Главная » Книги

Тургенев Иван Сергеевич - Холостяк, Страница 4

Тургенев Иван Сергеевич - Холостяк


1 2 3 4 5

nbsp; Мошкин. Как? Вы два года ездите к нам в дом, вас принимают как родного, делятся с вами последней копейкой, отдают вам, наконец, по вашей неотступной просьбе, такое сокровище - свадьба уже назначена, а вы... о-о-о!.. Нет, извините! Это не может так кончиться... Нет, нет... Шапку, Стратилатка!

Стратилат входит.

   Вы вдруг раздумали; взял перо - черк, черк, черк - да и воображаете, что отделались? Ан нет! Извините. Я вам покажу, милостивый государь, погодите: я вам не позволю насмехаться над нами. Еще в конце приписывает: "Долги я все мои сполна заплачу". Да я гроша от него не хочу! Шапку мне, что ж не подают?

Стратилат подает ему шапку, но он ее не берет и продолжает ходить.

   Он это мог... Петруша, ты это... (С сердцем махая рукой.) Какой тут, к черту, Петруша! Меж нами все кончено, все! Вишь, он думает, что за Машу некому заступиться, так и того - расходился. Что, дескать, за беда! Возьму да откажу. Ан вот и ошибся... не на того наскочил, брат. Да я даром что старик, я его на дуэль вызову!
   Пряжкина (вскрикивая). Ах, батюшки мои!
   Шпуньдик. Что ты, Миша, что ты, что ты.
   Мошкин. А что ж? Ты думаешь, я и не сумею из пистолета-то выпалить? Не хуже другого! Да что ж это, я шапку спрашиваю, спрашиваю, двадцать четыре раза сряду шапку спрашиваю!
   Стратилат. Да вот она-с... Я вам ее уже подавал-с.
   Мошкин (вырывая у него шапку). Ну, и ты туда же. Шубу мне!

Стратилат бежит за шубой.

   Я ему покажу, постой.
   Шпуньдик. Миша, да погоди, внемли голосу рассудка.
   Мошкин. Убирайся ты с своим голосом и с своим рассудком!.. Человек, ты видишь, в отчаянии, просто остервенился, а ты ему рассудок суешь... Пропадай все заодно! (Надевая шубу.) А не то я на колена брошусь перед ним: не встану, скажу, просто на месте умру, пока ты не возвратишь нам своего слова... Сжалься, скажу, над несчастной сиротой; за что, скажу, за что зарезал? помилуй! А вы, друзья мои, побудьте здесь - побудьте здесь, отцы мои родные! Я вернусь, я скоро вернусь, так или сяк, а уж вернусь... Только, ради бога, чтоб Маша не узнала как-нибудь без меня, ради бога! А я сейчас, сейчас, сейчас. Вы дождитесь меня.
   Шпуньдик. Мы с удовольствием, только, право...
   Мошкин. И не говори! Слушать ничего не хочу! А я вернусь, я сейчас вернусь. Умру, а вернусь...

Убегает. Шпуньдик и Стратилат стоят в недоумении; Пряжкина, охая, садится. Стратилат, переглядываясь с Шпуньдиком, медленно уходит.

