Главная » Книги

Толстой Лев Николаевич - Интервью и беседы с Львом Толстым, Страница 14

Толстой Лев Николаевич - Интервью и беседы с Львом Толстым


1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22

Ясной Поляне. По поводу возраста Льва Николаевича Софья Андреевна заметила: - Я немногим его моложе, мне шестьдесят три года... Если бы кто другой сказал, я не поверил бы! Прекрасный цвет лица, ни одной морщины, ни одного седого волоса. И это у матери девяти детей! Какая великолепная, неувядающая пара - Софья Андреевна с Львом Николаевичем. - Вы тяжело чувствуете, графиня, утрату вашего брата? Бодрое живое лицо Софьи Андреевны омрачилось... - Ах, это большое для меня несчастье!.. Я так любила покойного брата. Не потому, что он был мне близкий, но это был редкой души человек. Бескорыстный, он всего целиком отдавал себя на служение безработным... Тяжело ему было ладить с этими озлобленными людьми. Когда я была в Петербурге, совсем недавно, он мне жаловался, что они хватали его за горло, угрожая. "Мы тебя убьем!.." - "Что ж, убивайте", - отвечал брат. В конце концов они исполнили свое обещание. Вообще теперь люди превратились в зверей. Вам рассказывал Лев Николаевич... на револьвер просили... - Но у вас здесь, слава богу, спокойно? - Не совсем. На днях мы были обворованы. Мужики соседней деревни украли у нас двадцать девять дубов... Софья Андреевна занята капитальным трудом. Она пишет подробные воспоминания, обнимающие собой пространство времени больше полувека. Год за годом. День за днем. Теперь она остановилась на рубеже семидесятых и восьмидесятых годов. Книги эти будут изданы за границей одновременно на нескольких языках. Каждое слово графини дышит теплой, вдумчивой любовью к Льву Николаевичу. Взяв себе жизнь созерцательную, он все дела предоставил своей умной, энергичной жене. Она ведет переписку, переговоры. Одна крупная заграничная издательская фирма предлагает миллион рублей за собрание сочинений Толстого. - Но я не могла согласиться... Они желают в полную собственность... - Теперь у нас нет нужды, но прежде, давно, мы были совсем бедные. Приходилось самой шить и для себя и для детей. Все они родились вот на этом диване; на нем же родился и Лев Николаевич. У графини богатые литературные воспоминания... Картинно и живо набросала она одно из посещений Тургеневым Ясной Поляны. Он был весел, обаятелен и проплясал канкан, завезенный им из Парижа... Встало перед нами многое далекое и забытое... Лев Николаевич в молодости сильно играл в карты и на биллиарде. В короткий срок он поплатился двумя имениями. Однажды в ночь он проиграл маркеру пять тысяч. После этого он перевелся на Кавказ, где жил скромно до чрезмерности, на несколько рублей в месяц. В свою последнюю поездку в Петербург Софья Андреевна побывала в Думе. Не понравилась ей Дума. - Я предполагала, что услышу дело, а вместо дела, какой-то Озоль или Мозоль битый час говорил о том, как у него совершали обыск... Вошел Лев Николаевич и отобрал с этажерки несколько брошюрок для учителя с Байкала. Ушел и вернулся к нам. А Софья Андреевна покинула кабинет, чтоб распорядиться чаем. - Лев Николаевич, - обратился я, - Анатолий Федорович Кони говорил как-то мне о том впечатлении, какое произвела на него в чтении ваша повесть "Хаджи-Мурат" (*4*). Он в громадном восторге. Думаете ее печатать? - Не знаю... может быть... Потом... Измайлов полюбопытствовал: - А вообще у вас много художественных замыслов, Лев Николаевич? - Замыслов много, и чем дальше, тем их больше... но удастся ли осуществить их? Все меньше и меньше времени остается... Дойдемте чай пить... Мы прошли во временную столовую. Временную потому, что в доме идет ремонт, и Толстые ютятся в нескольких комнатах. Мы уже были за столом, как подошли с прогулки Александра Львовна и доктор, Лев Николаевич сел в сторону у открытого окна и не пил чай. Александра Львовна откупорила ему бутылку с кефиром. Коснулись живописи, Лев Николаевич интересовался, кого выдвинула за последнее время молодая школа. К символистам и декадентам не лежит его сердце. В пластическом искусстве, как и в литературе, он ценит искренность и реализм. Любимцы его: Репин, Ге, Суриков, Поленов, Виктор Васнецов, Нестеров... - Какой больше всех ваших портретов нравится вам? - Передающий меня лучше других, по-моему, портрет Крамского... Оказывается, копия с Крамского, которую мы видели в гостиной, написана Софьей Андреевной. По словам графини, это была ее первая попытка в живописи. Попытка блестящая, ибо можно было думать, что портрет копирован опытным, владеющим техникой мастером (*5*). С Измайловым, магистрантом духовной академии, Лев Николаевич долго беседовал на богословские темы. Единственный раз в жизни пришлось Толстому иметь дело с Победоносцевым. Неприятное осталось впечатление. - В восемьдесят первом году я написал ему большое письмо по поводу казни цареубийц... Победоносцев ответил мне. Он доказывал, старался убедить, что смертная казнь совершенно в духе христианства. Скверное было письмо... - Лев Николаевич, это правда, что Победоносцев (*6*) служил вам натурщиком для Каренина? - Ни Победоносцев, ни Валуев (*7*), как думали некоторые. Каренин фигура созданная... Догадки же относительно "Войны и мира" имеют основание. В семье графов Ростовых много портретного сходства с нами, Толстыми... Незаметно бежало время. Уже одиннадцать часов. Нам пора ехать в Тулу к ночному поезду. Простились, вышли. В темноте позванивали бубенчики. Дорогой мы делились впечатлениями. И каждый признался, что вечер, проведенный в Ясной Поляне, один из самых светлых, чарующих в его жизни. А кругом густилась темная, тяжелая, слепая мгла... Пруд меж косматыми деревьями мнился населенным кошмарными призраками... В открытом поле лошади сбились с дороги... Накрапывал дождь.

