Главная » Книги

Розанов Василий Васильевич - Семейный вопрос в России. Том I, Страница 4

Розанов Василий Васильевич - Семейный вопрос в России. Том I


1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18

бении, посему и прибавлено: "пусть мертвые хоронят мертвецов своих". То есть Я проповедую жизнь (беседа с Самарянкою и слова о воде живой). Но есть более ясный глагол. "И приводили к Нему детей, ученики же не допускали к Нему". Да... ученики, как и теперь, как и сейчас. Что же сделал Он? "И, отстранив учеников, сказал: не мешайте детям приходить ко Мне; разве вы не знаете, что таковых - Царствие Небесное". Вот - глагол. Сказал ли это Он о детях блудниц, о детях жен? Нет - о существе дитяти. Но дети - рождаются; дети не падают из воздуха; не делаются из каучука. Сказать о младенце - значит сказать о рождении, о матери, о родителях. Родительство - Христово. Христос есть альфа и омега. Но столь же бесспорно, что церковь поняла в Нем только омегу. И вся альфа Божества и альфа в мире осталась... вне чувства, ощущения ее. И вот на что Маслова, впереди верениц подобных себе, возопиет на суде:
   - Отче, суди меня и мир; да не истеку я слезами здесь перед Тобою, как истекла бесплодно слезами в мире я и убиенный младенец мой.
   "Гражд.", 1899 г.
  

ГРАНИЦЫ НАШЕЙ ЭРЫ

...Мне душно, мне тяжко дышать.
Гёте. "Лесн. царь"

   Не благословить человека в моменте рождения, т. е. как рождающего и рожденного, - значит и самое бытие его не благословить; ни in sein, ни in werden. Вот главный упор, к которому подходит аскетизм. Главная трудность его - религиозная; и главный грех его - изъятие благости из существа Божия. Я подведу вас к дереву; вы говорите, взглянув на общий очерк его: "Прекрасно". Я спрашиваю о прекрасном его стане, о постановке в почве; вы говорите: "Хорошо". Я указываю на кору, на расположение ветвей: "Целесообразно, нужно". Я продолжаю спрашивать о листьях; "прекрасно же", отвечаете вы. Я перехожу к зеленой чашечке цветка, к лепесткам цветка, и на все получаю ваш утвердительный ответ, вашу хвалу. Наконец, разогнув бледно-розовые лепестки, я обнажаю внутри их, сокровенно закрытые, коричневые бугорки с едва прикрепленною на них желтоватою пыльцою. Вы молчите. "Что же?" - спрашиваю я. Вы смущены. "Благословите", - взываю я. "Нет! нет!" - слышу в ответ. "Да что нет, почему нет!" - "Нет, это не благословенно"...
   Я изумлен; я построяю цветок из пылинки, объясняю, как вырос он, и спрашиваю: "Если пылинка не благословенна, то и весь цветок, все растение, целое дерево не благословенно же: ибо лист его есть преобразованный стебель, чашечка цветка есть собранные и сросшиеся его листья, лепестки суть раскрашенные и прозрачные части чашечки и, наконец, тычинки и пестики - все это есть само растение, все растение, синтезированное в одну точку, в священную частицу". - "Нет, нет! Я не знаю, но я не хочу и не могу благословить! "
   Это метафизика. Тут мы вступаем в начало зла и начало поверхностности. Тот человек, который восхищался видом, корою, листьями и чашечкою цветов растения, очевидно, восхищался всем этим не глубоко. Он смотрел на вещи как декоратор и в вещах Божиих усмотрел декорацию. Он не живой человек; он не мудрец и не пророк; он даже цветок любит, но - до пыльцы и без пыльцы; т. е. он цветок берет и понимает, как издельщина бумажных цветов, которая подражает в природе краскам, но не понимает природы, знает лионский шелк, но не знает полевой травки. Вы видите, до чего аскетизм есть человеческое и брак - Божие. Но рассмотрим дальше, но углубимся глубже.
   "Какой злой мальчик: знаете его любимое занятие? Это - пойти по лесу, отыскать хорошо спрятанное пичужкино гнездо; он сгонит бедную малиновку, подойдет и выберет из гнезда яйца. Пичужка плачет, пичужка летит позади его. Ему нет дела. Он идет, положив яйца в карман. Что с ними делает - неизвестно, но все в деревне его считают самым злым мальчиком. Его не любят и его боятся".
   Вот моральная оценка аскетизма. Никто не оспорит, что мы берем суть вещей, взамен поверхностного их ощущения, и указываем, что главный грех испытуемой нами доктрины есть искажение лица Божия, и именно изъятие из Него благости и глубины.
   Между тем как брак не только есть тайна, но и благость и глубина. Я бесконечно люблю это таинство, между прочим, за совершенное его смирение, незлобливостъ, кротость. Иногда мне представляется, во всемирной истории, что это - ветхий годами победитель, который, сняв с себя все почетные знаки, все регалии, отдал их на игру и украшение, а наконец, и на прославление серым солдатам. Да,
  
   Лысый, с белой бородою
Дедушка сидит.
Чашка с хлебом и водою
Перед ним стоит...
  
