Главная » Книги

Толстой Лев Николаевич - Интервью и беседы с Львом Толстым, Страница 15

Толстой Лев Николаевич - Интервью и беседы с Львом Толстым


1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22

раз и подолгу гостивших у Льва Николаевича. - Позвольте, позвольте, - перебивает Лев Николаевич, - такого-то и такого-то я помню, а это кто? - называет Лев Николаевич последнее сказанное мною имя. - Я помню это имя, но кто он такой - я забыл. Вы мне опишите, и я вспомню. Графиня Софья Андреевна приходит на помощь нам: - Ты помнишь его? Помнишь то-то и то-то? Он такой-то и такой. - Да, да, - вспоминает Лев Николаевич. - Теперь вспоминаю. Как же? Он еще говорил тогда то-то и то-то, написал: то-то и то-то. Затем Лев Николаевич обращается ко всем и спокойно, не смущаясь, без сожаления говорит: - В молодости мы думаем, что нашей памяти, нашим способностям восприятия конца-края нет. К старости чувствуешь, что и у памяти есть границы. Можно так заполнить голову, что и держать более не может: места нет, вываливается. Только это, пожалуй, к лучшему. Сколько мусора и всякой дряни мы набиваем в голову. Слава богу, что хоть к старости голова освобождается. На что, например, мне теперь помнить того или другого, когда мне важнее всего на пороге смерти помнить самого себя. О смерти Лев Николаевич говорит часто. И говорит спокойно. Как пассажир на станции в ожидании поезда. Смотрит на часы и говорит: "Скоро поезд. Скоро поеду. До свиданья, друзья". Но и на пороге смерти Лев Николаевич любит жизнь, любит здоровое проявление ее. Зашла речь о литературе, о писателях, о новых литературных течениях - Лев Николаевич разгорячился: - Чего они крутят, чего они выдумывают? Тужатся-тужатся, и ничего не выходит. Ни людей таких нет, как они пишут, ни жизни. Даже язык натуженный (*2*). Ни слов, ни выражений таких, как у них, нет в русской речи. Один вот только офицер Куприн. Вы меня простите, - извинился Лев Николаевич, - а я его зову "офицер Куприн". Он не тужится и не выдумывает, а как вот, бывало, и Чехов, возьмет кусочек жизни, как мы, например, сейчас за столом, и напишет. И людей нарисует, и душу их покажет, и жизнь изобразит. Среди гостей один музыкант, известный композитор и пианист (*3*). Графиня просит его сыграть. - Что вы желаете? - спрашивает пианист. Лев Николаевич принимает горячее участие в обсуждении программы предполагаемого концерта. Называет одного композитора, другого, третьего. Разбирает произведение за произведением. Указывает, где какая часть слаба, какая превосходна. Дивишься музыкальной памяти восьмидесятилетнего старика. Моя соседка шепчет мне, что и доселе сам Л. Н. нет-нет да и сядет за рояль. - Раз Лев Николаевич, - рассказывает соседка, - сел играть в четыре руки с Сергеем Ивановичем (Сергей Иванович - гость, композитор-пианист), и как он тогда волновался! - Ну еще бы, - говорю я, - если бы обратно: Сергея Ивановича пригласить, вместо рояля, писать со Львом Николаевичем в две руки "Крейцерову сонату" или "Воскресение", то тогда бы, наверное, дрожал бы и волновался Сергей Иванович! В одиннадцать часов вечера кончаются и музыка, и разговоры, и Лев Николаевич идет спать. Часть гостей наутро рано уезжает, и Лев Николаевич прощается с ними с вечера: утром он выходит не ранее десяти. <...> Работает в настоящее время Л. Н. по преимуществу над "Кругом чтения" (*4*). "Круг чтения на весь год" составлен Л. Н. давно, но, как он и сам признал, не совсем удачно. Л. Н. выписывал из разных мудрецов и писателей изречения и набирал их по нескольку на каждый день года, но подбор этот был сделан случайно, без всякой связи. Без всякой связи и между изречениями, и без связи с днем, на который они поставлены. Теперь Л. Н. вырабатывает свою законченную систему: тридцать ступеней добродетели. Сообразно порядку этих ступеней на каждый день месяца подбираются особые изречения. И так тридцать дней, целый месяц. На новый месяц круг повторяется. Ступени проходят те же, но изречения на каждый день подобраны новые. Этой работе Лев Николаевич придает громадное значение. - Здесь будет отражено все мое мировоззрение, - говорит Л. Н. - Это - мое последнее завещание. Но мировоззрение Льва Николаевича давно уже и так ясно определилось, а завещанием его дорогим являются его бессмертные творения. И "Круг чтения", любимый Львом Николаевичем, может быть, более других произведений, как последнее дитя, дитя утешения, нового ничего не скажет. Интересно разве будет только лишний раз отметить, кто из великих мировых писателей и мудрецов был к концу жизни Льва Николаевича наиболее близок его духу... Сам Л. Н. говорит, что его сильнее других сейчас волнует и захватывает дух мудреца-императора Марка Аврелия (*5*). По-прежнему любимцем Льва Николаевича остается также великий американский писатель Генри Джордж (*6*). Во время разговора Лев Николаевич любит принести свой "Круг" и угостить собеседника оттуда изречениями Генри Джорджа или Марка Аврелия. Временами попадаются среди выбранных чужих мыслей собственные изречения Льва Николаевича. Это - жемчужины. Вот для примера: "Любой нищий, получив полхлеба, поделится краюшкой с другим бедняком, и ни один царь, завладев половиной земного шара, не успокоится, чтобы не захватить и другую половину". <...> Большим облегчением для Л. Н. является теперь граммофон, присланный Эдисоном (*7*) из Америки. При граммофоне пятьдесят чистых валиков. Валик вставляется, и Л. Н. говорит в трубу, сказанное и увековечивается. Домашние после с валика записывают. Так образуется если не библиотека, то фонотека, хранилище речей и изречений Л. Н., сказанных им самим, его голосом. Для потомства это будет иметь живой и громадный интерес. Представьте, что мы могли бы сейчас слышать живой голос Гомера, как он поет свои рапсодии. Голос Сократа, как он беседует на площади один. Голоса Данте, Шекспира, Гете, Канта, тысяч других мудрецов, поэтов, писателей. <...> Легко сохранить кинематографом также и движение, фигуру, выражение лица, всю обстановку усадьбы, дома, комнат Льва Николаевича. Все это так просто, так доступно и так важно. И у нас ничего доселе не сделано. Завтракает Л. Н. позже домашних. Как придется: в 2, в 2 1/4, в 2 1/2 часа. Когда кончит свои занятия. Аппетит хороший. Л. Н. съедает два яйца, один-два помидора с картофелем, протертой зелени какой-нибудь, молоко. После завтрака прогулка. Часа на два, иногда и побольше. Это составляет 8, 9, а то и 10 верст. По снегу, по сугробам, через ухабы. Прогулка доставляет большое удовольствие Льву Николаевичу. Ему, видимо, приятно одно уже то, что он, несмотря на свои 80 лет, может так много ходить. Вернувшись с прогулки, Л. Н. ложится на часок отдохнуть. В шесть общий обед, а после обеда у Л. Н. опять занятия. К нему ежедневно приходят десяток-полтора деревенских ребят, и Л. Н. занимается с ними историей, географией и евангельскою историей (*8*). Последним более всего. Л. Н. занят писанием евангельской истории в изложении для детей. Я видел рукопись. Л. Н. работает усердно над этим. По нескольку раз переправляет слова, отыскивая более подходящее выражение. Дети служат критиками. Л. Н. внимательно следит за своими учениками и по их лицам проверяет, насколько удался ему тот или иной рассказ. Сам Л. Н. с увлечением ведет занятия с детьми. И любит, и после рассказывает о своих учениках. Ученики также, видимо, заинтересованы: приходят за час до занятий. Ждут, скоро ли позовут к Льву Николаевичу. После занятий с учениками дверь в рабочую комнату Л. Н. открывается. Немного сутуловатая фигура выходит в общую комнату и, заложив руки за пояс блузы, переходит от одного к другому члену общества. Читают, играют в шахматы, занимаются музыкой, беседуют. Л. Н. - живой участник во всем. Около десяти вечерний чай, и в одиннадцать Л. Н. прощается, идет спать. <...> Сколько еще дней будет с нами этот великий старик? Хотелось бы, чтобы не только еще месяцы, но и целые годы.