    Комментарии

Н. Брешко-Брешковский. В Ясной Поляне у графа Льва Николаевича Толстого. - Петербургская газета, 1907, 26 июня, No 172. Николай Николаевич Врешко-Брешковский (1874-1943), писатель
  и художественный критик. Был в Ясной Поляне 14 июня 1907 г. вместе с А. Измайловым. 1* 19 мая 1907 г. группа эсеров-максималистов убила брата С. А. Толстой, инженера путей сообщения Вячеслава Андреевича Берса. 2* В письме, отправленном в марте 1881 г. Александру III, Толстой призывал его помиловать приговоренных к смертной казни революционеров-первомартовцев. 3* О Ратгаузе и отношении к нему Толстого см. ком. к интервью 1906 года. 4* А. Ф. Кони гостил в Ясной Поляне 1-4 апреля 1904 г. Тогда и могло происходить чтение глав "Хаджи-Мурата". 5* Ошибка: Софья Андреевна называла портрет "своим", так как заказала Крамскому копию для себя. 6* Константин Петрович Победоносцев (1827-1907), обер-прокурор Синода, был ярым врагом Толстого и писал Александру III, что под влиянием сочинений писателя "умственное возбуждение" "угрожает распространением странных, извращенных понятий о вере, о церкви, о правительстве и обществе" (см.: Письма Победоносцева Александру III, т. 2, с. 253). 7* Петр Александрович Валуев (1814-1890), в 1861-1868 гг. занимал должность министра внутренних дел.