   Пряжкина (охая, задыхаясь и складывая руки). Ах, батюшки мои! Ах, родные! О-ох! Согрешила я, окаянная! Чем это кончится, боже мой, боже мой милостивый! Ах, батюшки вы мои, голубчики вы мои! заступитесь за меня, сироту горемычную...
   Шпуньдик (подходя к ней). Успокойтесь, Катерина Са-вишна, может, бог даст, все еще уладится как-нибудь.
   Пряжкина. Ах, Филипп Егорыч, голубчик вы мой, пропала моя головушка! Какое уладится, где уж тут? Вишь, какая беда стряслась! Вот до чего пришлось дожить! Господи Иисусе Христе, помилуй меня, грешную...
   Шпуньдик (садясь подле нее). Успокойтесь, право успокойтесь. Этак вы себе повредить можете.
   Пряжкина (сморкаясь и приходя немного в себя, плаксивым голосом). Ах, Филипп Егорыч, да вы войдите в мое положение... Ведь Маша-то мне родная племянница, Филипп
   Егорыч. Каково же мне это переносить - вы это представьте. Ну и Михайло Иваныч, каково это мне? Ведь с ним бог знает что могут сделать; каково ж это все?
   Шпуньдик. Конечно, это все очень неприятно.
   Пряжкина (тем же плаксивым голосом). Ах, Филипп Егорыч! Уж хуже этого быть ничего не может, Филипп Егорыч! голубчик вы мой! И ведь вот что я должна сказать: ведь я это все предвидела... все предвидела!
   Шпуньдик. Неужели?
   Пряжкина (все тем же голосом). Ка-ак же, ка-ак же! Да меня не слушались; не слушались, батюшка вы мой, Филипп Егорыч. А я всегда говорила: не быть в этой свадьбе проку, ох, не быть проку, ох, не быть... Только меня не слушались.
   Шпуньдик. Отчего же вас не хотели слушать?
   Пряжкина (мгновенно переменяя голос). А господь ведает отчего, Филипп Егорыч. Стало быть, думали человек старый-с, все небойсь пустяки говорит-с. А я вам скажу, Филипп Егорыч, конечно, я человек простой, не из самого первого обчества; что говорить! а только муж у меня, царство ему небесное! до штаб-офицерского чина дослужился, в провиантах, батюшка, состоял; мы тоже, батюшка, с хорошими людьми водились - от чужих всякое уважение получали; а свои вот в грош меня теперь не ставят. Генеральша Бондоидина нас к себе принимала, Филипп Егорыч, и в особенности меня очень, можно сказать, жаловала. Бывало, я одна с ней эдак сижу в ее спальне, а она мне говорит: удивляюсь, мол, вам, говорит, Катерина Савишна, какой у вас во всем скус. А Бондоидина, генеральша, с первыми господами зналась. Я, говорит, с вами очень приятно время провожу. И чаю мне подать велит - ей-богу-с. Что мне лгать? А родная вот племянница меня слушать не хочет! Зато теперь вот и плачется. Да уж поздно.
   Шпуньдик. Ну, может быть, еще не поздно.
   Пряжкина. Как не поздно, Филипп Егорыч. Помилуйте! что вы это говорите? Разумеется, поздно. Этого уж нельзя вернуть, извините. Уж это кончено. Что вы? помилуйте!
   Шпуньдик. Может быть, может быть. Но, Катерина Савишна, скажите мне на милость - я вижу, вы женщина рассудительная, - отчего это молодые люди нашего брата старика никогда слушаться не хотят? Ведь мы им же добра желаем. Отчего бы это, а?
   Пряжкина. А по причине ветрености, Филипп Егорыч. Бондоидина, генеральша, мне не раз об этом говорила. Ох, бывало, говорит, Катерина Савишна, как погляжу я на нынешнюю молодежь - ну! просто руки растопыришь, и только! Ведь я что моей племяннице говорила: "Не выйдешь ты за него замуж, я ей говорила: вишь, он какой бойкий, да и человек он такой опасливый; не туда глядит... ох, не туда!" А она мне: "Тетенька, оставьте". Ну, как хочешь, голубушка моя. Вот тебе и оставьте! Ведь и у меня была дочка, Филипп Егорыч. Как же, как же! И красавица же была; таких теперь что-то уж не видать, батюшка вы мой, право слово, не видать. Брови, нос - просто удивленье; а уж глаза... и сказать нельзя, что за глаза такие были. С лукошко, батюшка! Так вот, бывало, она и мечет ими, так вот и мечет, так вот и мечет. Что ж, ведь я ее замуж выдала; и так, батюшка, хорошо выдала, за хорошего человека, за ахтихтехтора. Ну, вином он точно зашибал, да за кем не водится греха? Вот я посмотрю, как Михайло Иваныч Машу-то теперь пристроит? Насидится она в девках, мать моя!
   Шпуньдик. Ну, и ваша дочь довольна своим мужем, счастлива?
   Пряжкина. Ох, Филипп Егорыч, не говорите мне об ней! Она в прошлом году умерла, мой батюшка; да я уж и перед смертью года за три от нее отступилась.
   Шпуньдик. За что же это?
   Пряжкина. Да, батюшка мой, неуважительная такая была: за пьяницу, говорит, мать выдала меня; говорит, не заработывает мой муж ничего, да еще бранится... Ведь вот, право, как тут угодить прикажешь? Велика беда: человек пьет! Какой же мужчина не пьет? Мой покойник, бывало, иногда так, с позволения сказать, нахлещется, что ахти мне - и я его все-таки уважала. Денег у них не было; конечно, это неприятно; но бедность не порок. А что он ее бранил, так, стало быть, она заслуживала; а по моему простому разумению, ведь муж - глава: кто ж ему учить не велит, Филипп Егорыч, посудите сами. А жена разве на то жена, чтоб великатиться?
