро я совсем брошу писать!
   Татьяна Николаевна. Это пройдет, Алеша.
   Савелов. И очень жаль будет, если пройдет. Ах, господи, хоть бы кто-нибудь зашел и рассказал - о той жизни рассказал!
   Татьяна Николаевна. Можно позвать кого-нибудь... Алеша, хочешь я позвоню Федоровичу?
   Савелов. Федоровичу? Чтобы снова весь вечер говорить о литературе? К черту!
   Татьяна Николаевна. Но кого же? Я не знаю, кого можно позвать, кто подошел бы к твоему настроению. Сигизмунд?
   Савелов. Нет! И я никого не знаю, кто подошел бы. Кто?
  

Оба думают.

  
   Татьяна Николаевна. А если Керженцеву?
   Савелов. Антону?
   Татьяна Николаевна. Да, Антону Игнатьевичу. Если позвонить, он сейчас приедет, по вечерам он всегда дома. Если не захочется говорить, то поиграй с ним в шахматы.
   Савелов (останавливается и сердито смотрит на жену). С Керженцевым в шахматы я не стану, как ты этого не понимаешь? Прошлый раз он с трех ходов зарезал меня... что же мне интересного играть с таким... Чигориным! И я все-таки понимаю, что это только игра, а он серьезен, как идол, и когда я проигрываю, считает меня ослом. Нет, не надо Керженцева!
   Татьяна Николаевна. Ну, поговоришь, вы с ним друзья.
   Савелов. Говори с ним сама, ты с ним любишь говорить, а я не хочу. Во-первых, говорить буду только я, а он будет молчать. Мало ли люди молчат, но он молчит ужасно противно! И потом, он просто надоел мне со своими дохлыми обезьянами, своей божественной мыслью - и лакеем Васькой, на которого он кричит, как буржуй. Экспериментатор! У человека такой великолепный лоб, за который за один можно поставить памятник,- а что он сделал? Ничего. Хоть бы орехи бил своим лбом - все-таки работа. Фу-ты, устал бегать! (Садится.)
   Татьяна Николаевна. Да... Мне, Алеша, одно не нравится: у него появилось что-то угрюмое в глазах. По-видимому, он действительно болен: этот его психоз, о котором говорил Карасев...
   Савелов. Оставь! Не верю я в его психоз. Притворяется, дурака ломает.
   Татьяна Николаевна. Ну, ты уж слишком, Алеша.
   Савелов. Нет, не слишком. Я, голубчик, Антона с гимназии знаю, два года были мы с ним влюбленнейшими друзьями - и это пренелепей-ший человек! И ему ни в чем не верю. Нет, не хочу о нем говорить. Надоело! Танечка, я куда-нибудь пойду.
   Татьяна Николаевна. Со мною?
   Савелов. Нет, я один хочу. Танечка, можно?
   Татьяна Николаевна. Иди, конечно. Но только куда же ты пойдешь - к кому-нибудь?
   Савелов. Может, зайду к кому-нибудь... Нет, мне так хочется пошататься по улицам, среди народа. Потолкаться локтями, посмотреть, как смеются, как скалят зубы... Прошлый раз на бульваре били кого-то, и я, честное слово, Танечка, с наслаждением смотрел на скандал. Может быть, в ресторанчик зайду.
   Татьяна Николаевна. Ох, Алеша, миленький, боюсь я этого, не надо, дорогой. Опять много выпьешь и будешь нездоров - не надо!
   Савелов. Да нет же, ну что ты, Таня! Да, я и забыл тебе сказать: я сегодня шел за генералом. Хоронили какого-то генерала, и играла военная музыка - понимаешь? Это не румынская скрипка, которая выматывает душу: тут идешь твердо, в ногу - дело чувствуется. Я люблю духовые инструменты. В медных трубах, когда они плачут и кричат, в барабанной дроби с ее жестоким, твердым, отчетливым ритмом... Что вам?
  

Вошла горничная Саша.

  
   Татьяна Николаевна. Отчего вы не стучитесь, Саша? Вы ко мне?
   Саша. Нет. Антон Игнатьич пришли и спрашивают, к вам можно или нет. Они уже разделись.
   Савелов. Ну, конечно, зовите. Скажите, чтобы прямо шел сюда.
  