    Комментарии

В. Курбский. У Л. Н. Толстого. - Русское слово, 1908, 14 (27) марта, No 62. В. Курбский - псевдоним Григория Спиридоновича Петрова (1862-1925), священника, лишенного сана, либерального публициста. Петров был у Толстого 24-25 февраля 1908 г. Толстой читал его интервью. Оценка Петровым учения Толстого, его слова о том, что Толстой - это "гений старой, отживающей России", вызвали неудовольствие писателя. "Нежелание не только войти в душу человека, но даже быть добросовестным перед собой, перед своей совестью. Он революционер, и все, кто не согласен с ним, ничего не знают..." (Гусев Н. Н. Два года с Толстым, с. 214). Эта полемическая часть статьи опущена в нашем издании. 1* Г. С. Петров впервые был у Толстого в 1902 г. 2* Речь шла о Леониде Андрееве. Н. Н, Гусев записал в дневнике: "За чаем был разговор о современных писателях. Петров и Софья Андреевна много говорили о Леониде Андрееве. Лев Николаевич долго слушал молча, не вмешиваясь в разговор. Наконец он сказал: - Главная его беда в том, что его превознесли, - и вот он тужится написать что-нибудь необыкновенное" (Два года с Толстым, с. 112). 3* Сергей Иванович Танеев (1856-1915). 4* В феврале 1908 г. Толстой закончил пятую редакцию "Нового круга чтения". 5* Толстой высоко ценил сочинения римского императора и философа Марка Аврелия (121-180), его книгу "Размышления наедине с собой". 6* Начиная с середины 90-х гг. Толстой горячо пропагандировал сочинения американского публициста и экономиста Генри Джорджа (1839-1897), его теорию "единого налога" на землю. 7* 4 января 1908 г. Толстев получил в подарок от американского изобретателя Томаса Эдисона (1847-1931) звукозаписывающий аппарат - фонограф. 8* Толстой возобновил занятия с яснополянскими детьми в октябре 1907 г.

    "Русские ведомости" П. Сергеенко. В Ясной Поляне

(Вечерние курсы)

    I

По косогору оврага, отделяющего сельцо Ясную Поляну от графской усадьбы, тянутся холодные зимние тени. Никогда, говорят, Ясная Поляна еще не была так занесена снегами и как бы отрезана от всего мира, как в текущем году. Особенно бросается это в глаза, когда подъезжаешь к усадьбе не со стороны тульского шоссе, а со стороны деревни. Точно два разобщенных, молчаливых лагеря. Нигде ни следа. Ни одной вешки, поставленной на повороте заботливой рукой. В усадьбе загораются огни. Просвечиваясь чрез отягченные инеем деревья, огненные блики придают длинному двухэтажному дому характер какого-то волшебного замка... Воздух делается чутким и звонким, как тонкая льдинка.

    II

На горе, в занесенной снегом деревне, тоже загораются огни. И молчаливый лагерь как бы оживает. Слышатся детские голоса. Они все громче разносятся по всей окрестности. Ванька пронзительно выкликает Федьку, Федька - Ваську. И таинственный синий овраг, казавшийся непроходимым, вдруг наполняется, как проснувшийся дортуар, звонкими голосами и веселым задором детей... Дети шумной гурьбой сбегают по косогору на занесенный снегом пруд и, пронзительно визжа и барахтаясь в свежем пушистом снегу, с победоносными криками направляются к графскому дому, точно завоеватели какие-нибудь. Все это "вольнослушатели" яснополянских вечерних курсов. В Ясной Поляне - опять 60-е годы (*1*). Л. Н. Толстого опять потянуло к старой, невыветрившейся симпатии - к юной крестьянской России. И в его усадьбе - опять вечерние общеобразовательные курсы, а в комнатах - опять географические карты, глобусы и т. п. Но и курсы, и все - уже как бы под другим меридианом и при другом освещении. Тогда, в начале 60-х годов, Л. Н. искренно учительствовал и совершенно серьезно думал установить с деревней новые, независимые человеческие отношения, оставляя вне классов все по-старому: все вековечные овраги незаполненными общими с народом усилиями... Но этот мираж быстро рассеялся. И через некоторое время Л. Н. сам говорил об этом как о своей "внутренней школе", через которую он должен был пройти: - Это последняя моя "любовница" меня очень сформировала. И мне трудно теперь себя понять таким, каким я был год тому назад... Дети ходят ко мне и приносят с собой для меня воспоминания о том учителе, который некогда был во мне, но которого уже не будет... И теперь Л. Н. уже не учительствует, а, как сам он говорит, пользуется занятиями с детьми, "чтобы самому поучиться у них". И он очень дорожит общением с крестьянской детворой и пытливо прислушивается к детскому мнению, точно раздумывая, какой урожай дадут миру эти русские озими?