   Шпуньдик. Я с вами согласен.
   Пряжкина. Но я ее простила: она уж умерла... Что ж? Царство ей небесное! Теперь она сама, чай, раскаивается. Бог с ней! А я человек незлобивый. Куда мне! Нет, батюшка; мне только век-то свой дожить как-нибудь.
   Шпуньдик. Что вы такое говорите, Катерина Савишна!.. Вы еще не так стары...
   Пряжкина. И-и-и, помилуйте, батюшка! Конечно, Бондоидина, генеральша, мне ровесница была, а уж на лицо гораздо постарше казалась. Даже мне удивлялась. (Прислушиваясь.) Ахти, кажись, Маша... нет. Нет; это ничего. Это у меня в ушах шумит. У меня завсегда перед обедом в ушах шумит, Филипп Егорыч, а не то вдруг под ложечку подопрет, так подопрет, даже дух захватит. Отчего бы это, батюшка? Мне одна знакомая лекарка советует конопляным маслом на ночь живот растирать, как вы думаете? А лекарка она хорошая, даром что арапка. Черна, представьте, как голенище, а рука прелегкая-легкая...
   Шпуньдик. Отчего же? Попробуйте. Иногда, знаете, средства, так сказать, простые удивительно помогают. Я вот своих ближних лечу. Вдруг эдак знаете, в голову придет: сем, попробую, например, это средство. И что ж? глядишь, помогло. Я старосту своего от водяной дегтем вылечил: мажь, говорю, и только. И вылечил, вообразите вы себе!
   Пряжкина. Да, да, да; это бывает-с, а все бог, все бог. Во всем его святая воля.
   Шпуньдик. Ну, конечно, я воображаю, здесь доктора, все первые ученые, немцы самые лучшие. А мы, степнячки, в глуши, так сказать, прозябаем; нам за докторами не посылать-стать: мы по простоте живем, конечно.
   Пряжкина. Да оно и лучше, по простоте-то, Филипп Егорыч; а в этих докторах, в этих ученых мало толку, батюшка вы мой. Вот не хуже Петра Ильича. А кто виноват? Сами мы виноваты. Ведь вот, например, хоть бы Михайло Иваныч: ну, скажите сами, разве ему след у себя чужую девицу воспитывать, разве след? Его дело, что ли, ее замуж выдавать? мужское это разве дело? Он ее облагодевствовать хотел - ну, что ж, и дай бог ему здоровья, а не в свое дело все-таки не след ему было мешаться; ведь не след - скажите?
   Шпуньдик. Оно, положим, не след, точно. Это дело женское. Да ведь не всегда оно и вашей-то сестре удается. Вот у нас соседка есть, Перехрянцева, Олимпиада; три дочки у ней на руках, и все невестами побывали, а замуж хоть бы одна вышла. Последний жених даже ночью в трескучий мороз из дому бежал. Старуха Олимпиада, говорят, ему вся растрепе, из слухового окна кричала: "Постойте, постойте, позвольте объясниться", а он по сугробам - зайцем, зайцем, да и был таков.
   Пряжкина. На грех, мастера нет, батюшка, Филипп Егорыч... Оно точно... А все-таки, коли бы меня послушались... У меня в предмете был человечек, то есть я вам скажу, просто первый сорт - что в рот, то спасибо. (Целует концы своих пальцев.) Да-с! (Со вздохом.) Да что! Теперь все это в воду кануло. А пойду посмотрю-ка я на Машу... Что она делает? Чай, все еще спит, моя голубушка. Что-то она скажет, как проснется, как узнает!.. (Опять хнычет.) Ах, батюшки мои, батюшки мои! что с нами будет? Что ж это Михайло Иваныч не возвращается? уж не случилось ли что с ним? Не убили ли его? Уж пришибут его, моего голубчика!
   Шпуньдик. Да помилуйте, хоть оно отсюда и близко, все-таки время нужно. Туда да назад, ну и у него ведь он посидит... надо ж объясниться.
   Пряжкина. Да, да, батюшка, оно точно... а только мне сдается, ох, не к добру все это, ох, не к добру! Изуродует он-его, Филипп Егорыч, просто изуродует.
   Шпуньдик. Э, полноте!
   Пряжкина. Ну, вот увидите... Я никогда не ошибаюсь, батюшка вы мой... я, поверьте, я уж знаю... Вы не глядите на него, на Петра Ильича-то, что он таким смиренным прикидывается... Первый разбойник!
   Шпуньдик. Да нет...
   Пряжкина. Да уж поверьте же мне. Просто изобьет его, в кровь изобьет.
   Шпуньдик. Какая же вы, матушка, странная... что мы, в разбойничьем вертепе, что ли, живем? Здесь не велено драться никому. На то здесь власть. Что вы? перекреститесь!
   Пряжкина. Просто скажет ему: "Да как ты меня беспокоить смеешь? Да пропадайте вы совсем с вашей Марьей Васильевной... Да с чего ты это, старый пес, взял?" Да в зубы его, в зубы.
   Шпуньдик. Полноте! что вы? Как это можно, право?
   Пряжкина. Так-таки в зубочки его и треснет; ох, треснет он его, моего родимого!
   Шпуньдик. Эх, Катерина Савишна!
   Пряжкина (начиная плакать). Треснет, Филипп Егорыч, треснет... Ванька-Каин эдакой...
   Шпуньдик. А я вас еще за благоразумную женщину считал!
   Пряжкина (рыдая). Ох, треснет, голубчик вы мой!..
   Шпуньдик (с досадой). Ну, положим, треснет.
   Пряжкина (утирая слезы). И ништо ему, и ништо ему.
   Шпуньдик (оглядываясь). Да вот и он сам!