    "Биржевые ведомости". Д. П. Сильчевский. День у Льва Толстого

День 26-го июля навсегда останется памятным днем в моей жизни. В этот день я увидел Толстого. Осенью и зимой 1902 года я переписывался с Л. Н. Толстым. Тогда, по его просьбе, переданной покойным Вл. Стасовым, я собирал, переписывал и посылал ему некоторые исторические и литературные материалы для повести из кавказской боевой жизни "Хаджи-Мурат", которую в то время Л. Н. писал. Когда я закончил доставление ему собранных мною материалов, Л. Н. прислал мне теплое письмо, в котором советовал мне беречь свои глаза (в то время мне грозила слепота), добавляя: "Ваши глаза стоят дороже всех моих сочинений" (*1*). Проживая нынешним летом на дачном положении в захолустном и отвратительном, но - как-никак - богоспасаемом граде Галиче, я уже собирался вернуться в Петербург, к своим обычным занятиям, и, располагая тремя-четырьмя свободными днями, задумал наконец съездить в Ясную Поляну, хотя для этого и приходилось сделать большой крюк. Я известил Л. Н., что навещу его приблизительно в 20-х числах августа. Впоследствии Толстой, когда я был у него, говорил мне, что, в ответ на мое извещение, он послал мне (так ему твердо помнилось) пригласительное письмо (*2*). Утром 24-го июля я выехал из Галича и через двое суток после разнообразных дорожных приключений прибыл на станцию Щекино. <...> Войдя в дом Льва Николаевича, я остановился в передней, установленной по стенам книжными шкафами. Через стекла я потом смотрел на вытисненные на корешках переплетов и на корешках обложек названия книг. Все в хаотическом беспорядке, и чего-чего только нет: "Жития святых" рядом с "Social Evolution" Benjamin Kid (*3*) и т. д. и т. д. Сверху в переднюю спустился старик с седой бородой и нависшими кустистыми бровями, одетый в халат. Я сразу понял, что это он, последний из мировых писателей - тот Толстой, сочинениями которого я зачитывался в течение последних 45-ти лет. Я почувствовал то знакомое мне смущение и ту робость, которые я уже испытывал давным-давно, в 1871 году, при первых встречах с М. Е. Салтыковым-Щедриным, Н. А. Некрасовым (которому меня представил тот же Щедрин) и с германским генерал-фельдмаршалом графом Карлом Мольтке. Преодолев свою невольную робость, я отрекомендовался. - Да, Дмитрий Петрович... как же, я писал вам, чтобы приехали. Я признался, что еще не получал письма, и продолжал: - Я отправил вам заказное письмо, где говорил, что афоризмы Вовнарга еще в 1892 году переведены г. Первовым и изданы Сувориным в его "Дешевой Библиотеке". Значит, и переводить их незачем, как бы там кто ни смотрел на философскую ценность вовнарговской "мудрости". - Подождите и не говорите так быстро, - с невыразимо симпатичной, мягкой улыбкой и с добродушнейшим смехом остановил меня Толстой. - Знаю, знаю, что вы - библиограф. Вам и книги в руки. Но дело в том, что Вовнарга переводил мой хороший приятель Русанов и... - Какой же это Русанов? Не Николай ли Сергеич, - Н. Е. Кудрин-псевдоним - в "Русском Богатстве" Короленки и Михайловского? Оказалось из объяснения Толстого, что это "Федот, да не тот". Это был совсем другой Русанов (*4*). - Кстати, - вспомнил Л. Н., - благодарю вас за библиографическую помощь, которую вы оказывали мне при писании мною "Хаджи-Мурата"... - Ну, вот еще что вспомнили. В письме вы сказали мне, что мое зрение дороже ваших сочинений. Скажите откровенно, Лев Николаич, эта фраза была деликатной фразой или написана была вами от сердца? - Как же вы, Дмитрий Петрович, могли и можете еще сомневаться, что я действительно от души благодарил и благодарен был за вашу помощь мне, как библиографа и доброго человека?.. Мне стало неловко, я поспешил перевести разговор на другую тему. Разговаривая, граф увел меня наверх, к себе в кабинет, и, усевшись там, мы продолжали беседовать, точно старые знакомые. - А что теперь, как ваше здоровье, Лев Николаич? - Да вот вы напомнили мне, что надо принять... Граф лил в рюмку какую-то жидкость. - Что ж это такое за лекарство? - Эмская вода, - ответил Толстой. - Знаете, я очень плохо провел эту ночь. Ну да, слава богу, теперь чувствую себя хорошо. Я осмотрелся. Кругом на столах и стенах были все книги, книги, книги, брошюры, брошюры и брошюры. - А что это у вас за "Круг чтения"? Это ваше последнее сочинение? Оно вышло в свет? Признаться, я отстал за последнее время от библиографии. Были личные тяжелые обстоятельства... - "Круг чтения" да "Письмо к китайцу" (*5*) я считаю, пожалуй, лучшими из моих сочинений... - Нет, Лев Николаевич, - перебил его я, - вы глубоко ошибаетесь: лучшее из всего, что вы написали, - это ваша "Война и мир"... - Нет, это самое глупое из моих сочинений. Я вытаращил глаза от изумления. - Да вы это шутите или серьезно говорите? - Серьезно. А если мой "Круг чтения" и "Письмо к китайцу" не имеют еще такого успеха, как "Война и мир", так это легко объясняется тем, что на свете больше глупых читателей, чем умных, и действительно хорошие книги у нас в России раскупаются медленно. - Опять вы ошибаетесь, Лев Николаевич: первое издание "Мертвых душ" Гоголя в 1842 году было расхватано в каких-нибудь два-три месяца. - Ну, еще бы! - заметил Толстой. - Ведь "Мертвые души" - глубоко художественное сочинение. - Но ведь вы не можете же быть сами судьей в собственном деле. Предоставьте это народу. Народ - верховный судья всего: и своей участи, и литературных произведений своих писателей... Л. Н. рассмеялся тихим, славным, несравненным смехом... - Чему же это вы смеетесь, Лев Николаевич? - Да как же: вы так торжественно провозглашаете давно всем известные истины, вроде, например, того, что дважды два - четыре... - Ну, - возразил я, - Пигасов (*6*), например, говорил, что, по женской логике, дважды два выйдет не четыре, а стеариновая свечка, а Глеб Успенский - что из наблюдения народной жизни сперва как будто выйдет так, что дважды два - свиная морда... - А вот я, в разговоре с вами, забыл даже, что мне пора идти гулять. Я распределил свое дневное время так. И Толстой стал объяснять, в какие часы дня он гуляет, читает, пишет, ездит верхом и проч. Но, признаюсь, я плохо слушал его, занятый совсем другими мыслями. - А вот, Дмитрий Петрович, сойдемте вниз. И он повел меня в переднюю и указал на комнату против входных дверей. - Отдохните с дороги. Ведь на железной дороге ночью вы, верно, мало спали. - Совсем почти не спал. Так, дремалось малость... - Ну, так и отдохните. Вот комната для гостей, распоряжайтесь здесь, как сочтете удобнее... - Отдых мне, Л. Н., не нужен. Я отдыхать не буду. Я сплю только три-четыре часа в сутки. - Это очень мало. - Всякий человек спит столько, сколько требуется его натурой, его организмом для восстановления сил. <...