    III

Из деревни по косогору шумно сбегает новая группа детей. Молчаливый яснополянский парк, точно старик, убеленный сединами, вздрагивает иногда и, затрещав отяжелевшими ветвями, сыплет на землю снежную пыль. Это вызывает новый прилив задора. Дети визжат и толкают друг друга в снежные сугробы, как в вороха лебяжьего пуха. За визгом и криками дети не слышат пискливого голоса, взывающего к ним. Вдали плетется малыш в больших валенках и женском платке. Это, вероятно, и стесняет свободу его движений. Он поминутно завязывает в глубоком снегу, кряхтит и сопит. Руки у него мокры от снега и озябли. Но он настойчиво преодолевает все препятствия и, нащупав ногами протоптанную дорожку, буйно устремляется к крыльцу графского дома. Достигнув заветной двери с тугой пружиной, малыш, весь в снегу и испарине, с трудом одолевает дверь и победоносно просится прямо в "аудиторию", т. е. в комнату для гостей, приспособленную для занятий с детьми. От малыша на аршин веет морозной свежестью и горячим, порывистым дыханием. Молодой, исполнительный слуга, бегающий с деловым видом по лестнице наверх и обратно, тщетно делает мимоходом замечания крестьянским мальчикам, чтобы они не хлопали так сильно дверью, не вносили с собой столько снега и вообще вели себя "поаккуратнее". Но дети, очевидно чувствовавшие себя как дома, оставались детьми и вели себя с полной непринужденностью. До церемоний ли, понимаете, тут, когда дело касается наук!

    IV

Наверху, в столовой, кончали обед. Услышав громкое хлопанье дверью внизу, Лев Николаевич оживился и сказал шутливо: - Мои учителя пришли. Но вид у него в этот вечер был нездоровый - с красноватыми веками и впалыми щеками. Он не совсем хорошо себя чувствовал, плохо спал ночью и плохо работал. Это, как всегда, отразилось на нем. По лицу графини Софьи Андреевны мелькнула тень беспокойства. Она наклонилась к мужу и с тревожной ноткой сказала: - Ты бы отдохнул немного после обеда... Занятия с мальчиками так утомляют тебя... - Нет, почему же? - ответил успокоительно Л. Н., видимо подбадривая себя, чтобы успокоить графиню. И, поднявшись, он прошел, старчески сутулясь, в свой кабинет, а через минуту вышел оттуда с приготовленными для лекции бумагами и оживленным лицом... У него был вид старого немецкого профессора, дающего приватные уроки. Скрипя ступеньками по лестнице, Л. Н. почти юношеской походкой быстро сошел к ожидавшим его детям. Дети, увлеченные местническим спором, где кому сидеть, при появлении Льва Николаевича весело закричали: - Здрасте, Лев Николаевич! Здрасте, Лев Николаевич! Некоторые мальчики, однако, сейчас же, нисколько не стесняясь присутствием Льва Николаевича, перенесли свое внимание на спор о местах и, напирая один на другого, враждебно ворчали: - Не пхайся! - А ты не лезь!.. Но были и такие, которые все время не спускали глаз с милого учителя и зорко следили за каждым его движением. Как бы не видя и не слыша ворчунов, Лев Николаевич приступил к занятиям. Он был кроток и сосредоточен. И может быть, действительно не слышал ворчунов, как музыкант не слышит уличного шума во время исполнения любимой пьесы. Аудитория налаживалась сама собою.

    V

Л. Н. подошел к деревянной перегородке с пришпиленной к ней географической картой и, указав на ней и разъяснив, что такое "северный полюс", начал читать приготовленную лекцию о знаменитом путешествии Нансена (*2*). Л. Н. читал не повышая, не поднимая голоса и вообще не тонировал и не подлаживался под детский стиль, но от времени до времени делал пояснительные вставки, что такое "Норвегия", "полярные страны" и т. п., и показывал на карте путь Нансена. Аудитория на этот раз, однако, налаживалась плохо. С одной стороны, самая идея Нансена найти зачем-то какой-то "северный полюс", очевидно, не захватывала внимания крестьянских детей, а с другой - неугомонившиеся ворчуны нервировали аудиторию своей возней и спорами. Л. Н. продолжал читать о приключениях Нансена, не делая ни одного замечания. Но местнические страсти вдруг снова вспыхнули и заглушили голос Льва Николаевича. Он жалостливо взмолился. - Ой, ребята, вы не даете заниматься! Но сейчас же как бы смутился, прервал чтение и перенес внимание на разрешение спорного вопроса. Оказалось, что некоторым действительно сидеть негде. Избранных было больше, нежели званых. Но часть аудитории уже заинтересовалась путешествием Нансена и принялась сама устанавливать порядок: - Тише! Молчите! И постепенно Нансен начал завладевать общим вниманием. Некоторые фразы и слова из лекции вызывали замечания и оживленный обмен мыслей. Л. Н. прочитал о полярных морозах, достигающих 50¹. Послышался детский вздох: - И вот, должно быть, холодно! Аудитория загудела и начала вместе с лектором сравнивать яснополянские холода с полярными... И образ Нансена с его выносливостью и приверженностью идее стал, очевидно близок яснополянским детям. (На другой день они рассказы вали о Нансене сознательно и толково.) Лекция продолжалась около 20-ти минут. Но и за это время Л. Н. успел "кое-чему научиться", как он впоследствии говорил. Дети научают его сосредоточивать внимание на сердцевине предмета и выражать свои мысли с наивозможной ясностью. - И как только, - говорил он, - сам усвоишь что-нибудь ясно и выразишь ясно усвоенную мысль, дети мгновенно схватывают. Ах, какие это молодцы! Особенно хороши два мальчика. Они никогда не заявляют о себе. Но когда их спросишь, всегда отвечают удивительно хорошо. Только вот я сам часто путаюсь, пока доберусь до сути и найду для нее подходящую форму.