Пряжкина оборачивается: из передней входит Мошкин в шапке и шубе Он медленно идет до середины сцены, уронив руки и неподвижно уставив глаза на пол Стратилат идет за ним.

   Пряжкина и Шпуньдик (вскакивая вместе). Ну, что? Ну, что?
   Мошкин (не глядя на них). Съехал!
   Шпуньдик. Съехал?
   Мошкин. Да, съехал и не велел сказывать, куда... то есть мне не велел сказывать; недаром шельма дворник смеялся... Да я узнаю, завтра, сегодня же узнаю; в департаменте узнаю. Он от меня не отделается... нет, нет, нет!
   Шпуньдик. Да сними же шубу, Михайло Иваныч...
   Мошкин (сбрасывая шапку на пол). Возьмите, возьмите все, что хотите. На что мне это все?

Стратилат стаскивает с него шубу.

   К чему? Все едино! Тащите все, берите все. (Садится на креслo и закрывает лицо руками.)

Стратилат поднимает шапку с пола и уходит с шубой.

   Шпуньдик. Да расскажи нам по крайней мере...
   Мошкин (вдруг поднимая голову). Что тут еще рассказывать? "Приехал, спрашиваю: дома?" - "Никак нет-с; выехал". - "Куда?" - "Неизвестно". Ну, что ж тут еще рассказывать? Дело ясно. Просто всему конец, вот и все. А давно ли, кажется, мы с ним искали квартиру для... Его, вишь, тесна была. Ну, а теперь, разумеется, мне остается только одно: взять да удавиться, больше ничего.
   Шпуньдик. Что ты, что ты это, Миша? Господь с тобой!
   Мошкин. А что? (Вскакивая.) Хотел бы я тебя видеть на моем месте! Что ж мне теперь делать, боже мой, что мне теперь делать? Как я Маше на глаза покажусь?
   Пряжкина. То-то вот и есть, батюшка мой Михайло Иваныч, не хотели вы меня послушаться...
   Мошкин. Эх, Катерина Савишна! надоели вы мне пуще горькой редьки... Не до вас теперь, матушка... Что Маша делает?
   Пряжкина (с глубоким чувством оскорбленного достоинства). Почивает-с.
   Мошкин. Вы меня извините, пожалуйста... Видите, в каком я положении... Притом же вы сами всегда были на стороне этого... этого человека, Петра Ильича то есть... (Кладет руку на плечо Шпуньдику.) Да, брат Шпуньдик, получил я удар, получил, брат... прямо в сердце, брат... да. (Останавливается.) Однако, между прочим, надобно ж на что-нибудь решиться. (Подумав.) Поеду в департамент. Узнаю адрес. Да, да.
   Шпуньдик (убедительным голосом). Друг мой, Михайло Иваныч, позволь мне тебе сказать слово, как говорится, от избытка уст. Позволь, Миша. Иногда, знаешь, совет эдак... Позволь.
   Мошкин. Ну, говори, что такое?
   Шпуньдик. Послушайся меня, Миша: не езди. Не езди, послушайся меня: Брось. Хуже будет. Отказался - ну, делать нечего. Этого поправить нельзя, Миша, никак нельзя. Просто нет никакой возможности это поправить. Поверь мне. Вот и почтенная Катерина Савишна тебе то же самое скажет. Только напрасно осрамишься. Больше ничего.
   Мошкин. Тебе легко говорить!
   Шпуньдик. Нет, ты этого не говори. Я тоже чувствую, Миша, как оно... того... горько. Но благоразумие - вот что. Надо тоже подумать: что из этого выйдет? Вот на что следует, как говорится, внимание обратить. Ибо кому от этого хуже будет? Тебе, во-первых, и Марье Васильевне тоже. (Пряжкиной.) Не правда ли? (Пряжкина кивает головой.) Ну, вот видишь. Право, брось. Будто, кроме его, женихов на свете нет? А Марья Васильевна девица благоразумная.
   Мошкин. Эх, как это вы, право, толкуете-толкуете, а у меня голова кругом идет, словно кто меня через лоб по затылку дубиной съездил. Женихи найдутся... да, как бы не так! Ведь дело было гласное, свадьба на носу торчала; ведь тут честь запятнана, честь страдает. Вы это поймите. Да и Маша захочет ли за другого выйти? Вам легко говорить. А мне-то каково? Ведь она моя воспитанница, сирота; ведь я богу за нее отвечаю!
   Шпуньдик. Да ведь уж дела поправить нельзя; ведь он отказался. Только себя, значит, мучить...
   Мошкин. А я его пугну.
   Шпуньдик. Эх, Михайло Иваныч, не нам с тобой пугать людей. Право, брось. Просто выкинь из головы.
   Мошкин. Оно, ты думаешь, легко? Если б ты вот эдак, тоже два года, каждый день... Да что тут толковать! Удавлюсь - и больше ничего.
   Шпуньдик. Ну зачем это говорить, Миша? Как не стыдно? В твои лета...
   Мошкин. В мои лета?
   Шпуньдик. Полно, брат, право полно. Это нехорошо, Полно. Опомнись. Плюнь,
   Пряжкина. Плюньте, батюшка Михайло Иваныч!
   Шпуньдик. Право, плюнь. Послушайся старого приятеля. Эй, плюнь!
   Пряжкина. Эй, плюньте, Михайло Иваныч!
   Мошкин (начиная ходить по комнате). Нет, это все не то. Это вы все не то толкуете. Мне с Машей нужно поговорить, вот что. Мне нужно ей объяснить... Пусть она решит. (Останавливаясь.) Это ведь ее дело наконец. Пойду скажу ей: я перед вами, Марья Васильевна, виноват. Я, мол, все это затеял, необдуманно поступил на старости лет. Извольте меня наказать как знаете. А коли, мол, сердцу вашему не терпится, я тотчас же к нему пойду, шиворот-навыворот его к вам притащу - вот и все. А вот, мол, Марья Васильевна, извольте теперь сообразить... (Ходит по комнате.)
   Шпуньдик. Ну, это я, брат, одобрить тоже не могу. Это, брат, не девичье дело. Не правда ли, Катерина Савишна?
   Пряжкина. Правда, ангелочик вы мой, Филипп Егорыч, правда.
   Шпуньдик. Ну вот, видишь. Это, брат, ты все не то, не так... Ты послушай-ка лучше совет голоса благоразумия. Притом все еще может поправиться. Ты вспомни-ка лучше вот эти стишки: "Мила Хлоя, коль ужасно друга сердца потерять. Но печаль твоя напрасна; верь, не должно унывать".
   Мошкин (продолжая ходить по комнате и рассуждать с самим собою). Да, да. Точно, это хорошая мысль. Это хорошо. Что она скажет, тому и быть. Да, да.
   Шпуньдик. Ибо... (Останавливается и значительно взглядывает на Пряжкину.) Ибо, повторяю тебе, это не девичье дело. Да она и не поймет тебя - как можно! Это бог знает что ты такое выдумал! Она просто заплачет; возьмет да заплачет; что ты тогда станешь делать?
   Пряжкина (хныкая). Ох, Филипп Егорыч, не говорите такие слова. Хоть меня-то пощади, Филипп Егорыч. О-ох! Хоть старуху-то пожалей, голубчик ты мой.
   Мошкин (не слушая их). Да, да. Решительно. Это так. (К Шпуньдику и Пряжкиной.) Ну, друзья мои, спасибо вам, что дождались меня... а теперь, знаете что? оставьте-ка меня одного эдак на полчасика; погода, вишь, хорошая: по прешпехту, эдак знаете, прогуляйтесь немножко, друзья мои.
   Шпуньдик. Да зачем же...
   Мошкин (торопливо). Ну да, да, прощайте, прощайте... На полчасика, на полчасика.
   Шпуньдик. Да куда же ты нас гонишь?
   Мошкин. Куда хотите... (Шпуньдику.) Вот хоть в Милютины лавки ее свези: там, брат, вы такие ананасы увидите, просто с солдатский кулак... Кстати же и манументы там стоят... (Слегка понукает их в спину.)
   Шпуньдик. Да я все это уже видел.
   Мошкин. Ну, еще раз посмотри... И вы тоже ступайте, Катерина Савишна, ступайте...
   Пряжкина. А самоварчик-то, Михайло Иваныч, самоварчик-то... Вишь, кипит...
   Мошкин. Ну, ничего... Не пропадет ваш самоварчик... Прощайте...
   Шпуньдик. Да, право же...
   Мошкин. Филипп, ради бога... Вот твоя шапка...
   Шпуньдик. Ну, как хочешь. Так через полчаса...
   Мошкин. Да, да, через полчаса. Вот ваша шляпка, Катерина Савишна... Салоп, чай, в передней висит... Прощайте, прощайте... (Выпроваживает их, быстро возвращается на авансцену и вдруг останавливается.) Ну, теперь наступает решительная минута. Их я спровадил, теперь действовать надо... Что ж я ей скажу? Я ей скажу, что вот, мол, как, вот какое дело; что ж теперь нам делать, душа ты моя?.. Подготовлю ее как следует, а потом... ну, потом представлю письмо. А впрочем, тут же присовокуплю, что, дескать, это все еще можно как-нибудь устроить, надежду терять еще не нужно... (Помолчав.) Но вообще я буду осторожен... У, как осторожен!.. Тут политика нужна... Ну, что ж? надо к ней войти. (Подходит к двери.) Боюсь, ей-богу боюсь... Сердце так и замирает... Чай, на себя не похож. (Быстро подходит к зеркалу.) Вона! вона лицо! вона как! (Взбивает щеткой волосы.) Хорош, брат, хорош, нечего сказать. Красив!.. Однако мешкать нечего. Фу! (Проводит рукой по лицу.) Вот положение! На сраженье, чай, не так жутко бывает... Да ну же, черт возьми! (Застегивается.) Главная беда - начать. (Подходит к двери.) Что, она спит? Не может быть. Мы все тут так шумели. Что, если она услышала?.. Тем лучше. Конечно, тем лучше. Да ну же, трус, ступай. А вот постой, я воды выпью немножко. (Возвращается к столу, наливает стакан и пьет.)