Горничная выходит.

  
   Татьяна Николаевна (улыбается). Легок на помине.
   Савелов. А, черт!.. Задержит он меня, ей-богу! Танечка, ты побудь, пожалуйста, с Керженцевым, а я пойду, я не могу!
   Татьяна Николаевна. Да, конечно, иди! Ведь он же свой человек, какие тут могут быть стеснения... Миленький, ты совсем расстроился!
   Савелов. Ну, ну! Сейчас человек войдет, а ты целуешь.
   Татьяна Николаевна. Успею! Входит Керженцев. Здоровается. Татьяне Николаевне гость целует руку.
   Савелов. Ты какими судьбами, Антоша? А я, брат, ухожу.
   Керженцев. Что ж, идите, и я с вами выйду. Вы также идете, Татьяна Николаевна?
   Савелов. Нет, она останется, посиди. Что это про тебя Карасев говорил: ты не совсем здоров?
   Керженцев. Пустяки. Некоторое ослабление памяти, вероятно, случайность, переутомление. Так и психиатр сказал. А что - уже говорят?
   Савелов. Говорят, брат, говорят! Что улыбаешься, доволен? Я тебе говорю, Таня, что это какая-то штука... не верю я тебе, Антоша!
   Керженцев. В чем же ты мне не веришь, Алексей?
   Савелов (резко). Во всем.
  

Молчание. Савелов сердито ходит.

  
   Татьяна Николаевна. А как поживает ваш Джайпур, Антон Игнатьевич?
   Керженцев. Он умер.
   Татьяна Николаевна. Да? Как жаль.
  

Савелов презрительно фыркает.

  
   Керженцев. Да, умер. Вчера. Ты, Алексей, иди лучше, а то ты уже начинаешь ненавидеть меня. Я тебя не задерживаю.
   Савелов. Да, я пойду. Ты, Антоша, не сердись, я сегодня зол и на всех кидаюсь, как собака. Не сердись, голубчик, она тебе все расскажет. У тебя Джайпур умер, а я, брат, сегодня генерала хоронил: три улицы промаршировал.
   Керженцев. Какого генерала?
   Татьяна Николаевна. Он шутит, он за музыкой шел.
   Савелов (набивая папиросами портсигар). Шутки шутками, а ты все-таки поменьше возись с обезьяной, Антон,- когда-нибудь и серьезно сбрендишь. Экспериментатор ты, Антоша, жестокий экспериментатор!
  

Керженцев не отвечает.

  
   Керженцев. Дети здоровы, Татьяна Николаевна?
   Татьяна Николаевна. Слава богу, здоровы. А что?
   Керженцев. Скарлатина гуляет, надо оберегаться.
   Татьяна Николаевна. О господи!
   Савелов. Ну теперь заахала! До свидания, Антоша, не сердись, что ухожу... Может, я еще застану тебя. Я скоро, голубчик.
   Татьяна Николаевна. Я немного провожу тебя, Алеша, мне два слова. Я сейчас, Антон Игнатьевич.
   Керженцев. Пожалуйста, не стесняйтесь.
  

Савелов и жена выходят. Керженцев прохаживается по комнате. Берет с письменного стола Савелова тяжелое пресс-папье и взвешивает на руке: так застает его Татьяна Николаевна.

  
   Татьяна Николаевна. Ушел. Что это вы смотрите, Антон Игнатьевич?
   Керженцев (спокойно кладя пресс-папье). Тяжелая вещь, можно убить человека, если ударить по голове. Куда пошел Алексей?
   Татьяна Николаевна. Так, пройтись. Он скучает. Садитесь, Антон Игнатьевич, я очень рада, что вы заглянули наконец.
   Керженцев. Скучает? Давно ли это?
   Татьяна Николаевна. У него это бывает. Вдруг бросит работу и начинает разыскивать какую-то настоящую жизнь. Теперь он пошел шататься по улицам и, наверное, ввяжется в какую-нибудь историю. Мне печально то, Антон Игнатьевич, что, видимо, я чего-то ему не даю, каких-то необходимых переживаний, наша с ним жизнь слишком спокойна...
   Керженцев. И счастлива?
   Татьяна Николаевна. А что такое счастье?
   Керженцев. Да, этого никто не знает. Вам очень нравится последняя повесть Алексея?
   Татьяна Николаевна. Очень. А вам? Керженцев молчит.
   Я нахожу, что талант его растет с каждым днем. Это вовсе не значит, что я говорю, как его жена, я вообще достаточно беспристрастна. Но это находит и критика... а вы?
  