   - вот брак в смирении своем. Его фамиамы, его курения, его молитвы разнесены по всем религиям, и он совершенно не взирает, кому отдает свою душевную теплоту, свои сокровища сердечные. Везде, у грека, у еврея, у русского, самая теплая молитва - это матери за болящего ребенка; скорбь, мольба к Провидению - у жены за мужа, у мужа за жену. Грек сложил это так; еврей - иначе; еще третьим способом - русский. Но у всех под их выражением лежит один факт, и вот этот-то факт и есть первое, главное.
   Он порождает умиление - самое простое; порождает слезы - самые горячие; порождает удивленность к непостижимому, которую не разрешит и не успокоит никакая наука. Аскеты переписывают молитвы друг у друга; но каждая мать по-своему молится. Там - традиция; здесь - вечный родник; там - память; здесь - восторг. Все религии пользовались плодами и даже записывали за свой счет это умиление и этот восторг; и опять здесь прекрасная сторона смирения, что ни одна мать и ни один отец не сказал: "Это мне принадлежит". Да, вечный богач, но который ничего не имеет, - вот брак. Сокровища его - розданы; но мы, пользуясь ими, должны же вспомнить своего благодетеля или, по крайней мере, не должны уничижать его.
   Я не хочу быть один. Высказывая свои мысли об аскетизме и браке, я приведу одну страницу из великого мистика, которая очень хорошо иллюстрирует мысль мою о том, что лучшее человеческое умиление течет от рождающих инстинктов человека. Но предварительно одно замечание: аскетизм, я сказал, поверхностен и не благ. Действительно, ступив на его пути, религиозное сознание европейского человечества замечательно быстро утратило начала благости и глубины. Я упомянул о французских коленкоровых цветах, которые одни понимает аскетический ботаник, отвертывающийся от таинственной желтой пыльцы тычинок и пестиков. Но что такое, как в своем роде не эти "коленкоровые цветы", великая политика и тысячелетнее политиканство, удавшееся на Западе, не удавшееся на Востоке? Прежде всего - это религиозная поверхностность, это - далекое от Бога, забвение Бога. Но ведь как тут все связано! Религия вне крови и семени непременно будет вне племени; вот начало интернациональности главных религиозных движений в Европе и даже вообще религиозного состояния Европы. "И возненавидел Каин Авеля...", ополчился Тевтон на Франка, Франк на Тевтона, из-за сомнений Лютера, из-за спора Кальвина и Лойолы. Ультрамонтанство... да оно все в отрицании семени и крови, т. е. земли, всемирной земли! Нет "земли", есть "идеи", и идеи обагрили (кровью) землю. Явилось ex-территориальное "я": есе-мирный "губернатор мира" (папа), всего менее, "отец мира", ибо всего менее он семя мира. Я не понимаю, как не связать этих идей, когда они сами связываются. Идея папства уже прямо содержится в идее вне-семенности, вне-мирности; это (мнимо) духовное я, которое господствует над о-бездушенным универсом. Душа вынута из мира и вложена в папу: вот противоположность идее: "Бог во всем и во всяческом". Как самый широковетвистый дуб имеет под собою маленький беленький корешок, так самые широкие события в истории имеют молекулярную неправильность религиозных построений. Мир - обездушен; он cadaver (труп) в руках Лойолы (воззрение иезуитов на человека; идея покорности). Все течет из одного; все потоки европейской истории имеют корнем в себе отрицание "семени жены", о коем, по Бытию, 4, "спасутся народы". Но мы возвращаемся к иллюстрации, которую хотели рассмотреть.
  

II

   Выведен нигилист, Шатов. Самое имя его кажется произведено от "шататься", "шатун", ибо нигилисты русские весьма подобны русской секте бегунов, которые, считая мир зараженным не-Богом, "бегают", "перебегают" с места на место, ища "Бога". Параллелизм духа есть. В конце концов Шатов истомлен своим духовным "беганьем", ex-территориальностью. Ему хотелось бы "земли", почвы, но вокруг него все те же "шатуны". Вдруг, неожиданно, в темную холодную ночь к нему приезжает, после трехлетних нигилистических странствований, жена и вместе уже не-жена, Marie, такая же, как и он, утлая беглянка в мире. Приезжает, и тотчас почти с нею начинаются роды. Шатов в тревоге; нужен горячий чай иззябшей и испуганной больной, и он забегает к живущему во флигеле на дворе Кириллову, третьему "шатуну". Мы - в мире "шатанья". Земля пошатнулась под людьми, и люди потеряли устойчивость. Но мы будем цитировать:
   "Шатов застал Кириллова, все еще ходившего из угла в угол по комнате, до того рассеянным, что тот даже забыл о приезде его жены, слушал и не понимал.
   - Ах, да, - вспомнил он вдруг, как бы отрываясь с усилием и только на миг от какой-то увлекавшей его идеи, - да... старуха... жена или старуха? Постойте: и жена, и старуха, так? Помню; ходил; старуха придет, только не сейчас *. Еще что? Да... Постойте, бывают с вами, Шатов, минуты вечной гармонии?"
   ______________________
   * Кириллов, на просьбу Шатова посидеть около больной, пока он сам сходит за бабкой, час назад пообещал, что пошлет к ней посидеть старуху - хозяйку квартиры. В. Р-в.
   ______________________
   Маленькое историко-литературное нотабене. Великий и проницательный ум К. Н. Леонтьева смертельно ненавидел "гармонии" Достоевского, предлагая в них старый европейский универсализм, то же, напр., ех-территориальное "братство, равенство" etc. Между тем (чего Достоевский никогда не умел объяснить) его "гармонии" были истинными и действительно вечными гармониями, ибо за всю европейскую историю они впервые разрывали железное кольцо объявшей нашу часть света ех-территориальности и были прозрением, угадкою настоящей и вечной "маленькой земной обители". Это не было ясно Достоевскому; но читатель, присматривающийся ко всему сложному узору его картин, не может не обратить внимания, что странные белые видения (идеальные построения) поднимаются у него всегда возле семени и крови; т. е. это не есть старые европейские, всегда идейные, "гармонии", но гораздо более древние, а для Европы совершенно новые "гармонии, гармонизации земли и неба". В приводимой нами иллюстрации это все яснее станет видно. Станем продолжать цитату:
  