Из боковой двери выходит Маша.

   Ну, теперь с богом! (Оборачивается и при виде Маши теряется совершенно.) Ах... это ты... это... это... как же это... ты...
   Маша (с недоумением). Я, что с вами?
   Мошкин (торопливо). Ничего, ничего. Я так... Я не ожидал тебя... Мне сказали, что ты почиваешь.
   Маша. Да, я все время спала... Вот теперь только встала.
   Мошкин. А как ты себя чувствуешь?
   Маша. Недурно. Голова немножко болит.
   Мошкин. И не удивительно после эдакой ночи.

Маша садится.

   Так ты лучше себя чувствуешь?.. Ну, слава богу. Сегодня погода хорошая... Можно будет потом немножко в санках прокатиться... А? как ты думаешь?
   Маша. Как хотите.
   Мошкин. Нет, как ты хочешь... Разве я тебя когда принуждаю?.. Что тебе угодно, то и будет исполнено.
   Маша. Вы такой добрый, Михайло Иваныч.
   Мошкин (подсаживаясь к ней). Вот еще, что выдумала!.. Какой я... то есть того, я точно... Ну, да все равно. А посмотри-ка на меня...

Она взглядывает на него.

   Ах, Маша, Маша, ты опять плакала.

Маша отворачивается.

   Я, понимаю, Маша, я все понимаю, а все-таки, право... Право, ты напрасно эдак... Право, оно еще может... того... все... Конечно... (Он делает неопределенные движения руками.) Вот ты увидишь, право.
   Маша. Да я, Михайло Иваныч, я ничего...
   Мошкин. Какое ничего!.. Ты... нет. Ты... не ничего. Ты вот плачешь. А отчего? Какая то есть причина? Конечно, я не спорю, а все-таки... То есть, разумеется... А, впрочем, мы увидим... (Утирает лицо платком.) Что это дурак Стратилатка как здесь натопил!..
   Маша. Вы напрасно беспокоитесь, Михайло Иваныч, право напрасно.
   Мошкин. Да кто тебе сказал...
   Маша. По крайней мере обо мне вам не из чего тревожиться... Поверьте (с горькой усмешкой), я совершенно покорилась своей участи.
   Мошкин. То есть как, однако же, покорилась? Маша. Да. Я ни на что не надеюсь, Михайло Иваныч, и ничего не желаю. Я не хочу больше себя обманывать. Я знаю: все кончено. Что ж? тем лучше, может быть. Мошкин. Да нет... почему же?..
   Маша. Посмотрите-ка на меня вы теперь в свою очередь.
   Мошкин. А что ж? разве?.. (Хочет взглянуть на нее и не может.)
   Маша. Ах, Михайло Иваныч! К чему еще притворяться? Какая из этого польза?.. Кого мы обманем?
   Мошкин (помолчав). Ну, да... я согласен... ну, да, конечно. Конечно, я никак не мог ожидать такого поступка.
   Маша (вдруг с большим волнением). Что вы хотите сказать?
   Мошкин (конфузясь). Я... я... то есть... я...
   Маша. Вы были у него сегодня опять?
   Мошкин. Я... да... точно... да, я был.
   Маша (быстро). Ну, и что ж?
   Мошкин. Я его дома не застал.
   Маша. Так что ж вы говорите... чего вы не могли ожидать?
   Мошкин. Он, конечно... Впрочем, ты сама... Он... он мне письмо написал.
   Маша (быстро). Письмо?
   Мошкин (с принужденной улыбкой). Да, письмо... Эдак, ты знаешь... Впрочем, оно... то есть нельзя сказать, чтоб... вообще...
   Маша. Где оно?
   Мошкин. Оно... у меня...
   Маша. Дайте мне это письмо... ради бога, ради бога. Михайло Иваныч, дайте мне это письмо.
   Мошкин. Право, я не знаю, Маша... Мне по-настоящему не следовало сказывать... Я, эдак немножко, потерялся...
   Маша. Дайте, дайте, дайте!..
   Мошкин (ища у себя в карманах). Я не знаю, право, куда я его дел... Право, Маша, ты напрасно эдак... Ты теперь в таком волнении...
   Маша. Я совершенно спокойна... но это письмо...
   Мошкин (с отчаянием). Да я же не могу... Господи боже мой! Мне нужно тебя приготовить. Я то есть собирался... А то ты, пожалуй, эдак вообразишь... И как это я, право, вдруг так, с бухты-барахты...
   Маша. Вы меня терзаете...
   Мошкин. Обещай мне по крайней мере...
   Маша. Все, что хотите; только ради бога... вы видите... Ради бога...
   Мошкин. Маша, ты, пожалуйста, не подумай... Это ничего. Это так, знаешь, написано, как говорится, сгоряча. Это все еще ничего. Это все очень легко поправить. Чрезвычайно легко. То есть просто ничего не стоит.
   Маша. Дайте же, ради бога, дайте...
   Мошкин (медленно вынимая письмо из бокового кармана). Только, пожалуйста...