Керженцев молчит.

  
   (Волнуясь.) А вы, Антон Игнатьевич, внимательно прочли книгу или только перелистали?
   Керженцев. Очень внимательно.
   Татьяна Николаевна. Ну и что же?
  

Керженцев молчит. Татьяна Николаевна взглядывает на него и молча начинает убирать со стола бумаги.

  
   Керженцев. Вам не нравится, что я молчу?
   Татьяна Николаевна. Мне не нравится другое.
   Керженцев. Что?
   Татьяна Николаевна. Сегодня вы бросили один очень странный взгляд на Алексея, на мужа. Мне не нравится, Антон Игнатьич, что за шесть лет... вы не могли простить ни мне, ни Алексею. Вы всегда были так сдержанны, что это мне и в голову не приходило, но сегодня... Впрочем, оставим этот разговор, Антон Игнатьич!
   Керженцев (встает и становится спиной к печке. Смотрит сверху вниз на Татьяну Николаевну). Зачем же менять, Татьяна Николаевна? Он мне кажется интересным. Если я сегодня впервые за шесть лет проявил что-то - хотя я не знаю что,- то и вы сегодня в первый раз заговорили о прошлом. Это интересно. Да, шесть лет тому назад, а вернее, семь с половиной - ослабление моей памяти не коснулось этих лет - я предложил вам руку и сердце и вы изволили отвергнуть и то и другое. Вы помните, что это было на Николаевском вокзале и что стрелка на станционных часах показывала в эту минуту ровно шесть: диск делился пополам одною черною чертою?
   Татьяна Николаевна. Я этого не помню.
   Керженцев. Нет, это верно, Татьяна Николаевна. И помните, что вы тогда еще пожалели меня? Этого вы не можете забыть.
   Татьяна Николаевна. Да, это я помню, но что я могла сделать другое? В моей жалости не было ничего оскорбительного для вас, Антон Игнатьич. И я просто не могу понять, зачем мы это говорим,- что это, объяснение? Я, к счастью, совершенно уверена, что вы не только не любите меня...
   Керженцев. Это неосторожно, Татьяна Николаевна! А вдруг я скажу, что и до сих пор я люблю вас, что я не женюсь, веду такую странную замкнутую жизнь только потому, что люблю вас?
   Татьяна Николаевна. Вы этого не скажете!
   Керженцев. Да, я этого не скажу.
   Татьяна Николаевна. Послушайте, Антон Игнатьич: я очень люблю говорить с вами...
   Керженцев. Говорить со мной, а - спать с Алексеем?
   Татьяна Николаевна (встает, возмущенно). Нет, что с вами? Это же грубо! Это... невозможно! Я не понимаю. И может быть, вы действительно больны? Этот ваш психоз, о котором я слыхала...
   Керженцев. Что ж, допустим. Пусть это будет тот самый психоз, о котором вы слыхали,- если иначе нельзя говорить. Но неужели вы боитесь слов, Татьяна Николаевна?
   Татьяна Николаевна. Я ничего не боюсь, Антон Игнатьич. (Садится.) Но я все должна буду рассказать Алексею.
   Керженцев. А вы уверены, что вы сумеете рассказать и он сумеет что-нибудь понять?
   Татьяна Николаевна. Алексей не сумеет понять?.. Нет, вы шутите, Антон Игнатьич?
   Керженцев. Что ж, можно допустить и это. Вам, конечно, Алексей говорил, что я... как бы вам это сказать... большой мистификатор? Люблю опыты-шутки. Когда-то, в дни молодости конечно, я нарочно добивался дружбы у кого-нибудь из товарищей, а когда он выбалтывался весь, я уходил от него с улыбкой. С легкой улыбкой, впрочем: я слишком уважаю свое одиночество, чтобы нарушать его смехом. Вот и теперь я шучу, и пока вы волнуетесь, я, может быть, спокойно и с улыбкой рассматриваю вас... с легкой улыбкой, впрочем.
   Татьяна Николаевна. Но вам понятно, Антон Игнатьич, что такого отношения к себе я допустить не могу? Плохие шутки, от которых никому не хочется смеяться.
   Керженцев (смеется). Разве? А мне казалось, что я уже смеялся. Это вы серьезничаете, Татьяна Николаевна, а не я. Засмейтесь!
   Татьяна Николаевна (насильственно смеется). Но, может быть, это также только опыт?
   Керженцев (серьезно). Вы правы: я хотел слышать ваш смех. Первое, что я в вас полюбил, был именно ваш смех.
   Татьяна Николаевна. Я больше не стану смеяться.
  