    VI

После географии, в связи с Нансеном, началась проверочная беседа о предыдущей лекции: "Что такое время?" И как только Лев Николаевич заговорил о времени, аудитория встрепенулась и зашумела, точно молодой лес. - Я знаю!.. Позвольте мне сказать, Лев Николаевич!.. И несколько детских лиц, горевших мыслью, потянулось к Льву Николаевичу. Но он не поддавался соблазну, а, окинув аудиторию своими все еще необыкновенно зоркими глазами, обратился к спокойно сидевшему небольшому мальчику: - А ты знаешь, что такое время? - Знаю, - твердо и спокойно ответил малыш и, как бы вырубливая слова, начал говорить с растяжкой: - Времени нет... Прошедшее время... когда я жил... - Его нет, потому что оно уже прошло, - голосисто и наперебой заговорили мальчики. - Постойте, ребята! Пускай один говорит, - просит Л. Н., видимо любуясь молодым философом. Тот, не смущаясь и устремив на Льва Николаевича немигающий взгляд, продолжает: - Будущее время - завтра... послезавтра... - Его еще не наступило... И его тоже нет, - выкрикивают снова мальчики. - Постойте же, ребята! - И будущего времени тоже нет, - твердо продолжает малыш. - Есть только настоящее время. Но и настоящего времени тоже нет... - Тоже нет, - с радостным оживлением подхватывает Лев Николаевич. - Нет настоящего времени, потому что оно только точка, только маленький мосточек между прошедшим и будущим. И вот едва я успел сказать это, как сказанное - уже в прошедшем. Ну, дальше. - Так и дух, - говорит юный философ. - Для духа тоже нет времени... Дух вечен, - неудержимо раздаются детские голоса. Малыш спокойно выдержал длинный интервал и, когда аудитория затихла, твердо заявил: - Время только для тела... - Лев Николаевич! А когда душа будет выходить из тела, мы будем чувствовать, как она выходит? - спрашивает один мальчик. Аудитория на мгновение замирает. - Нет, мы будем с духом, а чувствует только тело, - говорит вдумчиво и сосредоточенно Лев Николаевич. И несколько детских голосов присоединяются к нему: - Душа же бесплотна... Прислушиваясь к этой своеобразной аудитории, иногда не верится, что она состоит из крестьянских детей. Л. Н. поднимается. Дети с криками обступают его. - Лев Николаевич, и мне сегодня! И мне, Лев Николаевич! Вчера вы мне не давали. Это дети просят у Льва Николаевича книжек, которыми он иногда награждает их после занятий. Л. Н. с трудом прокладывает дорогу и объявляет: - Книжки потом. А теперь послушайте фонограф, который кое-что расскажет вам. Сенсация. Дети шумно бросаются в прихожую и тесной толпой окружают стоящий у лестницы фонограф Эдисона с узким сплюснутым рупором. Всем хочется быть поближе к чуду. Лев Николаевич впервые применяет фонограф, как своего помощника, на вечерних курсах. И его, видимо, живо интересует дебют помощника. В прихожей появляются гости и члены семьи Льва Николаевича. Они размещаются на лестнице и по сторонам. В комнате полутемно. Горит одна небольшая лампа, помещенная наверху, у перегородки, которая отделяет людскую от передней. Все лица обращены к фонографу и полусливаются в тени.

    VII

Дочь Льва Николаевича, Александра Львовна, заведующая фонографом, прилаживает валик. Наступает напряженная тишина. Фонограф, зашипев, издает хрипящие и сначала неясные звуки. Дети смеются и теснятся у фонографа. Очень уж забавно. Некоторые мальчики приближают уши к самому рупору. Дивно: оттуда раздается человеческий голос! Фонограф передает наговоренный Львом Николаевичем рассказ Лескова "Под праздник обидели" (*3*). Узнать в неприятных хриповатых звуках голос Льва Н-ча никак нельзя. И сам Лев Николаевич, видимо, не узнает своего голоса и слушает, как посторонний. Но постепенно слух свыкается с сиплыми звуками, и общее внимание сосредоточивается на трогательном рассказе Лескова. Лев Николаевич стоит около стены, заложив руку за пояс блузы. Весь он и все его лицо в тени. Но клочок волос на левом виске и часть бороды пронизаны светом лампы и кажутся каким-то светлым облачком, висящим в полутьме. Он сосредоточенно следит за юной аудиторией, которая все больше и глубже захватывается содержанием лесковского рассказа. Особенное оживление вызывают слова мальчика: "Мама, мама!" - хорошо переданные в фонограф Львом Николаевичем. Взрослые слушатели тоже поддаются общему впечатлению. И вообще вся картина: полумрак комнаты, молчалиная, согбенная фигура старика, наполнившего весь мир своим именем, мужчины и дамы, сидящие на лестнице, тесно сплоченная и как бы застывшая группа крестьянских мальчиков в больших валенках, - все имело необычный характер и напоминало какую-то милую сказку. И к концу лесковского рассказа, когда купец заявляет глубоким тоном, почему он не может быть судьею других, общее внимание достигло особенной напряженности. Но фонограф вдруг прошипел: "Вот и все" - и умолк, ко всеобщему огорчению. Всем, видимо, было грустно расставаться не только с симпатичным героем лесковского рассказа, но и с тем особенным душевным настроением, которое все переживали в необычной аудитории.

    VIII

Лев Николаевич похвалил фонограф и сделал движение к лестнице. Дети окружили. - Лев Николаевич, дайте мне книжечку сегодня! - И мне! - И мне! Л. Н. был в недоумении. Но затем с решимостью наклонился к детям и, приглядываясь к ним, начал их отделять за плечи, одних - направо, других - налево. - Вы идите домой! Вы вчера получили. А вы подождите. И, отстранив детей с лестницы, Л. Н. ушел наверх. Но раздались протесты: - Я вчера не получал, Лев Николаевич! - И я не получал! Л. Н. полуобернулся с лестницы и, видимо стараясь говорить как можно мягче, произнес своим особенным тоном, исключающим всякие прения: - Я вам сказал: сегодня вы не получите книжек. И уходите с богом. А вы подождите!.. Часть детей беспрекословно удалилась. Но некоторые остались за стеклянной дверью, поджидая своих счастливых товарищей. Через некоторое время Лев Николаевич появился с пачкой книжек и, руководствуясь какими-то соображениями, начал раздавать книжки с разбором. - Это - тебе! Нет, постой!.. Лучше вот это тебе. А это - тебе!.. Мальчики с веселыми криками ушли на деревню, а семья Льва Николаевича и гости - наверх, к вечернему чаю.