Маша вырывает у него письмо и с жадностью начинает читать. Мошкин встает, отходит немного в сторону и отворачивается. Маша кончает письмо, остается на мгновение неподвижной и вдруг с глухими рыданиями закрывает лицо руками Мошкин подбегает к ней.

   Маша, Маша, ради бога. Я тебе говорил, это ничего. Маша, Маша! ради самого господа! Маша! (К самому себе.) Эх, старая скотина, дурак безмозглый! а еще об осторожности толковал, о политике... Ну, где тебе, необразованному олуху, до политики! Взял да и сунул письмо сейчас. (Снова обращаясь к Маше.) Душа ты моя, успокойся, пожалуйста. Не плачь. Я за все ручаюсь. Я все улажу. Маша, ты меня убиваешь, я не могу видеть тебя в таком положении.

Она протягивает ему руку.

   Не плачь, пожалуйста.
   Маша (сквозь слезы). Извините меня, Михайло Иваныч. Это сейчас пройдет. Это только в первую минуту. (Утирает глаза платком.)
   Мошкин (опять подсаживается к ней и отбирает у ней письмо). Это ничего, Маша, это все ничего.
   Маша. Если б я этого не ожидала, а то, вы сами знаете, я на все была готова. Конечно, это письмо, вдруг, после всех обещаний... но я и прежде не обманывалась... Желаю ему всякого счастия... (Опять плачет.)
   Мошкин. Я с ним поговорю, Маша...
   Маша. Ни за что в свете, Михайло Иваныч! Он отказывается от меня - ну, и бог с ним. Я не хочу ему навязываться, Михайло Иваныч, я вас прошу, слышите, ни слова обо мне Петру Ильичу. Я сирота... У меня нет никакой опоры.. он обидел меня... Что ж? я ему прощаю; но не хочу ему навязываться. Слышите, Михайло Иваныч, ни слова, ни одного слова, если вы меня любите...
   Мошкин. У тебя нет никакой опоры, Маша; а я-то что? Разве я не люблю тебя пуще родной дочери? Ведь что меня убивает? Меня убивает, так сказать, та мысль, что, в сущности-то, я, я один всему причиной, я все дело затеял. Он меня зарезал, спора нет, он меня просто надул, да что ж? нам от этого все так и бросить, поклониться ему, да и прочь отойти? Нет, это невозможно, воля твоя. Притом, может быть, он сам еще опомнится. Привел же я тебе его тогда.
   Маша. И совершенно напрасно. Какая вышла польза? Вы сами видите.
   Мошкин. Да помилуй, однако, Маша, что ж мне было другого делать? Посуди. Стань тоже на мое место. Давно ли, кажется, все так прекрасно шло?.. Ведь если б ты сама не захотела отсрочить - ведь об эту пору ты бы уже была замужем. Как же ты хочешь, чтоб я эдак, разом, от всего отказался? Да это просто сон, какое-то наваждение, туман какой-то! Вот посмотри, мы вдруг с тобой проснемся; глядь, ан все по-старому. Как это от тебя отказаться, помилуй, скажи сама? Чем, ну скажи, чем ты не берешь?
   Маша (уныло). Вы слишком добры, Михайло Иваныч; вы меня любите, так вам все во мне и нравится. А он... Нет, ему не то нужно. Сначала я его точно забавляла, а потом... Я уже давно все это замечала, Михайло Иваныч; но я вам этого не сказывала, потому что боялась вас огорчить. Видите вы, какие у него приятели... Где нам с вами!.. Для него мы слишком просты, Михайло Иваныч. Для него мы низки. Он нами гнушается, просто...
   Мошкин. Гнушается! А деньги у меня он не гнушался брать? Вишь, у него немец приятель, так вот он и зазнался! Нет, брат, не на того наскочил...
   Маша. К чему все это, Михайло Иваныч? к чему? Прошедшего нам с вами не воротить...
   Мошкин. Да ведь, Маша, помилуй, вспомни, что скажут, Маша, что скажут...
   Маша. Что же делать, Михайло Иваныч?
   Мошкин. Что делать? Об этом-то вот я и думаю.
   Маша (помолчав немного). А только, конечно... мне у вас больше жить нельзя.
   Мошкин. Что-о?..
   Маша. Я должна съехать от вас, Михайло Иваныч.
   Мошкин. Это зачем? Это что такое? Уж не тетка ли твоя тебе это натолковала?
   Маша. Тетенька мне точно об этом говорила; впрочем, я и без того... Поверьте, Михайло Иваныч, сердце у меня обливается кровью при одной мысли расстаться с вами...
   Мошкин. Да ты лучше зараз прикажи мне из окошка выпрыгнуть! Помилуй, Маша, что ты, в своем ли ты уме? Да и куда ты пойдешь, помилуй, скажи!.. Ах, она старая чертовка! Да она меня, я вижу, просто убить собирается. За что ж это ты, Маша, ты-то за что меня погубить хочешь? Помилуй, помилуй!.. Что ты это?
   Маша. Михайло Иваныч, выслушайте меня хладнокровно, и вы согласитесь со мной.
   Мошкин. Ни за что, матушка, не соглашусь, ни за что! Маша. Послушайте. Вы меня к себе взяли после матушки, после покойницы; вы одни заботились обо мне; вот, наконец, с Петром Ильичей вы меня познакомили; потом вот все это случилось: он посватался, а теперь отказался... Какое же мое положение, Михайло Иваныч? Что ж вы хотите, чтоб обо мне подумали?..