   " - Знаете, Кириллов, - сказал Шатов, - вам нельзя больше не спать по ночам.
   Кириллов очнулся и, странно, заговорил гораздо складнее, чем даже всегда говорил; видно было, что он давно уже все это формулировал и, может быть, записал:
   "Есть секунды, - говорил он, - их всего зараз приходит пять или шесть, и вы вдруг чувствуете присутствие вечной гармонии, совершенно достигнутой. Это не земное; я не про то, что оно небесное, а про то, что человек в земном виде не может перенести. Надо перемениться физически или умереть. Это чувство ясное и неоспоримое. Как будто вдруг ощущаете всю природу и вдруг говорите: "Да, это правда! Бог, когда мир создавал, то в конце каждого дня создания говорил: "Да, это правда, это хорошо"... Это... это не умиление, а только так, радость. Вы не прощаете ничего, потому что прощать уже нечего. Вы не то что любите, - о, тут выше любви! - Всего страшнее, что так ужасно ясно и такая радость. Если более пяти секунд, то душа не выдержит и должна исчезнуть. В эти пять секунд я проживал жизнь и за них отдам всю мою жизнь, потому что стоит. Чтобы выдержать десять секунд, надо перемениться физически. Я думаю, человек должен перестать родить. К чему дети, к чему развитие, коли цель достигнута? В Евангелии сказано, что в воскресении не будут родить, а будут как ангелы Божий. Намек. Ваша жена родит?
- Кириллов, это часто приходит?
- В три дня раз, в неделю раз.
Замечательны эти темпы прохождения белых видений. Как бы земля вращается около оси, и вот подошел земной меридиан, пусть 180R от Ферро, под 180R небесного меридиана, и точка их пересечения дает видение. Что-то в этом роде.
- У вас нет падучей?
-Нет.
- Значит, - будет. Берегитесь, Кириллов, я слышал, что именно так падучая начинается. Мне один эпилептик подробно описывал это предварительное ощущение пред припадком, точь-в-точь, как вы; пять секунд и он назначал и говорил, что больше нельзя вынести. Вспомните Магометов кувшин, не успевший пролиться, пока он облетел на коне своем рай. "Кувшин" - это те же "пять секунд"; слишком напоминает вашу гармонию, а Магомет был эпилептик. Берегитесь, Кириллов, падучая!
- Не успеет, - тихо усмехнулся Кириллов.
Шатов выбежал и вернулся к больной. Ночь проходила. Его посылали, бранили, призывали. Marie дошла до последней степени страха за свою жизнь. Она кричала, что хочет жить "непременно, непременно!" и боится умереть. "Не надо, не надо!" - повторяла она. Если бы не Арина Прохоровна, то было бы очень плохо. Мало-помалу она совершенно овладела пациенткой. Та стала слушаться каждого слова ее, каждого окрика, как ребенок. Арина Прохоровна брала строгостью, а не лаской, зато работала мастерски. Стало рассветать. Арина Прохоровна вдруг выдумала *, что Шатов сейчас выбегал на лестницу и Богу молился, и стала смеяться. Marie тоже засмеялась злобно, язвительно, точно ей легче было от этого смеха. Наконец, Шатова выгнали совсем. Настало сырое, холодное утро. Он дрожал, как лист, боялся думать, но ум его цеплялся мыслью за все представлявшееся, как бывает во сне. Мечты беспрерывно увлекали его и беспрерывно обрывались, как гнилые нитки. Из комнаты раздались наконец уже не стоны, а ужасные, чисто животные, крики, невыносимые, невозможные. Он хотел было заткнуть уши, но не мог и упал на колени, бессознательно повторяя: "Marie, Marie!" И вот наконец раздался крик, новый крик, от которого Шатов вздрогнул и вскочил с колен, крик младенца, слабый, надтреснутый. Он перекрестился и бросился в комнату. В руках у Арины Прохоровны кричало и копошилось крошечными ручками и ножками маленькое, красное, сморщенное существо, беспомощное до ужаса и зависящее как пылинка от первого дуновения ветра, но кричавшее и заявлявшее о себе, как будто тоже имело какое-то самое полное право на жизнь... Marie лежала как без чувств, но через минуту открыла глаза и странно, странно поглядела на Шатова: совсем какой-то новый был этот взгляд, какой именно - он еще понять был не в силах, но никогда прежде он не знал и не помнил у ней такого взгляда.
   ______________________
   * Акушерка при больной. Она - тоже нигилистка, как и вообще вся группа выведенных здесь, в ром. "Бесы", лиц. В. Р-в.
   ______________________
   - Мальчик? Мальчик? - болезненным голосом спросила она Арину Прохоровну.
- Мальчишка! - крикнула та в ответ, увертывая ребенка.
На мгновение, когда она уже увертела его и собиралась положить поперек кровати, между двумя подушками, она передала подержать его Шатову. Marie, как-то исподтишка и как будто боясь Арины Прохоровны, кивнула ему. Тот сейчас понял и поднес показать ей младенца.
- Какой... хорошенький... - слабо прошептала она с улыбкой.
- Фу, как он смотрит! - весело рассмеялась торжествующая Арина Прохоровна, заглянув в лицо Шатову; экое ведь у него лицо!
- Веселитесь, Арина Прохоровна... Это великая радость... - с идиотски-блаженным видом пролепетал Шатов, просиявший после двух слов Marie о ребенке.
- Какая такая у вас там великая радость? - веселилась Арина Прохоровна, суетясь, прибирая и работая как каторжная.
- Тайна появления нового существа, великая тайна и необъяснимая, - Арина Прохоровна, и как жаль, что вы этого не понимаете!
Шатов бормотал бессвязно, глупо и восторженно. Как будто что-то колебалось в его голове и само собою без воли его выливалось из души.
- Было двое и вдруг - третий человек, новый дух, цельный, законченный, как не бывает от рук человеческих; новая мысль и новая любовь, даже страшно... И нет выше на свете!
- Эк напорол! Просто дальнейшее развитие организма, и ничего тут нет, никакой тайны, - искренно и весело хохотала Арина Прохоровна, - этак всякая муха тайна*. Но вот что: лишним людям не надо бы родиться. Сначала перекуйте так все, чтобы они не были лишние, а потом и родите их. А то вот его в приют послезавтра тащить... Впрочем, это так и надо.
   ______________________
   * Вот он, просвет к древним религиям, к Фивам египетским, Вавилону халдейскому, к обрезанию - Авраама. Если рождение и в основе обоюдо-полость - мистико-религиозны, то "Бог всяческая и во всем", и в травке, и в звездочке; в человеке как в мухе. Тогда храм наполнится травами, и звездами, и ликами животно-поклоняемыми. Тут же разрешается и вопрос, есть ли и возможны ли "лишние дети", "незаконнорожденные". Это место следует иметь в виду при излагаемой дальше полемике о незаконнорожденных. В. Р-в.
   ______________________
  