    IX

Но иногда вечерние курсы в Ясной Поляне заканчиваются необыкновенно красивыми эпизодами. Занятия с детьми глубоко интересуют Льва Николаевича. И зачастую он к ним готовится как добросовестный профессор к университетским лекциям. Особенное значение он придает беседам с детьми по поводу предыдущих лекций. И вот однажды по поводу лекции по астрономии яснополянские вольнослушатели заявили Льву Николаевичу, что они разыскивали по его способу Полярную звезду на небе и никак не могли найти ее. Невзирая на холодный вечер, Л. Н. с юношеской быстротою накинул на себя пальто и, выйдя с детьми на воздух, начал объяснять им взаимное отношение звезд. И трудно было придумать более символическую картину, как занесенная снегом Ясная Поляна и Лев Николаевич Толстой, стоящий ночью в снегу, среди крестьянских детей, и указывающий им на звездное небо.

    Комментарии

П. Сергеенко. В Ясной Поляне (Вечерние курсы). - Русские ведомости, 1908, 2 апреля, No 77. О П. А. Сергеенко см. ком. к интервью 1906 года. Преподавание Толстого в новой яснополянской школе Сергеенко наблюдал во время своего приезда 13-15 января 1908 г. 1* Имеется в виду яснополянская школа Толстого 1861-1862 годов. 2* Фритьоф Нансен (1861-1930), норвежский исследователь Арктики, в 1888 г. первым пересек Гренландию на лыжах, а в 1893-1896 гг. руководил полярной экспедицией на корабле "Фрам". 3* Толстой впервые прочел крестьянским детям, и "с успехом", рассказ Н. С. Лескова "Под праздник обидели" 16 апреля 1907 г. "Л. Н. сам был очень тронут этим рассказом", - записал Маковицкий (Яснополянские записки, кн. 2, с. 415).

    "Русское слово" П. А-ч. <П. А. Сергеенко>. Из Ясной Поляны

Приехавший из Ясной Поляны один из друзей Л. Н. Толстого рассказывает, что Лев Николаевич в настоящее время совершенно оправился от случившегося недавно с ним несчастья. Дело было так. Во время прогулки Л. Н. посторонился перед проезжающими санями, но так неудачно, что его задело по ногам крылом саней. И задело так больно, что некоторое время Л. Н. не мог ходить и, против обыкновения, даже жаловался на боль, когда его спрашивали окружающие. Но теперь все "образовалось". И жизнь в Ясной Поляне потекла по старому, по испытанному руслу: с тихими "сосредоточенными утрами", продуктивно рабочими днями и прелестными интимными вечерами. <...> В последние дни дороги совсем испортились и покрылись просовами, так что и по дороге ходить рискованно, а сворачивать в сторону уж истинное горе, осложняющееся еще тем, что провалившаяся в снегу нога иногда касается подснежной воды, и валенки мгновенно превращаются во влажную губку. Но Л. Н. все-таки каждый день совершает неизменно утром и после завтрака прогулки на воздухе, запасаясь на них свежестью и вдохновением. И когда на днях знатный морозец скрепил разрыхлевший снег и образовал прочный наст, Л. Н. с такой юношеской легкостью совершил длиннейшую прогулку и вернулся домой таким оживленным и жизнерадостным, что любо было смотреть на него. И все похваливая и удивительный наст, и ярко солнечное утро, и жизнь, которая так хороша на 80-м году, он с аппетитом выпил чашку какао и с аппетитом приступил к работе. А работы у него, как всегда, на 48 часов в сутки. 30 марта он закончил вчерне свой большой и сложный труд - свод своего миросозерцания (*1*). Это довольно толстая стопка исписанных на пищущей машине страниц. И, любуясь работой переписчиц, как художник игрой светотеней, Л. Н. сказал с оттенком сокрушения: - И как я перепорчу всю вашу работу. Сначала, впрочем, буду стараться и вырисовывать каллиграфически всякую букву (Л. Н. сделал рукою закругленный жест), но затем увлекусь и пойду крестить страницы и так, и этак... Но пока отделка законченного вчерне издания отложена на время. В настоящее время Л. Н. уже захвачен новой работой (*2*). И снова он - весь огонь и напряжение. И как меткий стрелок не пропускает мимо себя ценной дичи, так и Л. Н. не пропускает мимо ни одного слова, относящегося к его работе. И, прислушиваясь к теперешним беседам в Ясной Поляне, нетрудно догадаться, о чем в настоящее время пишет Л. Н. Но уважим его особенность: подобно пчелам, он не любит, когда заглядывают в его лабораторию.

    Комментарии

П. А-ч. Из Ясной Поляны. - Русское слово, 1908, 9 апреля, No 83. Автор статьи, по-видимому, Петр Алексеевич Сергеенко. О нем. см. комент. к интервью 1906 года. П. А. Сергеенко гостил в Ясной Поляне 30 марта 1908 г. 1* "Закон насилия и закон любви". Работа над статьей продолжалась и после этой даты. 2* Толстой усиленно интересовался в эту пору темой смертной казни. Позднее это вылилось в статью "Не могу молчать".