   Мошкин. Как что подумали?
   Маша (поспешно). Ведь я все-таки вам чужая, Михайло Иваныч. Все скажут: он отказался, ну, что ж такое? Она ведь воспитанница, приемыш; даром хлеб ест. Ее взяли, а теперь вот бросили - что ж из этого? Вот велика важность! И за то уже спасибо, что позанялись ей. Поделом ей! Кто за нее отвечает? Жила бы у своих родственников - с ней бы этого не случилось. Даровой хлеб, знать, вкусен. А работать ей, видно, не хочется?. Вы поймите, Михайло Иваныч, мое положение. Я вас люблю больше, чем кого-нибудь на свете; но что же делать? До сих пор я еще могла жить у вас, а теперь... Мне теперь невозможно остаться; право, невозможно. За что же я буду презрение сносить, посудите сами? А я еще сумею кусок хлеба себе заработать...
   Мошкин. Я ничего не понимаю, решительно ничего не понимаю, что ты мне такое говоришь? Какой кусок хлеба? и какое презрение? и кто посмеет? Христос с тобой, Маша!.. Кто за тебя отвечает? - Я за тебя отвечаю! Я никому не позволю над собой насмехаться. Я это всему свету докажу, молокососу этому докажу...
   Маша. Полноте! что вы это?
   Мошкин. Да вот посмотришь. Ты меня еще не знаешь. "Ты у меня живешь", - да, Маша, перекрестись: ведь я старик, ведь я степенный человек, ведь все знают, что ты мне дочь... Помилуй, помилуй! Я тебя, ей-богу, не понимаю.
   Маша. Нет, Михайло Иваныч, вы меня понимаете...
   Мошкин. Да полно же, Маша! неужели ты это не шутя говоришь?
   Маша (вставая). Мне теперь не до шуток, Михайло Иваныч.
   Мошкин. И ты можешь меня оставить?
   Маша. Я должна.
   Мошкин. Да куда же ты пойдешь?
   Маша. Куда-нибудь. Сперва я к тетке перееду, а там посмотрю: может быть, место где-нибудь найду.
   Мошкин (складывая руки). Я с ума сойду, ей-богу с ума сойду. Ты к тетке переедешь?.. Да ты спроси прежде, где тетка-то сама живет? - У повивальной бабки в чулане за перегородкой, вместе с банными вениками, сушеными грибами да старыми юбками!
   Маша (несколько обиженная). Я не боюсь бедности.
   Мошкин (вскакивая). Да нет! это вздор! это вздор! Я не в состоянии буду это вынести. Как? И он, и ты, - и все, все разом... Докажи же мне хоть ты по крайней мере, что у тебя сердце доброе, не то что у него. Неужели вы все, молодые люди, нынче такие? Ты посуди: ведь я только для тебя и живу... Ведь твое отсутствие меня убьет... Маша, сжалься над бедным стариком... Что я тебе такое сделал?..
   Маша. Михайло Иваныч, да войдите же и вы в мое положение... Я не могу, ей-богу не могу у вас остаться...
   Мошкин. Тьфу вы, женщины! Сущее божеское наказание! Что раз вошло им в голову - ну, хоть тресни!.. Нет, Маша, я не могу позволить тебе уйти отсюда... Здесь твое гнездо, твой кров; здесь все твое и все для тебя - я не могу с тобой расстаться... но я... Ну да; я готов, пожалуй, согласиться, что ты права; да, тебя должны все уважать, а я о своей стороны должен тебя защищать, как бы родную дочь защитил; это мое дело, потому что ты у меня живешь, потому что я за тебя отвечаю перед богом и перед людьми; а вследствие этого я тебе вот что скажу: ты теперь будь спокойна, - а я вот что намерен сделать: либо я все устрою по-прежнему, либо я его на дуэль вызову... Маша (с испугом). На дуэль?
   Мошкин. Да, на дуэль. На шпадронах, на пистолетах - мне все равно.
   Маша (задыхающимся голосом). Послушайте, Михайло Иваныч! Я вам говорю: если вы сейчас не откажетесь от своего намерения, я, ей-богу, в ваших же глазах... ну, я не знаю... я себя жизни лишу.
   Мошкин (почти крича). Так что ж мне делать, боже мой, что ж мне делать? У меня ум теряется... (Вдруг останавливается.) Послушай, Маша... Да нет! я совсем с панталыка сбился... ну, да все равно. Слушай. Ты хочешь, чтоб тебя уважали, не правда ли? Ты хочешь, чтоб никто не смел даже подумать что-нибудь нехорошее на твой счет; тебе твое теперешнее положение в тягость - а? не правда ли?.. Ну, так слушай же - только, ради бога, не считай меня за безумного... Вот, видишь ли... я... ты останешься здесь... и никто... понимаешь?.. уж совершенно никто не будет сметь - ну, словом сказать, хочешь ты за меня замуж выйти?
   Маша (с невыразимым удивлением). Михайло Иваныч... Мошкин (необыкновенно быстро). Не перерывай меня... я сам не знаю, как эта мысль мне в голову пришла, но я должен ее высказать. Средство, я согласен, отчаянное, да и положение-то наше каково?.. Если б я надеялся на возвращение Петруши...

Маша делает движение рукой.