> <...> Возвращусь немного назад. До обеда, после верховой прогулки графа, когда он дал для чтения книги пришедшей к нему и сидевшей со мной под дубом женщине для ее племянников, - граф ходил со мною по одной из ближайших к дому аллей. Между прочим, я сказал: - В каждом из нас, людей - людей вообще, великих ли, малых ли, деятелей ли или бездельников, честных людей или подлецов - есть и хорошие, и дурные стороны. Достоевский даже среди самых отчаянных живорезов-каторжников - и у них находил хорошие стороны. Задача всех нас - развивать хорошие наши качества и уничтожать или ослаблять дурные. Вы достигли этого, вы идете по этому пути. Дай бог, чтобы и я, и другие шли с успехом по этому же пути. Я говорил с графом совершенно откровенно, не стесняясь, как будто с давно знакомым. Встречаются иногда такие люди, с которыми при первом же знакомстве чувствуешь себя откровенно, поведаешь им все и о себе, и о своих тайных думах. После обеда подошло десятка полтора близких знакомых и, соседей графа и его семьи. Граф меня со всеми ними перезнакомил. Но особенно граф рекомендовал мне, - "Мой близкий друг", - сказал он про него с особым ударением, - Вл. Григ. Черткова, недавнего заграничного издателя так называемых "Запрещенных сочинений Толстого". Черткову я сказал, что я написал о нем две библиографические заметки и упомянул о своей серии биографий "Деятелей освободительного движения". - А чьи биографии и характеристики вы печатали? - спросил меня Толстой. Я назвал Радищева, Пестеля, Рылеева, Герцена, Петрашевского, Огарева, Добролюбова, Мих. Михайлова, Чернышевского, Бакунина, Лаврова и Михайловского. Л. Н. засмеялся своим невыразимо славным, тихим смехом и сказал мне: - Ну, вы никого не забыли. Вы правоверный, верный вашей религии - революции... - Но я писал только о мертвых. О живых, еще находящихся среди нас, - например, о Вере Фигнер, Вере Засулич, князе Кропоткине, Лопатине, Дейч, Морозове - я ведь не писал и не включу их, по всей вероятности, если издам отдельно "Наших освободителей"... - Да к тому времени - кто знает? - еще откроются новые мощи ваших святых, - с добродушнейше-лукавой, иронической улыбкой заметил граф и снова засмеялся... Между прочим, Л. Н. тепло вспомнил о покойных С. Перовской, А. И. Желябове и Кибальчиче, друге моего отрочества и юности. - А вот дружба дружбой, а служба службой, - заявил я. - Мне надо торопиться в Питер, и я хочу поспеть к 11-часовому ночному поезду. - Да уж если вы непременно хотите уехать от нас сегодня, - (а то бы остались? - Я отрицательно покачал головой), - то мы вам заложим лошадь в экипаж. Я поблагодарил, но отказался. - Ну, как знаете, - сказал граф. - А вот что - я окончил сегодня новую статью. Так как Дмитрий Петрович торопится поспеть к поезду, - обратился Л. Н. ко всем присутствовавшим здесь, - то нельзя ли будет и прочесть ее еще при нем, при библиографе, тем более что именно по поводу этой статьи я хочу уполномочить Д. П. исполнить в редакциях петербургских газет одно важное для меня поручение. - А долгое время займет чтение вашей статьи, Лев Николаевич? - спросил я его. - С полчаса, пожалуй. - Ну, хоть час, - я, во всяком случае, к поезду поспею. Я хожу по шесть-семь верст в час, а теперь только еще семь часов вечера, - сказал я. После этого все - все на той же веранде - расположились группами; граф сидел рядом с чтецом (было нас 15 человек), и приступили к чтению. Чтец и декламатор попался прекрасный: я слушал очень внимательно. Все соблюдали строгое молчание. Статья графа была написана на тему заповеди "Не убий!" (*7*). Со свойственным ему своеобразно могучим талантом и логической убедительностью он обращался и к нашему теперешнему правительству, и к нашим революционерам-террористам с просьбою, с мольбою - одному (правительству) прекратить "белый террор" - убийства посредством виселиц и расстрелов, к другой стороне - к революционерам - с тою же просьбою прекратить "красный террор" - убийства посредством динамитных взрывов, револьверных пуль, бомб и проч. Статья производила сильное, неотразимое впечатление и гипнотизировала слушателей. По окончании чтения стали говорить об этой статье. Я заметил: - Да ведь это "Vox clamantis... - ...in deserto" (*) - докончил, перебивая меня, Лев Николаевич. - Но ведь надо же по совести испробовать все доводы, чтобы прекратить кровопролитие. И я вас, Дмитрий Петрович, прошу оказать мне большую услугу. (* глас вопиющего в пустыне (лат.). *) - Сделаю для вас все, что смогу. - Вас знают в редакциях петербургских ежедневных газет? - спросил меня Л. Н. - Должны знать. - Так вот вы попросите, пожалуйста, издателей и редакторов, чтобы все они напечатали эту мою статью, которую вы сейчас слышали, - напечатали все в один день сразу (*8*). Нечего, конечно, и говорить, что ни о каких гонорарах и речи тут не может быть. Ведь я доказываю в своей статье неопровержимую истину, что... - Что спокойствие и счастье дорогой нам отчизны, Лев Николаевич, настанет с прекращением террора и "белого", и "красного", и что я должен ходатайствовать перед редакциями петербургских наиболее влиятельных газет о помещении с означенной целью вашей статьи. Я поблагодарил Толстого, крепко пожал ему руку и распрощался с ним, его семьей и друзьями, взял свою котомку (в которую заботливая рука графини наложила пирога, вареного языка и прочей снеди) и зашагал по парку.