    "Русские ведомости". В. Булгаков. В Ясной Поляне

Только что вернулся из Ясной Поляны, где виделся и разговаривал с Л. Н. Толстым. Здоровье Л. Н., если судить по его внешнему виду, находится в прекрасном состоянии: живостью и мощью веет от высокой фигуры великого старца; не меньшей бодростью проникнуты и его речи. Только однажды в течение беседы с уст Л. Н. сорвалась фраза: - Я теперь устал и занят! Чем занят Л. Н.? На днях в одной из московских газет проскользнула заметка, что Л. Н. работает над новым сочинением, которое должно явиться отражением всего его мировоззрения, сводом всех его мыслей. Это сообщение не вполне точно, именно в той части, где говорится о том, что Л. Н. занят "новым сочинением". На самом деле он занят новой переработкой своего "Круга чтения", изложение которого должно принять более строгий, систематический вид. Л. Н. считает действительно "Круг чтения", особенно в новой, еще неизвестной никому редакции, лучшим воспроизведением своего миросозерцания. Работе этой он придает большое значение и усиленно занимается ею, не выходя иногда из своего кабинета с утра часов до трех дня. - По двенадцати раз переписываю я одно и то же! - говорил мне Л. Н. - Писатель должен строго относиться к своей работе и соблюдать в ней своего рода целомудрие!.. Это, вероятно, будет уже моя последняя работа, - добавил он. Современные писатели, по мнению Л. Н-ча, относятся к своим опытам недостаточно критически и осмотрительно. - Нынче так много писателей, - говорил Л. Н., - всякий хочет быть писателем!.. Вот я уверен, что среди почты, которую только что привезли, непременно есть несколько писем от начинающих писателей. Они просят их прочесть, напечатать... Но как целомудрие нужно соблюдать, так и в литературе следует высказываться лишь тогда, когда это становится необходимым. По моему мнению, писатель должен брать то, что не было до него описано или представлено. Как начинал писать я? Это было "Детство"... И вот когда я писал "Детство", то мне представлялось, что до меня никто еще так не почувствовал и не изобразил всю прелесть и поэзию детства. Далее разговор коснулся той атаки, которую повели известные круги против Л. Н. в связи с подготовлявшимся чествованием его юбилея. Наряду с угрозами и "бранью Л. Н. получает также и выражения искренней любви и сочувствия и так отзывается на них: - Конечно, это сочувствие очень приятно, но... у меня в молитве... Я ведь составил себе молитвы, которые припоминаю себе каждый день... Так вот там я говорю: "Радуйся, когда тебя ругают!" Радуйся потому, что эта ругань, право, загоняет тебя внутрь самого себя, заставляет в себе самом сосредоточиться... Сильно взволновало Льва Николаевича полученное им при мне письмо от одного из его последователей, Молошникова (*2*), привлекаемого петербургским окружным судом к ответственности за распространение брошюр Толстого. Оказывается, за последнее время случаи привлечения к суду "толстовцев" участились. Что касается отношения Л. Н. к юбилею, то близкие к нему лица просят за выражение его мнения считать только его собственные письма, напечатанные в газетах, а не анонимные сообщения русских и иностранных корреспондентов; в письмах же Л. Н. высказывается чисто отрицательное отношение к юбилею. Вообще в Ясной Поляне недовольны той неточностью, которою иногда страдают репортерские сообщения о Л. Н. Так, недели две тому назад в одной большой газете появилось изложение содержания новой якобы повести Л. Н. под заглавием "Отец Сергий" (*3*). В действительности повесть эта написана Львом Николаевичем уже около шести лет тому назад. На праздниках Ясную Поляну посетили сын Л. Н., писатель Л. Л. Толстой, пианист Гольденвейзер и другие гости. Не так давно уехал оттуда Г. С. Петров. Снег вокруг деревни еще не совсем стаял и, как везде в Тульской губ здесь стоит настоящая весенняя распутица. Это, однако, не мешает Льву Николаевичу делать свои ежедневные утренние прогулки.

    Комментарии

В. Булгаков. В Ясной Поляне. - Русские ведомости, 1908, 19 апреля, No 91. Валентин Федорович Булгаков (1886-1966) познакомился с Толстым 23 февраля 1907 г. В 1908 г. вновь приезжал в Ясную Поляну, будучи еще студентом историко-филологического факультета Московского университета. В 1910 г. стал секретарем Толстого. Автор книги "Л. Н. Толстой в последний год его жизни" (М., 1957). 1* 28 августа 1908 г. Толстому исполнялось 80 лет. В Москве и Петербурге создавались юбилейные комитеты. Это вызвало резкое недовольство мракобесов. Печать обошла заметка "Лев Толстой и дикари" (Последние новости, 1908, 4 февраля, No 18, и другие газеты), где говорилось о выходках против Толстого тульских черносотенцев. 2* Владимир Айфалович Молочников (1871-1936) в письме, которое Толстой получил 10 апреля 1908 г., пересылал составленный по его делу обвинительный акт. Толстой выразил желание сам поехать в Петербург и явиться на суд. 3* Над повестью "Отец Сергий" Толстой работал в 1889-1891, 1895 и 1898 гг.