   Ну, вот видишь, видишь... Позволь же мне по крайней мере объясниться, а то ты меня точно вправе за сумасшедшего счесть или даже... Нет! ты не можешь подумать, что я в состоянии тебя оскорбить... Маша. Нет... но...
   Мошкин. Ты сама виновата... Вольно ж тебе было пугнуть меня своим отъездом... Да и все, что ты мне натолковала о презрении там, о куске хлеба и прочее, - все это мне голову вскружило. Ведь из чего я бьюсь, Маша? Чего мне хочется? Мне хочется, чтоб тебя все уважали, как королеву; мне хочется доказать всем, всем, что руку твою получить - да это верх степени благополучия!.. Один дурак, мальчишка, отказался - от своего счастья отказался; а вот я, человек степенный, безукоризненный, как говорится, чиновник, и перед тобой на коленах; дескать, Марья Васильевна, удостойте. Вот что мне хочется всему миру доказать - ему тоже, Петру Ильичу то есть. Вот что пойми... Ради бога, не вздумай ты... Маша. Михайло Иваныч...
   Мошкин. Постой, постой, я знаю, я все знаю, что ты мне хочешь возразить; но пойми меня. Какой я тебе муж - помилуй! об этом нечего и говорить... Но я чувствую точно, тебе нельзя жить у меня эдак, по-прежнему, а оставить меня ты не можешь. Я предлагаю тебе покой, тишину, уважение, приют - вот что я тебе предлагаю. Я человек честный, ты знаешь, Маша, ничем не замаранный; я буду тебя лелеять так же точно, как до сих пор лелеял. Отцом я тебе буду - вот что. А! тебя хотели бросить, обидеть: ты вот сирота беспомощная, приемыш; ты у чужих людей из милости на хлебах живешь - так нет же! Вот ты хозяйка, ты госпожа, ты барыня... а я... ширмы, понимаешь, ширмы, и больше ничего. Ну, что ты на это скажешь?
   Маша. Я так удивлена, Михайло Иваныч... и так тронута... Как вы хотите, чтоб я теперь вам отвечала...
   Мошкин. Да кто ж тебя принуждает, помилуй! Ты обсуди это дело на досуге. Ведь я это придумал для твоего спокойствия... Это твое дело. Ты только скажи мне сегодня, что ты остаешься у меня. Вот я и буду счастлив. Больше мне ничего не надо.
   Маша. Но остаться у вас я ведь не могу, если... Я только тогда останусь... Я не могу вам ответить теперь.
   Мошкин. Ну, как хочешь, как хочешь... Подумай...
   Маша. Но, Михайло Иваныч, если б даже... имею ли я право располагать вами... за что же вы...
   Мошкин. Вот тебе на! А на что ж я, по-твоему, нужен на сем свете? Скажи-ка, а? На что? Вот что выдумала! Да старому дураку, как я, такого счастья и сниться-то не следует! Господи боже мой! Вот еще что! Ты мне только одно теперь скажи, что ты остаешься... а ответ ты мне дашь потом, когда вздумается и какой вздумается...
   Маша (помолчав). Я в вашей власти.
   Мошкин (с сердцем). Если ты мне еще раз это скажешь, я, как перед богом говорю, я сейчас пойду в кухню и стану сапоги Маланье чистить - слышишь? Ты в моей власти? Ах, господи боже мой!
   Маша (глядит на него некоторое время; тронутым голосом). Я остаюсь, Михайло Иваныч.
   Мошкин. Остаешься! Душа ты моя! (Хочет ее обнять.) Нет, не смею, не смею, не смею...
   Маша (обнимая его). Добрый, добрый мой Михайло Иваныч... Да, вы меня любите, вы мне преданны... да, да, это так. Вы не обманете меня, вы не измените. Я на вас могу положиться. Только позвольте мне уйти теперь к себе... У меня голова кругом идет. Я к себе пойду.
   Мошкин. Сделай одолженье, Маша.. Помилуй, как тебе угодно. Над тобой здесь набольшего нет. Отдохни. Это главное. А остальное уладится как-нибудь. (Провожая ее до двери.) Так ты остаешься?
   Маша. Остаюсь.
   Мошкин. Ну, и слава богу, слава богу! Лишь бы ты была покойна и счастлива. А о прочем не беспокойся, ради бога... Говорят, в таких случаях следует спросить у возлюбленной то есть особы: могу ли я, дескать, надеяться? Но ты не бойся, я ничего у тебя не спрошу...
   Маша (помолчав немного). Напрасно. Вы можете надеяться. (Подумав.) Вы можете надеяться (Быстро уходит.)
   Мошкин (один). Что это она сказала? Вы можете над

Другие авторы
  • Пигарев К. В.
  • Леру Гюг
  • Сырокомля Владислав
  • Опиц Мартин
  • Остолопов Николай Федорович
  • Мей Лев Александрович
  • Ершов Петр Павлович
  • Фирсов Николай Николаевич
  • Величко Василий Львович
  • Льдов Константин
  • Другие произведения
  • Сологуб Федор - Стихотворения
  • Шаховской Яков Петрович - Шаховской Я. П.: биографическая справка
  • Муратов Павел Павлович - Образы Италии
  • Высоцкий Владимир А. - Я. Яцимирский. Новейшая польская литература от восстания 1863 года до наших дней
  • Козачинский Александр Владимирович - Козачинский А. А.: биографическая справка
  • Вагнер Николай Петрович - Вагнер Н. П.
  • Бульвер-Литтон Эдуард Джордж - Бабух С. Бульвер-Литтон
  • Савинков Борис Викторович - В тюрьме
  • Толстой Лев Николаевич - Правила для педагогических курсов и заметки на тему народного образования
  • Мельников-Печерский Павел Иванович - Аннинский Л.А. Ломавший
  • Категория: Книги | Добавил: Armush (25.11.2012)
    Просмотров: 179 | Рейтинг: 0.0/0
    Всего комментариев: 0
    Имя *:
    Email *:
    Код *:
    Форма входа