   - Никогда он не пойдет от меня в приют! - установившись в пол, твердо произнес Шатов.
- Усыновляете?
- Он и есть мой сын.
- Конечно, он Шатов, по закону Шатов, и нечего вам выставляться благодетелем-то рода человеческого. Не могут без фраз. Ну, ну, хорошо, только вот что, господа, кончила она наконец прибираться, - мне пора идти. Я еще поутру приду и вечером приду, если надо, а теперь так как все слишком благополучно сошло, то и надо к другим сбегать, давно ожидают. Там у вас, Шатов, старуха где-то сидит; старуха-то старухой, но не оставляйте и вы, муженек; посидите подле, авось пригодитесь; Марья-то Игнатьевна, кажется, вас не прогонит... ну, ну, ведь я смеюсь...

У ворот, куда проводил ее Шатов, она прибавила уж ему одному:

- Насмешили вы меня на всю жизнь; денег с вас не возьму; во сне рассмеюсь. Смешнее, как вы в эту ночь, ничего не видывала.

Она ушла совершенно довольная. По виду Шатова и по разговору ей казалось ясно как день, что этот человек "в отцы собирается и тряпка последней руки". Она нарочно забежала, хотя прямее и ближе было пройти к другой пациентке, чтобы сообщить об этом Виргинскому".
   Читатель да простит нас за длинную цитату. Мы все рассуждали (о браке и его духе), но ведь нужен же и матерьял, к которому конкретно мы могли бы относить свои рассуждения. Мы от себя высказали, что рождение и все около рождения - религиозно; и теперь приводим иллюстрацию, что оно - воскрешает, и даже воскрешает из такой пустынности отрицания, как наш нигилизм. Нигилисты - все юноши, т. е. еще не рождавшие; нигилизм - весь вне семьи и без семьи. И где начинается семья, кончается нигилизм. Территория - найдена; ex-территориальности, вне-мирности - нет. Никто не замечает, что в сущности сухой и холодный европейский либерализм, как и европейский гностицизм ("наука"), суть явления холостого быта, холостой религии, и есть второй конец той линии, но именно той же самой, первый конец которой есть знойно-дышащий аскетизм. Возьмите папство без Бога (откровенное) - и вы получите картину "умной" и "политической" Европы.
  
   "Marie, она велела тебе погодить спать некоторое время, хотя это, я вижу, ужасно трудно, - робко начал Шатов. - Я тут у окна посижу и постерегу тебя, а?

И он уселся у окна сзади дивана, так что ей. никак нельзя было его видеть. Но не прошло и минуты, она подозвала его и брезгливо попросила поправить подушку. Он стал оправлять. Она сердито смотрела в стену.
- Не так, ох, не так... Что за руки. Шатов поправил еще раз.
- Нагнитесь ко мне, - вдруг тихо проговорила она, как можно стараясь не глядеть на него.
Он вздрогнул, но нагнулся.
- Еще... не так... ближе, - и вдруг левая рука ее стремительно обхватила его за шею, и на лбу своем он почувствовал крепкий, влажный ее поцелуй.
- Marie!
Губы ее дрожали, она крепилась, но вдруг приподнялась и, засверкав глазами, проговорила:
- Николай Ставрогин подлец! (NB: имя человека, от которого она родила). И бессильно, как подрезанная, упала лицом в подушку, истерически зарыдав и крепко сжимая в своей руке руку Шатова.

С этой минуты она уже не отпускала его более от себя, она потребовала, чтобы он сел у ее изголовья. Говорить она могла мало, но все смотрела на него и улыбалась ему как блаженная. Она вдруг точно обратилась в какую-то дурочку. Все как будто переродилось. Шатов то плакал, как маленький мальчик, то говорил Бог знает что, дико, чадно, вдохновенно; целовал у ней руки; она слушала с упоением, может быть и не понимая, но ласково перебирала ослабевшею рукой его волосы, приглаживала их, любовалась ими. Он говорил ей о Кириллове, о том, как теперь они начнут жить "вновь и навсегда", о существовании Бога, о том, что все хороши (NB: идея, мелькающая у Кириллова)... В восторге опять вынули ребеночка посмотреть.

- Marie! - вскричал он, держа на руках ребенка, - кончено с старым бредом, с позором и мертвечиной"... ("Бесы", изд. 82 г., стр. 528-531).
  