Молчание.

  
   Керженцев (улыбается). Вы очень несправедливы сегодня, Татьяна Николаевна, да: Алексею вы отдаете все, а у меня хотели бы отнять последние крохи. Только потому, что я люблю ваш смех и нахожу в нем ту красоту, которой, быть может, не видят другие, вы уже не хотите смеяться!
   Татьяна Николаевна. Все женщины несправедливы.
   Керженцев. Зачем так плохо о женщинах? И если я сегодня шучу, то вы шутите еще больше: вы притворяетесь маленькой трусливой мещаночкой, которая с яростью и... отчаянием защищает свое маленькое гнездо, свой птичник. Разве я так похож на коршуна?
   Татьяна Николаевна. С вами трудно спорить... говорите.
   Керженцев. Но ведь это же правда, Татьяна Николаевна! Вы умнее вашего мужа, а моего друга, я также умнее его, и поэтому вы всегда так любили говорить со мной... Ваш гнев и сейчас не лишен некоторой приятности. Разрешите же мне быть в странном настроении. Сегодня я слишком долго копался в мозгу моего Джайпура - он умер от тоски,- и у меня странное, очень странное и... шутливое настроение!
   Татьяна Николаевна. Я это заметила, Антон Игнатьевич. Нет, серьезно, мне искренно жаль вашего Джайпура: у него было такое... (улыбается) интеллигентное лицо. Но чего же вы хотите?
   Керженцев. Сочинять. Выдумывать.
   Татьяна Николаевна. Господи, какие мы, женщины, несчастные, вечные жертвы ваших гениальных капризов: Алексей убежал, чтобы не сочинять, и я должна была придумывать ему утешения, а вы... (Смеется.) Сочиняйте!
   Керженцев. Вот вы и засмеялись.
   Татьяна Николаевна. Да уж бог с вами. Сочиняйте, но только, пожалуйста, не о любви!
   Керженцев. Иначе нельзя. Мой рассказ начинается с любви.
   Татьяна Николаевна. Ну, как хотите. Постойте, я сяду поудобнее. (Садится на диван с ногами и оправляет юбку.) Теперь я слушаю.
   Керженцев. Так вот, допустим, Татьяна Николаевна, что я, доктор Керженцев... как неопытный сочинитель, я буду от первого лица, можно?..- так вот, допустим, что я люблю вас - можно? - и что я стал нестерпимо раздражаться, глядя на вас с талантливым Алексеем. Моя жизнь благодаря вам расклеилась, а вы нестерпимо счастливы, вы великолепны, вас одобряет сама критика, вы молоды и прекрасны... кстати, вы очень красиво причесываетесь теперь, Татьяна Николаевна!
   Татьяна Николаевна. Да? Так нравится Алексею. Я слушаю.
   Керженцев. Вы слушаете? Прекрасно. Так вот... вы знаете, что такое одиночество с его мыслями? Допустим, что вы это знаете. Так вот, однажды, сидя один за своим столом...
   Татьяна Николаевна. У вас великолепный стол, я мечтаю о таком для Алеши. Простите...
   Керженцев. ...и раздражаясь все более и более - думая о многом,- я решил совершить ужасное злодейство: прийти к вам в дом, так-таки просто прийти к вам в дом и... убить талантливого Алексея!
   Татьяна Николаевна. Что? Что вы говорите! Как вам не стыдно!
   Керженцев. Это же слова!
   Татьяна Николаевна. Неприятные слова!
   Керженцев. Вы боитесь?
   Татьяна Николаевна. Опять боитесь? Нет, я ничего не боюсь, Антон Игнатьич. Но я требую, то есть я хочу, чтобы... рассказ был в пределах... художественной правды. (Встает и ходит.) Я избалована, голубчик, талантливыми рассказами, и бульварный роман с его ужасными злодеями... вы не сердитесь?
   Керженцев. Первый опыт!
   Татьяна Николаевна. Да, первый опыт, и это видно. Как же вы, ваш герой хочет осуществить свой страшный замысел? Ведь, конечно, он умный злодей, который себя любит, и ему вовсе не хочется менять свою... удобную жизнь на каторгу и кандалы?
   Керженцев. Несомненно! И я... то есть мой герой для этой цели притворяется сумасшедшим.
   Татьяна Николаевна. Что?
   Керженцев. Вы не понимаете? Убьет, а потом выздоровеет и вернется к своей... удобной жизни. Ну, как, дорогой критик?
   Татьяна Николаевна. Как? Плохо до того, что... стыдно! Он хочет убить, он притворяется, и он же рассказывает - и кому? Жене! Плохо, неестественно, Антон Игнатьич!
   Керженцев. А игра? Прекрасный критик мой, а игра? Или вы не видите, какие бешеные сокровища бешеной игры сокрыты здесь: самой жене говорить о том, что я хочу убить ее мужа, смотреть ей в глаза, улыбаться тихонько и говорить: а я хочу убить вашего мужа! И, говоря это, знать, что она не поверит... или поверит? И что когда она станет рассказывать об этом другим, ей также никто не поверит! Она будет плакать... или не будет? - а ей не поверят!
   Татьяна Николаевна. А вдруг поверят?
   Керженцев. Что вы: ведь только сумасшедшие рассказывают такие вещи... и слушают! Но какая игра - нет, вы подумайте серьезно, какая бешеная, острая, божественная игра! Конечно, для слабой головы это опасно, легко можно перейти грань и назад уже не вернуться, но для сильного и свободного ума? Послушайте, зачем писать рассказы, когда их можно делать! А? Не правда ли? Зачем писать? Какой простор для творческой, бесстрашной, воистину творческой мысли!
   Татьяна Николаевна. Ваш герой доктор?
   Керженцев. Герой - это я.
   Татьяна Николаевна. Ну, все равно, вы. Он может незаметно отравить или привить какую-нибудь болезнь... Почему он так не хочет?
   Керженцев. Но если я незаметно отравлю, то как же вы будете знать, что это сделал я?
   Татьяна Николаевна. Но зачем же я должна знать это?
  