    Комментарии

Д. П. Сильчевский. День у Льва Толстого. - Биржевые ведомости, 1907, 2 и 3 августа, No 10029 и 10030. Дмитрий Петрович Сильчевский (1851-1919), журналист, библиограф. Посетил Ясную Поляну 26 июля 1907 г. Н. Н. Гусев записал следующий отзыв о Сильчевском Толстого: "После ухода Сильчевского стали о нем говорить и отзывались неодобрительно. Но Лев Николаевич сказал: - Он хорош. Он тяжел, но хорош" (Гусев Н. Н. Два года с Л. Н. Толстым, с. 331). 1* Сильчевский цитирует по памяти. "...Моя работа не стоит ваших, глаз..." - написал ему Толстой 17 ноября 1902 г. (т. 73, с. 329). 2* Письмо было отослано, но не дошло. Сохранилась пометка на конверте рукой Толстого: "Благодарить за извещение и написать, чтобы приезжал" (т. 77, с. 301). 3* Брошюра "Социальная эволюция" (Лондон, 1894) принадлежала перу английской женщины-социолога Бенжамен Кидд (1858-1916). Хранится в яснополянской библиотеке Толстого. 4* Вовенарга перевел для Толстого Гавриил Андреевич Русанов (1846-1907), близкий его знакомый с 1883 г. 5* Под этим названием было напечатано письмо к Ку Хунмину (октябрь 1906 г.) 6* Герой романа И. С. Тургенева "Рудин". 7* В начале июля 1907 г. в Петербурге был арестован Н. Е. Фельтен за издание брошюры Толстого "Не убий" (1900). Это послужило толчком для писания Толстым статьи "Не убий никого" (т. 37). 8* Статья "Не убий никого" с большими купюрами была напечатана 6 сентября в газете "Слово", а 8 сентября перепечатана "Русскими ведомостями" и рядом других газет.

    "Голос Москвы". Г. Кл<епацк>ий. Новая статья графа Л. Н. Толстого

Л. Н. Толстым написана статья на тему о непрекращающихся в России убийствах и зверствах под заголовком "Не убий никого". Эту статью Л. Н. хочет поместить в один и тот же день во всех газетах. По этому поводу сотруднику нашему, побывавшему в Ясной Поляне, удалось узнать - отчасти от самого Льва Николаевича, отчасти от лиц, близких к нему, - следующее: Статья действительно написана Львом Николаевичем, но в настоящее время далеко еще не готова к печати. По обыкновению, Л. Н. каждый день ее изменяет: делает поправки, дополнения, сокращения и т. д. Всякий раз после такой черновой корректуры статья переписывается на пишущей машине, Л. Н. опять самым тщательным образом просматривает текст, и в результате - новые поправки, новая переписка. За самое короткое время, по словам графини С. А. Толстой, статья выдержала около двадцати таких корректур. - И вероятно, выдержит еще столько же! - добавляет, смеясь, Софья Андреевна. - Не дальше, как сегодня, то есть в субботу, опять со статьей произошло что-то. Я слышала, как Лев Николаевич давал какие-то пояснения барышне, которая у нас работает на пишущей машине, читал и показывал места, где сделаны поправки, волновался... Это волнение в период, когда Лев Николаевич готовит что-либо для печати, - тоже характерная и хорошо знакомая черта писателя всем, кому приходилось видеть его в такое время. И в данном случае состояние Л. Н. тем более понятно, что статья, по его мысли, должна появиться в один и тот же день не только в русских газетах, но и в наиболее распространенных заграничных изданиях. Все заботы по печатанию статьи в заграничных изданиях взяло на себя одно лицо, близко стоящее к Л. Н. (*1*) и уже не раз исполнявшее подобные поручения. - Я лишен возможности, - говорил Л. Н. нашему сотруднику, - поместить статью в московских газетах раньше, чем в заграничных изданиях, потому что, как мне объяснили, тогда эти последние издания ограничились бы перепечаткой из русских газет лишь выдержек статьи, - может быть, даже им угодных выдержек. А этого бы мне не хотелось. Пусть уж статья будет напечатана целиком. Поместить свою статью в какой-нибудь одной газете я тоже не могу, так как это легко могло бы быть истолковано в том смысле, что я ей отдаю предпочтение перед всеми остальными, - а при нынешней политической окраске газет еще скажут, пожалуй, что я примыкаю по своим убеждениям к той или другой политической партии. От одной московской газеты я получил уже уведомление, что редакция согласна поместить мою статью одновременно с другими изданиями... На вопрос, как скоро эта статья может появиться в печати, Л. Н. ответил: - Думаю, недельки через три. Хотя с переводом статьи на иностранные языки дело может затянуться до месяца и больше... В заключение остается лишь сказать, что статья в сжатой сильной форме сконцентрировывает, так сказать, в себе все взгляды Л. Н. на человеческие взаимоотношения, уже известные читающей публике. А лейтмотивом статьи является идея: "Не убий никого!" Эта работа не мешает Л. Н. следить самым внимательным образом за всем, что творится в России, по газетам, а также за новыми книгами и брошюрами, которые появляются на нашем книжном рынке. Вечера Л. Н. проводит в обществе гостей, которых сейчас в Ясной Поляне очень много. - Полон дом! - как говорит Софья Андреевна...