III

   Мы кончили прекрасный отрывок из "Бесов" Достоевского восклицанием вчерашнего нигилиста и сегодня уже верующего: "кончено с старым бредом, с позором и мертвечиной! ". И привели всю сцену, все его слова и чувства, закончившиеся этим восклицанием. До чего все это всемирно, и как мало исключителен случай, рисуемый Д-ким, это я припоминаю из инстинктивного движения в своей жизни: в 93-м году, постоянный до тех пор провинциал, я переехал в Петербург. Ранняя весна. Николаевский вокзал. Мы, русские, все мечтатели, и вот я ехал в Петербург с мучительною мечтой, что тут - чиновники и нигилисты, с которыми "я буду бороться", и мне хотелось чем-нибудь сейчас же выразить свое неуважение к ним; прямо - неуважение к столице Российской Империи. Мечтая, мы бываем как мальчики; и вот я взял пятимесячную дочку на руки и понес, а затем и стал носить по зале I класса, перед носом "кушающей" публики; и твердо помню свой внутренний и радостный и негодующий голос: "Я вас научу"... чему, я и не формулировал: но борьба с нигилизмом мне представлялась через ребенка и на почве отцовства. Читатель посмеется анекдоту, но он верен, а для меня он - доказательство.
   Итак, вот всемирная территориальность, на которую... никогда, никогда, не зачеркнув как "позор и мертвечину" все прошлое свое, не опустится римский первосвященник. Тут-мать матерей, т.е. в пункте, около которого копошилась Виргинская; а он - без матерен, не плоден, и это есть не случайность и временное, но самый центр в нем, от которого он не может отречься, не перейдя из "я" в "не-я", даже "анти-я". Две религии. Будем испытывать. Рим (католический) покорил королей; цивилизовал мир. Перед нами папа и сонм его кардиналов, епископов. Друга Рафаэля и Микель-Анджело, зиждителя славного Собора св. Петра, наполнившего музеи Ватикана сокровищами искусства, предметами красоты, прелести и любования, конечно, нельзя назвать человеком, который пил бы одно горькое и всегда отказывался, принципиально и абсолютно, от сладкого. "Вишу на кресте"... нет, этого не скажет о себе папа. Лев XIII, в латинском стихотворении, описал скромное и милое занятие домашнею фотографиею, которым в часы отдыха, и во всяком случае не службы, он забавляется. Забава, отдых, удовольствие не исключены папством и обетом монашества. Он называется "pontifex", и имя "первосвященника" к нему действительно идет. Идеей восстановить теократию под владычеством первосвященников полно папства, и ссылки на Илия, Самуила - не редки в устах римского владыки. Известно, что первосвященник Илий имел двух сынов и Самуил имел мать, о которой я читаю, - в сонме епископов и перед лицом папы, - следующую трогающую меня страницу из "Первой книги Царств", гл. 2:
   "И молилась Анна и говорила: "возрадовалось сердце мое в Господе; вознесся рог мой в Боге моем; широко разверзлись уста мои на врагов моих; ибо я радуюсь о спасении Твоем. Нет столь святого, как Господь; ибо нет другого, кроме Тебя; и нет твердыни, как Бог наш. Не умножайте речей надменных; дерзкие слова да не исходят из уст ваших; ибо Господь есть Бог видения, и дела у Него взвешены. Лук сильных преломляется, а немощные препоясываются силою. Сытые работают из хлеба, а голодные отдыхают; даже бесплодные рождают семь раз, а многочадная изнемогает".
   Прочитав эту страницу и закрыв книгу, я обращаюся к первосвященнику Нового Завета и говорю ему: "Все радости мира вкусил ты. Но не вкусил одной и чистейшей - радости семьянина. Войди же в мир, тобою управляемый, через эту особенную и особенно крепкую и глубокую радость. Вот дева, пра-пра-правнучка Евы, как ты сам пра-пра-правнук Адама. Исполни заповедь размножения, данную еще в раю, до грехопадения: Закон Божий, данный всей твари и составляющий в собственной твоей церкви одно из семи священных таинств. Сегодня, вместо обычной прогулки по ложам Рафаэля, записанным библейскими сюжетами, войди сам как бы сюжетом в эту же Библию - зачни младенца, помолясь Богу, как молилась эта же Анна, Самуилова мать":
   - Этого я не могу!
   - Да отчего?
   - Не могу изъяснить. Я победил мир; но - этого я не победил.
   - Но ведь ты первосвященник?..
   - Нового Завета.
   - Стоящего на основании Ветхого; и что до греха было заповедано в Ветхом, конечно, не есть грех и в Новом. Да и наконец... семья, брак, супружество, дети - все так хорошо, что уж, конечно, лучше и безгрешнее домашней фотографии; и ты благословляешь все это, супружество и детей, и вот я начинаю подозревать... искренно ли?
   - Искренно.
   - Тогда стань семьянином. Что благословенно, и притом от тебя самого, тем и благословись сам. А то выходит чаша, из которой ты даешь пить, но удерживаешься выпить. Более, чем подозрительно, и я перестаю тебе верить. Я думаю - в чаше дурное содержание, которое ты знаешь, но об этом скрываешь от мира.
   - Нет, не дурное.
   - Тогда выпей?
   - Не могу! Не могу! Тут - семя, тут - кровь, а я - бес-кровен и вне-семенен, я отрицаюсь крови и семени. Satan! Satan!
   - Но ведь все - из крови, все - от семени; и, отвергнув их, ты отрицаешь все и Все. Две выходят религии: зернистая - у меня и каменная - твоя.
   - Нет, Бог один, - как сказал даже язычник Аристотель в 12-й книге своей "Метафизики": [текст на греческом языке] т. е. "не добро быти многобожию. Един-Бог"...
   - Тогда пусть папа зачнет младенца. Иначе я подозреваю, что он враждебен существу младенца, и это гораздо страшнее, чем если бы он был враждебен только эмпирически существующим детям. Мне приходит на ум Красный Дракон Апокалипсиса, стоящий перед рождающею женою (гл. XII), как и Древний Змий, который некогда погубил человеков, но "семя жены", - заметьте, не семя Девы, от которой родился наш Христос, - "сотрет ему главу". Во мне зарождаются самые черные и тягостные подозрения.
  