Керженцев молчит.

  
   (Слегка топает ногой.) Зачем я должна это знать? Что вы говорите!
  

Керженцев молчит. Татьяна Николаевна отходит, потирает пальцами виски.

  
   Керженцев. Вам нехорошо?
  &

Другие авторы
  • Мякотин Венедикт Александрович
  • Белоголовый Николай Андреевич
  • Новиков Николай Иванович
  • Полежаев Александр Иванович
  • Лемке Михаил Константинович
  • Радищев Александр Николаевич
  • Немирович-Данченко Василий Иванович: Биобиблиографическая справка
  • Дикгоф-Деренталь Александр Аркадьевич
  • Амосов Антон Александрович
  • Добролюбов Николай Александрович
  • Другие произведения
  • Прокопович Феофан - Владимир
  • Лейкин Николай Александрович - Новый фонтан
  • Селиванов Илья Васильевич - Обыкновенный случай
  • Мопассан Ги Де - Дверь
  • Панаев Иван Иванович - И. И. Панаев: краткая справка
  • Булгарин Фаддей Венедиктович - Докладные записки и письма в 3-е Отделение
  • Глаголев Андрей Гаврилович - Еще критика
  • Белинский Виссарион Григорьевич - Несколько слов о фельетонисте "Северной пчелы" и о "Хавронье"...
  • Одоевский Владимир Федорович - Письмо С.С.Уварову
  • Иванчин-Писарев Николай Дмитриевич - Надпись на поле Бородинском
  • Категория: Книги | Добавил: Ash (11.11.2012)
    Просмотров: 304 | Рейтинг: 0.0/0
    Всего комментариев: 0
    Имя *:
    Email *:
    Код *:
    Форма входа