    "Русское слово". Свой <П. А. Сергеенко>. В Ясной Поляне

С прилетом певчих птиц начался и усиленный приезд гостей в Ясную Поляну. Каждый день кто-нибудь приезжает или с каким-нибудь "проклятым вопросом", или с томительной надеждой, или просто чтобы проведать дорогого писателя. В Ясной Поляне даже выработалось выражение: "гость пошел". И действительно, прилив гостей в Ясную Поляну за последнее время не оставляет желать большего изобилия. Третьего дня съехалось в Ясную Поляну столько гостей, что, пожалуй, и городничему не нашлось бы уже свободного места. Гостили сестры Стахович, О. Родзевская, Н. Сухотина, А. И. Толстая и др. (*1*) Затем приехали изобретатель упрощенного способа цветной фотографии С. М. Прокудин-Горский (*2*), представитель издательской фирмы "Свет" П. Е. Кулаков (*3*), литератор П. А. Сергеенко и др. Прокудин-Горский и Кулаков приезжали с разрешения Льва Николаевича со специальной целью - сделать ряд цветных и стереоскопических снимков Ясной Поляны. Л. Н. терпеливо и радушно отдавал себя в распоряжение фотографов и мило подшучивал над одним любителем-фотографом: - Непременно заведу себе "браунинг". С "браунингом" меня еще не снимали. Но цветная фотография очень заинтересовала Л. Н. И он несколько раз заводил с г. Прокудиным-Горским беседу о принципах и возможностях цветных изображений. - Меня очень интересует, - сказал он, - как вам удадутся сделанные снимки, потому что цветная фотография принадлежит, как мне кажется, к такого рода произведениям, которые только тогда хороши, когда они совершенны, иначе получается скорее тягостное впечатление, нежели удовольствие. И все время, когда г. Прокудин-Горский снимал Льва Николаевича, писатель не переставал расспрашивать ученого-фотографа о различных перипетиях цветных изображений. И видимо, ему доставляло особенное удовольствие, что г. Прокудин так любовно и взыскательно относится к своему делу. Сделано было несколько десятков снимков. За вечерним чаем возник и захватил всех разговор о молодом писателе Леониде Семенове и его новой повести, присланной Льву Николаевичу в корректуре (*4*). Л. Н. с большим мастерством прочитал вслух одну главу из повести, где описываются ужасающие этапы, проходимые приговоренными к казни. Особенно потрясающи сцены, в которых фигурирует гимназист, приговоренный к казни. Прочитанный Львом Николаевичем отрывок произвел на всех глубокое впечатление. Некоторые не могли сдержать душивших их слез, хотя автор нигде не прибегает ни к каким кричащим эффектам, а все время сохраняет спокойный, вдумчивый тон корректного рассказчика, который боится пересолить, чем недосолить. Заговорив после чтения с отеческою нежностью о молодом писателе, Л. Н. подчеркнул это особенное свойство истинного художника держать читателя в напряженной иллюзии, ни на мгновение не отталкивая его фальшивыми нотами. - И как не понимают этого некоторые из современных писателей, - сказал Л. Н. с блестевшими от влаги глазами, - что первое и необходимое условие всякого художественного произведения есть чувство меры, чувство художественного такта. И что за досада бывает: только отрешишься на секунду от окружающей тебя обстановки и перенесешься в мир иллюзий, как вдруг какая-нибудь глупая, фальшивая нота - и все очарование исчезло. И ничем уже не вернешь его. Один из гостей заговорил о влиянии толстовского "Божеского и человеческого", которое чувствуется в рассказе Л. Семенова. Л. Н. горячо и серьезно запротестовал: - Нет, нет! Минуя всякую скромность, скажу, что нельзя и сравнивать мою повесть с прекрасным рассказом Семенова (*5*). И Л. Н., как тонкий гастроном о вкусных блюдах, начал с аппетитом приводить различные подробности из семеновской повести. - В истинном художественном произведении, - сказал он, - нет пределов для эстетического наслаждения. Что ни мелочь, что ни строка, то и источник наслаждения. Припомните, как тонко отмечено одним летучим намеком нервное состояние конвойного, искусственная речь прокурора, животно-детский страх смерти в гимназисте и т. д. И Л. Н. еще долго и одушевленно говорил о молодом писателе. На другой день новые посетители и просители. Особенно много было просителей. И эта сторона жизни, кажется, больше всего омрачает лучезарный закат нашего великого писателя. - Я очень часто переживаю теперь, - сказал он с грустной ноткой, - тяготы богатых людей, не наслаждаясь положением богатого человека. И Л. Н. с комическими нотками в голосе рассказал историю о своей "пенсии". - Около двадцати лет назад, - сказал он, - я отказался от авторских прав и от владения имуществом. Я как бы умер для собственности. Но оказалось, что я умер не вполне. Я написал несколько пьес, которые идут в императорских театрах. Гонорар за эти пьесы - около семисот рублей в год - и составляет мою "пенсию". Как-то я хотел было отказаться и от этого соблазна. Но мне объяснили, что если я откажусь от гонорара за пьесы, то эти деньги пойдут ни на что другое, как на усиление балета! Да, да! Вы не смейтесь, я говорю совершенно серьезно. Тогда я решил в сердце своем: пускай уж лучше я буду усиливать помощь беднякам, чем способствовать усилению балета... Молодежь с веселым смехом и шутками шумно спускается по лестнице, чтобы идти в парк и предаться состязанию в городки. Л. Н. заражается молодым оживлением и присоединяется к игрокам. Все идут на площадку, где очерчены "городки". Л. Н. распределяет играющих на две группы и, привешивая в руке с игрецким нетерпением "швырок", становится в позицию. Всякий удар "противников" и соратников вызывает с его стороны горячее одобрение или удручающее восклицание. Видно, он весь в "городках". Наконец наступает его очередь. Л. Н. отставляет ногу, делает широкий размах и сильным движением бросает швырок к "городку". Швырок, гудя и свистя, перелетает через "городок". - Ай! - вскрикивает Л. Н., точно с ним случилось несчастье. И, размахнувшись, пускает новый швырок. Но опять неудача. Однако в следующую очередь Л. Н. успевает овладеть чувством расстояния и, при общем дружном крике, с треском выбивает из "городка" всю "пушку". Не верилось даже, что перед глазами был восьмидесятилетний старик, столько переживший на своем веку... Но время все-таки, кажется, хочет взять свое. Игра в городки в этот вечер не обошлась даром Льву Николаевичу: он чувствовал себя усталым и перед сном сказал живущему в Ясной Поляне врачу Д. П. Маковицкому: - Сегодня я чувствую такую усталость, как будто я уже старик и мне семьдесят лет... Какая дивная старость!

    Комментарии

Свой. В Ясной Поляне, - Русское слово, 1908, 24 мая (6 июня). No 119. Свой - псевдоним П. А. Сергеенко. О Сергеенко см. ком. к интервью 1906 года. Сергеенко был в Ясной Поляне 21-22 мая 1908 г. 1* Сестры М. А. Стаховича - Мария Александровна, в замужестве Рыдзевская (1866-1924) и Софья Александровна (1862-1942), Ольга Константиновна Рыдзевская - дочь Марии Александровны; Наталия Михайловна Сухотина (1882-1926) - дочь М. С. Сухотина; Анна Ильинична Толстая (1888-1964) - дочь Ильи Львовича Толстого, 2* Сергей Михайлович Прокудин-Горский (1868-?), ученый химик, специалист по цветной фотографии. Снятая в этот день цветная фотография Толстого впервые опубликована в журнале "Записки русского технического общества" (1908, август). 3* Петр Ефимович Кулаков, крымский помещик, основатель фирмы "Стереографическое издательство "Свет". 4* Рассказ Леонида Дмитриевича Семенова-Тян-Шанского (1880-1917) "Отрывки" ("Смертная казнь"). Толстой рекомендовал его для напечатания издателю "Вестника Европы" М. М. Стасюлевичу. 5* Слова Толстого подтверждены записью Маковицкого: "В "Божеском и человеческом" описание того, что переживают в душе приговоренные и исполняющие приговор, несравненно ниже, чем у Леонида Семенова" (Яснополянские записки, кн. 3, с. 95).