   В начале был Хаос, потом - Земля широкогрудая...
Для всех навсегда непоколебимое седалище.
И Тартар явился мрачный в тайниках обширной земли.
Также Эрос, прекраснейший из бессмертных богов.
Разрешающий печали всех богов и всех людей,
Одолевающий в груди разум и благоразумный совет.

(Гезиод, "Теогония", стихи 116-122).
  
   Вы видите, я посмеиваюсь и начинаю цитировать древних. Я буду цитировать древних так долго, если хотите - целую тысячу лет, - пока папа, в составе других символов своего разума и могущества, не обвешается как добрый отец детскими игрушками.
   - Нет, он этого не может, это - перелом истории.
   - И я предвижу, что перелом, и давно подыскиваю еще папу... Почему им не стать Кириллову с его "всемирной гармонией"? Послушайте еще его диалог, ведь это в своем роде молитвы, и, если вы чутки к подробностям, вы заметите, что они мелькают все около какого-то "еще солнца", "еще Бога", думаю, того солнца и того Бога, один луч коего проиграл в комнате Marie и Шатова и вдруг согрел их не земною не феноменальною "заповедною" любовью, а ноуменальною "рожденною" любовью. Да, есть сказанная любовь и есть рожденная любовь, и вот между ними-то и начинается коллизия. Оставим папу с его "не могу" и вернемся к Кириллову, который "все может".
   " - Чей это давеча ребенок?
   - Старухина свекровь приехала, нет... сноха... все равно. Три дня. Лежит больная, с ребенком; по ночам кричит, очень, живот. Мать спит, а старуха приносит. Девочка.
   - Вы любите детей?
   - Люблю.
   - Стало быть, и жизнь любите?
   - Да, люблю и жизнь, а что?
   - Я о вашем решении умереть...
   - Что же? Почему вместе? Жизнь особо, а то - особо. Жизнь есть, а смерти нет совсем.
   - Вы стали веровать в будущую вечную жизнь?
   - Нет, не в будущую вечную, а в здешнюю вечную. Есть минуты, вы доходите до минуты, и время вдруг останавливается и будет вечно.
   - Вы надеетесь дойти до такой минуты?
   - Да.
   - Это вряд ли в наше время возможно... в Акопалипсисе ангел клянется, что времени больше не будет.
   - Знаю. Это очень там верно; отчетливо и точно. Когда весь человек счастья достигнет, то времени больше не будет, потому что не надо. Очень верная мысль.
   - Куда ж его спрячут?
   - Никуда не спрячут. Время не предмет, а идея. Погаснет в уме.
   - Старые философские места, одни и те же с начала веков, - с каким-то брезгливым сожалением пробормотал Ставрогин.
   - Одни и те же? Одни и те же с начала веков и никаких других никогда! -подхватил Кириллов с сверкающим взглядом, как будто в этой идее заключалась чуть не победа.
   - Вы кажется очень счастливы?
   - Да.
   - Но вы еще не так давно огорчались, сердились, порицали?
   - Гм... Я теперь не порицаю. Я еще тогда не знал, что счастлив. Видали вы лист, с дерева лист?
   - Видал.
   - Я видел недавно желтый, немного зеленого, с краев подгнил. Ветром носило. Когда было десять лет, я зимой закрывал глаза нарочно и представлял лист зеленый, яркий, с жилками, и солнце блестит. Я открывал глаза и не верил, потому что очень хорошо, и опять закрывал...
   - Это что же лист, аллегория?
   - Н-нет, зачем?.. Я не аллегорию, я просто лист, один лист. Лист хорош. Все хорошо.
   - Все?
   - Все. Человек несчастлив потому, что не знает, что он счастлив; только потому. Это все, все! Кто узнает, тот сейчас станет счастлив, сию минуту. Эта свекровь умрет, а девочка останется. Все хорошо. Я вдруг открыл... Всем тем хорошо, кто знает, что все хорошо. Но пока они не знают, что им хорошо, то им будет не хорошо. Вот вся мысль, вся, больше нет никакой!
   - Когда же вы узнали, что вы так счастливы?
   - На прошлой неделе во вторник... нет - в среду, потому что уже была среда. Ночью.
   - По какому же поводу?
   - Не помню, так; ходил по комнате... все равно. Я часы остановил; было тридцать семь минут третьего.
   - В эмблему того, что время должно остановиться?
   Кириллов промолчал. "Они не хороши, - начал он вдруг, - потому что не знают, что они хороши. Надо им узнать, что они хороши, и все тотчас же станут хороши, все до единого".
   - Вот вы узнали же, стало быть, - вы хороши?
   - Я хорош.
   - С этим я, впрочем, согласен, - нахмурился его собеседник.
   - Кто научит, что все хороши, тот мир закончит".
   Оговоримся, опомнится: папа не закончил мир, и уже теперь видно, что он его и не кончит и что сам он - лишь промежуточная идея, ибо именно... встретился пункт, которого он, аскет и монах, ни понять, ни объять, ни чистосердечно благословить не может. - Взаимно отталкиваются: "Не могу! не могу!"
   - Но ведь крест все победил? Возьмите кусочек крестного дерева, наденьте на себя останки святых мощей и совершите акт, который сами же благословляете: зажжения новой жизни.
   - Не могу! Не могу!
   - Если не можете этого и есть Кто-то, Кто все может и до всего коснется и объял этот "святой хаос", - то Он и привлечет к себе не только всех, но и "всяческая во всем"...
   Теперь, высказав свою мысль, будем далее цитировать:
  
   " - Кто учил, Того распяли, - ответил задумчиво Кириллову собеседник.
- Он придет, и имя Ему - Человекобог.
- Богочеловек?
- Человекобог, в этом разница.
- Уж не вы ли и лампадку зажигаете?
- Да, это я зажег.
................................................................................
- Сами-то вы молитесь?
- Я всему молюсь. Видите, паук ползет по стене, я смотрю и благодарен ему за то, что ползет. Глаза его горели" ("Бесы", ibid., стр. 215 и след.).
  