    Комментарии

Г. Кл-ий. Новая статья графа Д. Н. Толстого. - Голос Москвы, 1907, 8 августа, No 183. Автор статьи - журналист Генрих Осипович Клепацкий был у Толстого 4 августа 1907 г. (см.: Маковицкий Д. П. Яснополянские записки, кн. 2, с. 471). 1* В. Г. Чертков.

    "Речь". А. Вергежский <А. В. Тыркова>. У Л. Н. Толстого

<...> Приветливо и ласково расцеловался Толстой с моим спутником Ш. (*1*) - Как здоровье, Лев Николаевич? - Отлично, отлично... Пишу Черткову, что я так здоров, что поглупел даже, - шутил он, пропуская нас в столовую. Опять то же чувство простора и удобства, которым полна вся Ясная Поляна. Высокие потолки, окна с двух сторон заливают светом всю комнату. Посредине длинный обеденный стол. Старая мебель красного дерева, несколько мягких, глубоких кресел, кушетка, зеркало. На белых штукатуреных стенах темные портреты предков в потускневших золотых рамах. Ничего лишнего, роскошного, модного. Настоящее дворянское гнездо, свитое не на показ, а для себя. И у хозяина простота, приветливость и тонкая благовоспитанность старого барина. Наш приезд оторвал его от работы. Он не сразу ушел к себе, а присел тут же около стола, пока нам подавали чай, расспрашивал Ш. о семье, об общих знакомых, шутливо вспоминал всякие мелочи и подробности их прежних частых встреч. Мой спутник был когда-то толстовцем, но потом весь отдался земской и политической работе. Разговор скоро перешел на общественную тему. Это было в самые темные времена владычества Плеве (*2*), накануне японской войны. - Да, да, трудно у нас. Темнота и насилие, - сдвинув мохнатые брови, сказал Толстой, - Трудно, а только все-таки за последнее время есть надежда, оживает жизнь, двигается, - заметил мой спутник и стал рассказывать о съездах, о попытках к организациям, о всех струйках, которые тогда уже пробивались наружу. Толстой пытливо посматривал на оживленное лицо собеседника. - Действительно что-то в народе совершается... Штундисты... И от воинской повинности начинают отказываться. Бродит у них дух. А ведь главное - это дух. Не создадите вы лучшей жизни, пока люди лучше не станут. - А могут ли они стать лучше при теперешних политических формах? - спросил я. - Вот, вот, это самое и есть самое вредное, - горячо заговорил Лев Николаевич. - Это погоня за внешностью, она только отвлекает от главного, от внутреннего совершенствования. Политика - это внешнее, а надо думать, непрестанно думать о духе. Перед нами еще столько нерешенных нравственных проблем. Вот, например, дети, - надо их крестить или нет? Или солдатчина... Или вот самое простое житейское дело. Идет крестный ход. Снять мне шапку или нет? Мне показалось, что он шутит. Что это такое, мы говорим о конституции, о бесправии, об общем переустройстве жизни, а тут вдруг снимать шапку или нет! Но лицо Толстого было серьезно и задумчиво. Он стал рассказывать нам, как его сосед крестьянин, отрицая обрядность, вынес из избы все иконы и за это попал в Сибирь, Лев Николаевич много и упорно за него хлопотал, но ничего не мог сделать. Рассказывает он отлично. Ярко, метко, кратко, одним-двумя словами, рисуя лицо, картину, бытовую подробность. Словом, так, как и должен рассказывать автор "Севастопольских рассказов" и "Анны Карениной". - Вот вы находите, что мы напрасно бьемся из-за политики. Если так, зачем же вы хлопотали об этом мужике? Пусть бы шел в каторгу, если форма ничего не значит... Толстой сразу рассердился, сдержанной, не явной досадой очень воспитанного человека. Но все-таки в глубоких маленьких глазах вспыхнул огонек. - Ну да, хлопотал, потому что мне так хотелось. Не для него, а для себя. Мало ли я что для кого сделаю. Если вы у меня сахару попросите, я дам, даже водки дам, хотя и знаю, что это ни к чему, что это не важно. Только душа важна. Мне не хотелось его раздражать, и я замолчал. Потом в течение дня я несколько раз замечал эту нетерпимость Толстого к возражениям, к противоположному мнению. В этом, быть может, сказывалась и страстность все еще неуходившейся могучей бурной натуры, и самоуверенность человека, считающего себя обладателем абсолютной истины. А может быть, и та атмосфера, которой окутан великий писатель. Большинство биографов и наблюдателей говорят о влиянии гр. Софьи Андреевны, которая вносит узкопрактическую, земную ноту в жизнь Толстого. Мне не пришлось ее видеть, ее не было в Ясной Поляне. Вообще из семьи никого не было. Было только несколько человек, очевидно близких знакомых и постоянных посетителей. И вот в их отношении к старому художнику, в их разговорах и рассказах было что-то такое душное, такое лампадное, что мне почему-то вспомнилось детство, когда отец возил нас в монастырь, на поклон к старой игуменье. В ее комнате окна всегда были наглухо заперты; послушницы скользили бесшумно с опущенными глазами, а гости после каждого слова кланялись настоятельнице. Тяжелее всего было то, что мы ясно видели, как эта атмосфера обособляет Толстого, заволакивает даже от его художественной проницательности весь смысл жизни новой России. Позже нам и пришлось, с еще большей горечью, в этом убедиться, когда великий писатель выступил со своими маленькими обличениями всего освободительного движения. Это особенно поражало моего спутника, который несколько лет не видал Толстого и нашел его очень изменившимся. Среди завсегдатаев был молодой и безличный москвич, розовый, богатый и очень увлеченный обращением. Он почтительно рассказывал о Добролюбове (*3*). Талантливый поэт-декадент тогда еще только успел удивить Москву своим обращением в странника-богомольца, своим грубым кафтаном, своим аскетизмом и суровым обличением чужого баловства. Юноша по простодушию рассказывал такие черточки, в которых ясно сказывалась рисовка и театральность бывшего эстета, ставшего проповедником. Но Толстой слушал так внимательно, так сочувственно, что было тяжело и больно. - Да, да. Он и у меня был. Пришел в лаптях. Говор мужицкий. Я с ним два часа разговаривал и не подозревал, кто он такой, думал настоящий странник. А он все мне говорил, как я живу и что моя жизнь идет вразрез с моими мыслями. Так все прямо и говорил. Лев Николаевич рассказывал об этом с какой-то детской почтительностью, совершенно не идущей к его старческому, бородатому лицу, которое знают грамотные люди всего света. - Зачем же ему понадобилось по-мужицки говорить? - с чуть заметной усмешкой спросил мой спутник. Розовый москвич стал усердно, захлебываясь, доказывать, что так и надо. Но Толстой быстрым взглядом окинул нас обоих и сразу переменил разговор. Видно было, что эти острые, в самую глубь человека проникающие глаза, прочли в нас полное отрицание и лаптей, и посоха, и всей этой обличительной комедии. С уверенной простотой отличного собеседника Лев Николаевич переменил тему и заговорил о своей работе. Он писал тогда предисловие к книге какого-то американца, старавшегося разрушить авторитет Шекспира (*4*). Не то с увлечением, не то с досадой Толстой доказывал нам, что Шекспир - это не особенно талантливый компилятор, ловко умевший пользоваться чужими произведениями. У него нет ни стиля, ни уменья создать характер, ни истинного понимания человеческой психологии. Выходило так, точно только по недоразумению люди целые века зачитывались английским драматургом. Мы лениво возражали и были очень рады, когда наконец удалось перевести Толстого на другую тему. Оказалось, что у него задумана еще другая работа (*5*). Не помню - начал ли он ее тогда, или только собирал материалы. Это была повесть из жизни Николая I. Вернее - вся его жизнь. - Помните, как Екатерина Вторая смотрела на маленьких внучат и жалела, что она не наметила сразу Николая в цари? И потом - конец. Севастополь уже отдан. Все валится. Николай Первый умирает. Он уже не может говорить и только сжимает кулак, жестом показывает молодому наследнику, как надо держать Россию. Опять мы увидели перед собой могучего художника, владеющего волшебным даром приковывать и покорять чужое внимание. Не знаю, показалось ли мне, или это действительно было так, но, только когда он говорил, как будто и с увлечением, о Добролюбове, о непротивлении, о Шекспире, было что-то в его речах застывшее, ненужное. Зеленый свет, мерцавший в маленьких глазах, тускнел, уходил куда-то. Резче и несомненнее выступало старчество. Пряталась нестареющая молодость духа. Но когда он, отдельными штрихами, яркими картинами, рассказывал нам то о Николае I, то о Герцене, то о декабристах, - все лицо у него преображалось. Была уже вторая половина дня. За окнами смутно чернели вершины больших и старых деревьев. Лампа с широким абажуром уютно освещала столовую, Лев Николаевич забрался на мягкую удобную кушетку и, очевидно сам увлекаясь и воспоминаниями, и образами, говорил своим тихим, гибким голосом. А мы, счастливые, что слушаем и видим того Толстого, которого всегда любили крепкой, не меняющейся любовью, жадно ловили каждое слово. Особенно жизненно вставали перед нами декабристы. Он и лично, и по семейным преданиям хорошо знал их и, по-видимому, предполагал все это внести в повесть о Николае. Как-то не верилось, что вся эта громада художественных образов останется нерожденной, а какая-то ненужная, нелепая статья о Шекспире уже несколько месяцев поглощает его внимание. С проникновенной простотой рассказывал он нам новые подробности. Картину разжалования, которым руководил человек, сам принадлежавший к Союзу Благоденствия, Лев Николаевич передал с такой силой, что мой спутник не выдержал: - Господи, Лев Николаевич, да бросьте вы Шекспира. Пишите вы скорее Николая. Ведь это опять что-нибудь вроде "Войны и мира" выйдет. За что же нас лишать... И вдруг по лицу старика разлилась лукавая и довольная улыбка. Он почувствовал в этих словах такую искреннюю, такую горячую преданность Толстому-художнику, Толстому - великому писателю земли русской, что даже ему, избалованному похвалами на всех возможных языках, это польстило. - Да, напишу, напишу, - добродушно сказал он, ласково глядя на укоризненное лицо Ш. Быть может, смягченный художественностью собственных рассказов, он к вечеру стал милостиво говорить с нами о политике. На этот раз после непродолжительного спора он признал, что, конечно, против политической свободы он ничего не имеет. - Ну конечно, нельзя же водить взрослого человека в коротком платьице, надо новое сшить. Только это не главное, главное - душа. Об этом мы и не спорили. Нам обоим не хотелось уходить из этой столовой, из этого старого барского дома, который, точно неприступная крепость, - возвышался над остальной Россией. Как ни была черна кругом ночь, как ни велика была вражда против Толстого, но у порога этого дома она оказывалась бессильной. Это было настоящее царство, настоящая победа духа. Этот спокойный, милый, простой старик с острыми глазами и лицом Сократа владел тайной гения, сделавшей его неуязвимым. И как ни двоилось впечатление между Толстым-резонером и Толстым-поэтом, сила его личного обаяния, простого и неотразимого, стирала все углы и сковывала одно общее впечатление, глубокое и невыразимое.