    "Петербургская газета". К. В. Л. Н. Толстой и дети

Один из последних посетителей Ясной Поляны, на днях возвратившийся оттуда, поделился с нами своей беседою с Л. Н. Толстым, касающейся исключительно школ и нравственного воспитания детей. "С понятным волнением я подъезжал утром 16 августа к Ясной Поляне. Всякие приемы посетителей были отменены даже для близких ко Льву Николаевичу лиц; только накануне состоялся консилиум, признавший положение больного очень трудным (*1*). Я было отказался от своего намерения увидеть Льва Николаевича и хотел ограничиться разрешением осмотреть усадьбу, сорвать цветы, которыми Лев Николаевич и больной любуется из окна. Я вошел в известную многим небольшую переднюю с широкими ясеневыми библиотечными шкалами. Здесь меня встретил молодой приветливый секретарь Льва Николаевича (*2*). Узнав, что я приехал издалека, с целью услышать от Льва Николаевича его взгляды на нравственное воспитание крестьянских детей, он не решился отпустить меня. - Льва Николаевича больше взволнует, если вы уедете, не повидав его, чем если он поговорит с вами. Постарайтесь, чтобы говорить с ним не пришлось долго, - он устает. Не прошло 10 минут, как я был приглашен подняться к Льву Николаевичу. Через кабинет и небольшую проходную комнату я прошел к Льву Николаевичу. Шторы приспущены, в спальне полумрак. На простой кровати, под простым одеялом, полулежал приподнятый на подушках Лев Николаевич. Приветливо, словно давнишнему знакомому, протянул Лев Николаевич руку и указал на стул около круглого столика у изголовья, на который сын его М. Л. поставил стакан кофе. Льву Николаевичу только что поставили максимальный термометр. Мих. Львович вышел, мы остались одни. Круто изменился за четыре недели болезни Лев Николаевич. Лицо исхудалое, исхудалые руки, осунувшийся, приблизившийся к своим годам, которых никто не давал ему до болезни. Изменили, дали ему изможденный образ, те страдания, которые он испытывает во время болезни и на которые никому не жалуется. Щемило сердце и все же - явление, которое испытали многие, - сидишь около Льва Николаевича и чувствуешь, словно сидел у него каждый день и прежде. Лев Николаевич взглянул мне в глаза. Мы встретились. Светлые, полные ясной жизненной правды, прозорливые и пронизывающие глаза его. В них горит еще столько жизни, что можно верить, что Лев Николаевич еще много лет проработает и даст яркий свод своего учения, откроет полно и доступно всем свое миросозерцание. Я сказал о цели своего прихода к нему. Передаю, что говорил Лев Николаевич, опуская некоторые подробности: - Тот главный предмет воспитания - религиозный, вами неверно названный нравственным, важен не только <для> крестьянских детей, но для всех детей, детей русских, немецких, французских, американских. <...> Еще минувшею зимою, во время занятий в яснополянской школе, я читал детям в выдержках составленный мною "Детский круг чтения", и понятия о Боге, о правде, о назначении человека, сообщенные им без фальши, детьми были хорошо усвоены. "Детскому кругу чтения", которым я, кажется, заканчиваю весь свой земной путь, я придаю важность и хотел бы, чтобы в школах нашлись люди, ищущие истину, которые сумеют им пользоваться при учении детей. Больше 40 лет назад я находил отраду в занятиях в яснополянской школе и испытывал теперь огромное удовлетворение в своих последних занятиях в этой школе в прошлую зиму. Следует учить детей истине и помнить, что ребенок стоит ближе каждого взрослого к идеалу правды и добра. Поэтому, прежде всего, каждому нужно жить хорошо, чтобы своею жизнью давать детям пример добра. Я написал книгу о последних школьных занятиях в Ясной Поляне (*3*). Эта книга будет хорошею в руках добрых учителей. Да, многое, многое достижимо, придет лет через триста... Лет через триста!..
Вы рассказываете о прекрасных священниках, сеятелях истины и трезвой трудовой жизни. Много ли их и во что обходится им искание истины? Ко мне в минувшую зиму приезжали трое, среди них один из бывших священников. Взгляды его я не разделил. Он не понравился мне... Два других заставили меня отказаться говорить с ними. Один из них закатил мне вопрос: что я думаю о вечности материи, в чем ее сущность? Пока скажу, что лишь любовью к детям и истинным общением с детской душою возможно создать счастливое человечество. Вот почему из всех вопросов жизни, волнующих людей, самый важный, мировой вопрос - воспитание детей, и главное - их религиозное воспитание. Лев Николаевич говорил тихо, с перерывами, но говорил вдохновенно, прекрасно. Он устал, ласково протянул руку, которую я с чувством благодарного ученика поцеловал, как целовал когда-то в детстве руку труженика - моего отца".

    Комментарии

К. В. Л. Н. Толстой и дети. - Петербургская газета, 1908, 28 августа No 236. Автор статьи неизвестен. Имя посетителя Толстого, прибывшего в Ясную Поляну 16 августа 1908 г., также остается невыясненным. Однако можно не сомневаться, что именно это лицо имеет в виду Маковицкий в записи от 16 августа 1908 г.: "Утром приезжал председатель Общества трезвости из Петербурга (или из Петербургской губернии), у него сто тысяч членов. Общество под покровительством православного священника, пока компромисс, Он сам сын врача, свободомыслящий. У них есть и пять школ. Приехал спросить Л. Н., как руководить этими школами" (Яснополянские записки, кн. 2, с. 168). 1* В июле и первой половине августа 1908 г. Толстой страдал воспалением вен на ноге. 2* Н. Н

Другие авторы
  • Бенедиктов Владимир Григорьевич
  • Висковатов Степан Иванович
  • Говоруха-Отрок Юрий Николаевич
  • Бенитцкий Александр Петрович
  • Фалеев Николай Иванович
  • Герасимов Михаил Прокофьевич
  • Алексеев Глеб Васильевич
  • Путилин Иван Дмитриевич
  • Поло Марко
  • Дьяконов Михаил Александрович
  • Другие произведения
  • Розанов Василий Васильевич - Учительский вопрос в министерстве просвещения
  • Николев Николай Петрович - Стихотворения
  • Толстой Лев Николаевич - Альберт
  • Горький Максим - Перед нами развертывается огромнейшая и прекрасная работа
  • Татищев Василий Никитич - История Российская. Часть I. Глава 1
  • Евреинов Николай Николаевич - Оригинал о портретистах
  • Журовский Феофилакт - Слава Российская
  • Блок Александр Александрович - О романтизме
  • Селиванов Илья Васильевич - Селиванов И. В.: биографическая справка
  • Венгеров Семен Афанасьевич - Якубович Л. А.
  • Категория: Книги | Добавил: Armush (25.11.2012)
    Просмотров: 185 | Рейтинг: 0.0/0
    Всего комментариев: 0
    Имя *:
    Email *:
    Код *:
    Форма входа