   "Паук" здесь - это то же, что "во всякой мухе - тайна" в диалоге, который выше привели мы. Как здесь, так и там начинается еще религия. Конечно, чрезвычайно грустно, что она возможна, но ведь потому и является мысль ее, тембр ее, звуки ее, что "папа" оказывается всего только вчерашним нигилистом, который по данному рассматриваемому пункту, т. е. относительно целой альфы мира, странным образом замешивается в толпу петербургских нигилистов и вторит им.
  
   - Я теперь к Виргинской, к бабке, тороплюсь, - несколькими часами раньше извещает Шатов Кириллова. Виргинская - это "стриженая акушерка".

- Мерзавка, - восклицает Кириллов, бывший тоже когда-то среди нигилистов, но теперь ушедший от них в существенно новые гармонии.

- О, да, Кириллов, да, но она лучше всех! О, да, все это будет без благоговения, без радости, брезгливо, с бранью, с богохульством - при такой великой тайне появления нового существа!.. О, она уж теперь проклинает его" (ibid., стр. 520).
  

IV

   Там, где есть новое умиление, и притом не только разнородное со вчерашним, но и такое, от коего вчерашнее умиление "брезгливо и богохульно отворачивается", - очевидно, есть росток и нового Бого-отношения, Бого-связуемости, Бого-взывания. Ибо где молитва, там - вера, и если она не на "север, север, север", как была всегда, то будет на "юг, юг и юг", где никогда не была. Теизм - раскалывается.
   Прежний теизм падал лучом с неба на землю и обливал ее. Это одно отношение, и оно на первый взгляд кажется высочайшим. Земля пустынна; земля голодна; земля холодна. И земле - холодно! голодно! ее не согревают эти какие-то только ласкающие лунные лучи. Мы идем по голодной и холодной земле и, прислушиваясь к ее разговорам, ее собственным, из нее рожденным, - улавливаем между ними, большею частью суетными, один, который, может быть, в слишком длинных цитатах привели. Теплота. Свет. Правда. Религия. Нет великолепия, истинная простота, даже и не оглядывающаяся на себя.
   Следя, мы видим, что наша показавшаяся темною земля из каждой хижинки, при каждом новом "я", рождающемся в мир, испускает один маленький такой лучик; и вся земля сияет коротким, не длинным, не досягающим вовсе неба, но своим собственным зато сиянием. Земля, насколько она рождает, - плывет в тверди небесной сияющим телом, и именно религиозно сияющим. Главное - это собственное, и опять это - греет. Тепленькая земля, хотя летит в тверди ужасающего холода. И вот - восклицание Кириллова, пожалуй получающееся до конкретного совпадения:
  
   "- Бого-человек?
- Человеко-Бог. В этом - разница.
- Уж не вы ли и лампадки зажигаете?
- Это - я зажег".
  
   Теперь вопрос остается почти только в том, как нам устроить свои лампадки. В матушке-земле вырывать ямки, обделывать камешком, вливать елей, вставлять фитиль: пусть горят всю ночь. Ничего воздушного, главное - чтоб ничего воздушного. "Воздушное" принес папа и сам повис с ним в воздухе. "Хоть бы землицы под ноги, мучусь!" Но уже "землицы" не нашлось для отвергшего землю.
   А впрочем... впрочем; так как самая суть нового теизма лежит в поклонении "даже и пауку, ползущему по стене", то, само собою, в благостном круге новых лобзаний содержится и папа, как крошечный эпицикл в огромном цикле. И ему - земли! И даже и лобзание его руке, его даже туфле, но уже с новым чувством, дабы просто не огорчить великого, тысячелетнего дедушку. "Тебе это радостно - и мы это делаем, дабы и ты слился с нашею радостью"; и даже, пожалуй, без всякого "дабы", "чтобы". "Так - просто радость. Это - не любовь, это - выше любви".
  
   На воздушном океане
Без руля и без ветрил
Тихо плавают в тумане
Хоры дивные светил.
  
   Вот "Отчая песенка"; и много возможно таких. Новая музыка. Новое чувство. "И отрет Бог всякую слезу" их; и даст "пальмовые вайи в руки" им, и "облечет их в белые одежды". Белое поклонение взамен темного поклонения, о нем говорит Апокалипсис... Но мы указываем пункт и логику, где в самом деле поклонения расходятся.
   Путеводною нашею "звездочкою" будет та, которая остановилась и над Вифлеемом. "Путь" наш - не философия и не наука, а ребенок. Новая "книга изучений" просто есть чтение дитяти, т. е. непрестанное общение с ним, погружение в его стихию. Он и станет нашим символом, он и - бабушка. На Западе, в один печальный год, носили какую-то "богиню Разума" и лишь с оговорками признали "Etre Supreme" (Верховное Существо (фр.)). Более чем возможно, что на Востоке некогда понесут едва-едва помнящую себя 90-летнюю прабабушку (то-то порадуется старуха, что ее "так почитают"), с чулком и вязальными спицами в руках (без этого какая же бабушка?!), и около нее - ее правнука с игрушечным конем.
  