    Комментарии

А. Вергежский. У Л. Н. Толстого. - Речь, 1907, 9 сентября, No 213. А. Вергежский - псевдоним Ариадны Владимировны Борман, урожденной Тырковой (1869-?), писательницы и журналистки. Была у Толстого 7 октября 1903 г. В письме к жене С. А. Толстой Лев Николаевич отметил это посещение: "У нас вчера был Шаховской с либеральной сотрудницей по газете" (т. 84, с. 364). 1* Дмитрий Иванович Шаховской (1861-1940), земский и политический деятель. Знаком с Толстым с 1895 г. 2* Вячеслав Константинович Плеве (1846-1904), министр внутренних дел и шеф жандармов в 1902-1904 гг. 3* Александр Михайлович Добролюбов (1876-1944?), русский поэт. Литературную деятельность начал как символист. Примкнув к сектантам, отказался от воинской повинности, отбывал тюремное заключение. После 1905 г. отказался от литературной деятельности. 4* Эрнст Кросби (1846-1906), американский писатель, с 1894 г. знаком с Толстым. К его статье о Шекспире Толстой писал предисловие, которое разрослось в большую работу "О Шекспире и о драме" (1903-1904). 5* Работая над главами о Николае I для "Хаджи-Мурата" в 1903 г., Толстой увлекся темой "Николай I и декабристы" и одно время думал писать самостоятельное произведение на эту тему.

    1908

    "Раннее утро". Музыка в Ясной Поляне

Известная пианистка Ванда Ландовска во время своего недавнего артистического турне по России была в Ясной Поляне у Л. Н. Толстого. Вернувшись в Берлин, артистка рассказала о своих впечатлениях, вынесенных из этого посещения. Внутренняя, домашняя жизнь великого русского писателя описана всеми бывавшими у него достаточно подробно. Нового, конечно, рассказ ничего не вносит, но в нем интересною представляется характерная, малоизвестная подробность: какую роль играет музыка в домашней, интимной жизни Л. Н. Толстого. Ванда Ландовска, концертируя в прошлом декабре в Москве и встретившись в одном из концертов с графиней Толстой, супругой писателя, получила приглашение приехать на рождественские праздники в Ясную Поляну. - В канун сочельника, - рассказывает пианистка, - мы приехали на станцию Щекино. Сани, присланные за нами, уже ожидали нас. До усадьбы надо было проехать десяток верст. Погода была ужасная, настоящая русская - зимняя: морозная вьюга и снежная метель во всей своей прелести. На одни сани был поставлен мой клавесин, на другие - сели мы. Нас закутали в присланные любезно графом и графиней шубы; но, невзирая на это, мы, благодаря 30-градусному морозу, прибыли в усадьбу достаточно промерзшими. Когда мы тронулись в путь со станции, вьюга закрутила такая, что санями правил не кучер, а лошади, хорошо знавшие дорогу. Проплутав несколько часов, они привезли нас в конце концов к дому великого писателя. Жажда узреть великого человека была так могуча, а обаятельный прием, который нас встретил, был так пленительно очарователен, что впечатления от опасного путешествия быстро рассеялись. За неделю до нашего приезда с графом произошел несчастный случай: он упал с лошади и довольно сильно расшибся. Ушибы, однако, зажили скоро, и в дни нашего пребывания о них не было и помину. Граф чувствовал себя превосходно, предпринимая ежедневно свои обычные прогулки, поездки и занимаясь обширной корреспонденцией. В 12 час. утром мы собирались все к завтраку. Часа полтора я играла, а после того Толстой уходил в кабинет работать. После обеда я принималась снова за игру - часов в 7 вечера и продолжала играть до 11 1/2 часов. Так проходил каждый день. Толстой необычайно музыкален и играет сам зачастую с своею дочерью в четыре руки. Толстой особенно любит музыку классическую: Гайдн и Моцарт - самые его излюбленные музыканты. Из сочинений Бетховена пользуются его симпатиями не все. Из композиторов послебетховенского периода наибольший любимец его - Шопен. Классики Бах, Гендель, Рамо, Скарлатти вызывают в Толстом безграничное восхищение своим вдохновением. - С трудом верится, - говорил Толстой, - что такие драгоценности покоятся в библиотеках и остаются мало знакомыми публике. Музыка этих композиторов уносит меня в другой мир... Я закрываю глаза, и мне кажется, что я живу в давно протекших столетиях, далеко ушедших от меня, хотя я уже перешагнул за восьмой десяток. Толстой очень любит старинные французские танцы. Я каждый день должна была играть их ему. Сердцу Толстого ближе всего народные музыкальные темы. Одно время он занимался собиранием народных мотивов и часть их послал Чайковскому с просьбой обработать в гайденовском и моцартовском духе и стиле, но отнюдь не во вкусе Шумана или Берлиоза (*1*). Мне приходилось играть Толстому по 5 часов, не переставая. И когда я высказывала опасение, что музыка может повлиять на его нервы, Толстой возражал мне, что, напротив, классики действуют успокоительно, далеко не так, как большинство новейших произведений. Когда из игранного мною что-либо не нравилось ему, он деликатно, но вполне откровенно это высказывал мне. Все, что я ни играла, он анализировал с глубочайшим пониманием, как настоящий музыкант. Множество музыкальных замечаний, высказанных Толстым, Ландовска записала как крайне меткие музыкально-критические замечания. В Ясной Поляне, по ее словам, культ музыки стоит очень высоко. Графиня и все ее дети очень музыкальны. Старший сын, Сергей, композиторствует, младшая дочь, Александра, прелестно исполняет русские песни, сама аккомпанируя себе на балалайке, в то время как слушающие хлопают в ладоши, а девица Маклакова (*2*), сестра известного депутата Государственной Думы, приплясывает при этом. Таков рассказ пианистки Ландовска о тех нескольких днях, которые она провела в доме великого человека и про которые она говорит, что они останутся навсегда незабвенными днями в ее жизни.

    Комментарии

Музыка в Ясной Поляне. - Раннее утро, 1908, 29 февраля, No 85. Первоначально интервью с В. Ландовской напечатано в берлинском журнале "Welt-Spiegel". Ванда Ландовска (1877-1959), польская пианистка и клавесинистка, была в Ясной Поляне 23-26 декабря 1907 г. Ландовска приехала со своим клавесином и играла для Толстого Баха, Моцарта, Шопена, а также старинные французские, английские, польские и другие народные песни. "Все и Лев Николаевич в восторге", - отметила в дневнике 24 декабря 1907 г. С. А. Толстая (Дневники, т. 2, с. 276). Д. П. Маковицкий записал 5 января 1908 г. следующее суждение Толстого: "Ванда Ландовска мне была приятна тем, что играла вещи, записанные тогда, когда композиторы еще не находились под суеверием искусства" (Яснополянские записки, кн. 2, с. 598). Н. Н. Гусев отметил слова, с которыми Толстой обратился к В. Ландовской: "Я вас благодарю не только за удовольствие, которое мне доставила ваша музыка, но и за подтверждение моих взглядов на искусство" (Два года с Л. Н. Толстым, с. 69). 1* В декабре 1876 г. Толстой послал П. И. Чайковскому сборник русских народных песен, предлагая обработать их "Моцарто-Гайденовском роде" (т. 62, с. 297). 2* Мария Алексеевна Маклакова (1877-?), подруга Т. Л. Сухотиной, сестра адвоката и думского деятеля В. А. Маклакова.

    "Петербургский листок". К-о. В Ясной Поляне

О жизни и теперешних трудах великого писателя лица, прибывшие из Ясной Поляны, сообщают много интересных подробностей. Полоса небывалых снежных заносов захватила и тихую Ясную Поляну с ее 70 домишками, рассыпанными на отлогом взморье у самых границ казенной засеки. Хатенки, лежащие внизу, занесены почти до самых крыш. Заметены и дороги. Но Лев Николаевич каждый день совершает свои далекие прогулки верхом, кутаясь в большой теплый платок, которым он чрезвычайно оригинально обвязывается. Середину наматывает на живот, а концы захлестывает на плечи, потом на шею и завязывает узлом на затылке. - Так теплее, - смеется он. - Никуда продувать не будет. А главное, живот в охране. - Но это уж усиленная охрана? - пробуют возразить домашние. - Именно усиленная. Погодите, дойдет и до чрезвычайной (*1*). Навещает Л. Н. своих друзей почти ежедневно, делая для этого верст шесть в одну сторону в д. Овсяниковку, где живет старушка, удивительной души женщина, М. А. Шмидт (*2*) и верст восемь в другую сторону, где живет его друг и последователь П. А. Булыгин (*3*). По утрам же Л. Н. усиленно занимается. Современные вопросы его очень волнуют, и всякого приезжающего свежего человека он подробно расспрашивает о течениях мысли и общественной жизни. Иногда пробегает и газету. Его поражает умение некоторых публицистов писать так много и так спешно. Об одном из таких публицистов он скаламбурил: - Он скорее Мельников (*4*). И в воде никогда не нуждается, - всегда через край. Задумал теперь Л. Н. большую работу, где намерен изложить все свои переживания и верования, но так, чтобы и для детей было понятно (*5*). - Это мое завещание. Кажется, больше уже не успею ничего написать. Очень часто зовет к себе деревенских детей и читает им написанное. Потом просит их пересказать, и уже с их пересказа все поправляет. Это его старинный метод, по которому написаны лучшие вещи его. Его знаменитая сказка "Бог правду видит", которую он сам считает самым выдающимся из всех его произведений, написана тоже со слов пересказа его маленьких учеников <...>. О юбилее и предстоящих торжествах Л. Н. знает и с великою скромностью встречает всякую новую весть об этом (*6*). - Ну, зачем? Столько шума! Можно подумать, что я в самом деле заметный человек. Одно только хорошо, - добавил он, - это еще раз сильнее напоминает мне о смерти. Напишите эпитафию и прочитайте обратно, - выйдет юбилей. И наоборот. Когда близкий друг его В. Г. Чертков, приехавший из Англии и поселяющийся теперь около Ясной Поляны, спросил у Льва Николаевича, какой самый приятный был бы для него юбилейный дар от людей, он уклонился от ответа. Но когда затем Чертков напомнил об издании его сочинений и о том, чтобы сделать их доступными для всех, Л. Н. оживился и горячо подхватил: - Ну конечно, это было бы самое лучшее, что можно сделать для меня. Когда ему сказали, что съедутся со всего мира люди и пожелают его приветствовать, он был очень тронут обнаруживающимся здесь единением. - Только об одном просил бы, - заметил он, - чтобы депутации не были многолюдны. Мне хотелось бы с каждым поговорить, каждому сказать несколько слов и близко почувствовать его, а если соберется много, надо будет говорить ко всем сразу, а я этого не умею - застыжусь и перезабуду, что нужно сказать.

    Комментарии

К - о. В Ясной Поляне, - Петербургский листок, 1908, 2 (15) марта, No 60. Автор статьи не установлен. 1* Игра слов: "Охрана", или "Охранное отделение", - местный орган департамента полиции в России. 2* Мария Александровна Шмидт (1844-1911), друг и единомышленница Толстого, жила в имении Т. Л. Сухотиной Овсянникове. 3* Михаил Васильевич Булыгин (1863-1943), бывший гвардейский офицер, владелец хутора Хатунка вблизи Ясной Поляны. Инициалы "П. А." указаны ошибочно. 4* По-видимому, речь идет о Михаиле Осиповиче Меньшикове, публицисте "Нового времени". 5* "Учение Христа, изложенное для детей" (т. 37). 6* В августе 1908 г. предполагалось празднование 80-летия Толстого.

    "Русское слово". В. Курбский <Г. С. Петров>. У Л. Н. Толстого

<...> Последний раз я видел Льва Николаевича 7-8 лет тому назад. Тогда он выглядел ссохшимся. Воображение, приученное многочисленными портретами, рисовало очертания могучего, костистого организма, а действительность давала все значительно уменьшенным. Теперь Лев Николаевич, наоборот, выглядел сравнительно даже пополневшим. Ходит твердою поступью. При случае даже частыми, бойкими шажками. Говорит без тени старческого шамканья или шепелявенья. Только глаза слегка помутнели, утратили былую проницательность и острый блеск. Да и память стала изменять. - Привез вам, Лев Николаевич, целый короб поклонов из Петербурга и Москвы. И перечисляю имена художников, писателей, общественных деятелей, людей, много

Категория: Книги | Добавил: Armush (25.11.2012)
Просмотров: 194 | Рейтинг: 0.0/0
Всего комментариев: 0
Имя *:
Email *:
Код *:
Форма входа