   " - Вы верите в будущую вечную жизнь?
- Не в будущую, а в здешнюю вечную жизнь!"
И лампадочки, лампадочки...
   "Гражд.", 1899.
  

УПАДОК СЕМЬИ

Roma periit latifundiis...
(Рим погубили латифундии (лат.)).

I

   "Географический атлас России, со многими картограммами, Поддубного. Цена 1 руб.", - прочел я лет восемь назад объявление и, выписав себе экземпляр, немедленно назначил его к выписке всеми учениками IV и VIII классов гимназии, где проходится специально география России. Не имел права "обременять учеников новым учебным пособием", но на этот раз обременил.
   Очень хорош был атлас, очень умен. И весь "ум" его лежал в необыкновенно умно составленных картограммах. Я рассматривал их с поучением, но и наконец, с восхищением. "Если бы досуг и перерисовать их все самому - собственно познакомился бы с Россиею". "Ученики, которые год проработали бы над этим атласом, выходили бы из гимназии положительно с представлением как о материальных средствах России ("богатства" ее), так и о труде в России, о рабочих ее успехах. И притом сравнительно со всеми странами Европы". К сожалению, досуга ни у учителя, ни у учеников не было. Один урок в неделю, т. е. сорок часов в учебном году; томик учебника, в 240 страниц, который надо в эти 40 часов усвоить почти из строки в строку; экзамены, программа, билеты... "Некогда! некогда!" И прекрасный атлас, как все прекрасное, был... засорен заботами ежедневными, которых нельзя обойти. Но я помню с благодарностью это милое руководство, и вспомнил "ум" его теперь, когда мне захотелось писать о семье.
   Что такое картограмма? Это - графическая схема фактов: желтенький, красенький, голубой квадратик и, наконец, целый паркет подобных квадратиков выражают какой-нибудь основный факт в бесчисленных его модификациях, вариантах, приложениях, сравнениях. Все качества факта переложены, через умную сообразительность, в количества, и вы получаете наглядное руководство к тому, чтобы судить о нем и наконец рассудить, т. е. не только схватить действительность глазом, но и догадаться, куда и к чему она тянет, чего ей недостает, в чем ей можно пособить. Можно сфотографировать лицо en face, в 3/4, в профиль. Но можно в один и тот же час снять с лица человека 90 карточек, под разными углами наклонения, поворота, выражения. Сумма их дает совершенно точное представление о действительной форме лица. Роль таких "90 карточек" и выполняет картограмма или ряд картограмм. "Лицо" страны становится ясно после некоторого труда, изучимо, запоминаемо.
   Принцип картограммы применим ко всему, что есть факт, что есть материя или событие. Министр финансов, министр земледелия, распоряжаясь ресурсами страны и изыскивая меры к их возрастанию, непременно будет орудовать, имея под рукою свои картограммы, в его целях начертанные. Без них он - как моряк без компаса вдали от берегов. Он ничего не видит. "Вода... вода..." "Вода и небо". Для министра торговли и мануфактур это было бы: "торгуют, торгуют"; "кажется, - хорошо торгуют". Но дальше этой краткой мудрости его сведения не шли бы, и он ничего бы не мог предпринять или предпринял бы наобум.
  

II

   Вполне удивительно, что при очевидном для всех упадке семьи в Европе ("Из 10 встречающихся мне на улице - один малорослый", - заметил один турист в начале нынешнего века) к всесторонним ее "измерениям" до сих пор не был приложен принцип картограммы. Может быть, она все еще растет? Может быть, она уже давно карлик? Может быть, это - калека? Может быть, больной? Определенного никто и ничего не знает. Описывают ее романисты, но кто же верит "романам"?
  
   Мы имеем только снимок ее en face:
Бракосочетаний в году было столько-то.
Родившихся - столько-то.
Умерших - столько-то.
  
   Но уже природа каждого лица "en face" так устроена, что его снимок всегда будет выражать некоторую норму и даже красивость. Так что когда обычный официальный отчет выразится в цифрах:
   Бракосочетаний.............36
   Родившихся................40
   Умерших...................38
   - и это о целой стране, то мудрый министр будущего века успокоит государя или население словами: "Родившиеся превы

Другие авторы
  • Шатобриан Франсуа Рене
  • Логинов Ив.
  • Буланже Павел Александрович
  • Быков Петр Васильевич
  • Свободин Михаил Павлович
  • Астальцева Елизавета Николаевна
  • Стечкин Николай Яковлевич
  • Лукин Владимир Игнатьевич
  • Батюшков Константин Николаевич
  • Низовой Павел Георгиевич
  • Другие произведения
  • Шекспир Вильям - Полонский Л. Отелло
  • Зотов Рафаил Михайлович - Таинственный монах
  • Гиппиус Зинаида Николаевна - В парижском углу не скучно
  • Кузмин Михаил Алексеевич - Заметки о русской беллетристике
  • Куприн Александр Иванович - P. Киплинг. Смелые мореплаватели
  • Стерн Лоренс - Сентиментальное путешествие по Франции и Италии
  • Тихомиров Павел Васильевич - Библиография. Новые книги по истории философии
  • Петрищев Афанасий Борисович - Из истории кабаков в России
  • Лондон Джек - Мечта Дебса
  • Закржевский Александр Карлович - Закржевский А. К.: биографическая справка
  • Категория: Книги | Добавил: Armush (25.11.2012)
    Просмотров: 243 | Рейтинг: 0.0/0
    Всего комментариев: 0
    Имя *:
    Email *:
    Код *:
    Форма входа