Главная » Книги

Розанов Василий Васильевич - Семейный вопрос в России. Том I, Страница 13

Розанов Василий Васильевич - Семейный вопрос в России. Том I


1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18

iv align="justify">   ______________________
   * Да ведь как, "увлекаясь" этим, совершили свой долг даже дочери Лота, сказав: "Нам уж не от кого понести детей по закону, всей земли", так совершенно подобным же образом и в других теперешних случаях неразрешенности брака поступают "незаконные сожители". Т. е. они служат идее брака. В. Р-в.
   ** Врачи и остаются врачами, адвокаты - адвокатами, при чем же тут "незаконные сожития". Очевидно, они именно - реакция от адвокатуры и медицины к старому материнству. В. Р-в.
   *** Да ведь вы же против "природы" и, в сущности, против "религии, истории и здравого смысла", борясь с недозволенными вами связями и объявляя от них детей "лишенными прав состояния". В. Р-в.
   **** Какое вранье. В. Р-в.
   ______________________
   Душой своей женщина оторвалась от мысли о семье - вот в чем* вся суть дела. И в этом виноваты мы, мужчины, забывшие, сколь многим мы обязаны нашим матерям, сестрам и женам, в тиши семьи закладывавшим в нас лучшие чувства и своей теплой лаской поддерживавшим в нас бодрость духа и энергию жизни; это мы, мужчины, внушили женщине, что не в детской, кабинете, столовой и спальне, словом, - не дома мы ее чтим и любим, а** только в общественных собраниях. И женщина не захотела пользоваться той безмерной над государством и обществом властью, которую она имела чрез мужа и детей***, она захотела играть в обществе непосредственную роль и иметь над ними непосредственную власть. Женщина начала отметать от себя те качества и добродетели, которые давали ей власть и силу чрез мужа и детей, и приобретать те свойства, которые дают непосредственное влияние на общество и государство, т. е. чисто мужские качества. Этого, как известно, ей не удалось, потому что на этом пути лежат не устранимые ничем препятствия естественного различия между свойством женщины и мужчины; и свойства женщины - ее душа и тело - таковы, что они не позволяют ей заменить мужчину в общественной и государственной деятельности, равно как и мужчина не может заменить женщину в той огромной сфере деятельности, которая по естеству вещей принадлежит женщине.
   ______________________
   * "Наше дело", - сказал бы автор при беспристрастии. В. Р-в.
   ** В монастыре, - но автор не хочет быть правдивым. В. Р-в.
   *** Да что же такое "незаконные сожития", как не порыв к семье более, чем сколько вы хотите дать"?! В. Р-в.
   ______________________
   Замечательно, что в то время, как публицисты всемерно внушали мысль о необходимости для женщин общественной деятельности, - художественная литература в лице сколько-нибудь видных своих представителей отнеслась к этому якобы эмансипационному движению не только с равнодушием, но и с грозной враждебностию. Не будем говорить о таких писателях, как Пушкин, - этот создатель двух чисто русских типов женщины, Маши Мироновой и Татьяны Лариной, - возьмите Писемского, Островского, Толстого, Достоевского, даже Тургенева, так гонявшегося за популярностью, - вы не только не найдете у них ни одной строки в защиту "эмансипации" женщины, но у Достоевского (в "Бесах"), Писемского (во "Взбаламученном море") и у Тургенева (в "Отцах и детях") вы встретите только карикатуры на эмансипированных женщин, а во всех положительных женских типах вы найдете все ту же Машу Миронову - счастливую и радостную - и Татьяну Ларину - несчастную, но верную своему долгу и не помышляющую не только об адюльтере, но и о разводе. Художники учуяли великую ложь во всем этом эмансипационном движении; сердцем и непосредственным созерцанием они поняли, что русская женщина в этом угаре шаблонного либерализма потеряет все и не приобретет ничего.
   Так оно и случилось.
   Обессилив себя утратою чисто женственных черт и сделавшись смешной приобретением некоторых мужских качеств, новая женщина вступает в семью как равнокачественный ее член. Она не жена в церковно-христианском смысле, повинующаяся своему мужу, но вместе с тем имеющая над ним такую власть, что он "оставит отца своего и матерь свою и прилепится к жене", - она договаривающаяся сторона; она не будет жить с мужем всю жизнь, непрерывно стремясь к его нравственному усовершенствованию, - она, напротив, тотчас готова его бросить, как только он упадет. Она друг и товарищ ему не во всех случаях жизни, а лишь только тогда, когда он соответствует ее "гражданскому" идеалу; и если он не соответствует этому, то она не считает себя обязанной переносить иго жизни (как это делала прежняя женщина и как это согласно с духом христианского брака), - напротив, она считает себя не только вправе, но и обязанной уйти к другому мужчине, хотя бы любовнику, который, кстати, всегда тут и подвертывается с самоновейшими гражданскими идеалами. Прежняя женщина считала себя обязанной до смерти бороться с загоревшейся в ней страстью к постороннему мужчине, нынешняя женщина, "договорившаяся" жить с мужем лишь до тех пор, пока она любит, тотчас же бросит его, как только забрезжит в ней лишь призрак чувства к другому.
   Брак - не договор; брак - таинство, в котором столько же любви, сколько и долга, очень часто сурового, который должно нести с христианским смирением. Эмансипировав женщину от семейного идеала и заставив ее потерять над нами обаяние женственности, мы вместе с тем искоренили в своей жизни христианское понятие о браке как о таинстве и долге и подменили его понятием о договоре, к нарушению которого, как и всякого договора, разумеется, в поводах недостатка нет и не будет. Вот от этого-то теперь так много внебрачных сожительств*, а вместе с тем и незаконных детей. Ясно, потому, чтобы ослабить это явление, надо уничтожить его основную причину, т. е. возвратить русскую женщину семейному очагу**, изменить наш, мужской, и ее собственный идеал женщины.
   ______________________
   * Внебрачные сожительства суть вновь образовавшиеся семьи, когда старая во всем своем содержании умерла. Кто же видал целую и цветущую семью, в которой жена вдруг бы сказала: "Нет, не хочу! выхожу за другого!!" Автор плетет старую сказку о никогда не виданном "белом бычке". В. Р-в.
   ** Всякая незаконная семья имеет очаг свой, и автор хочет "разрушить незаконную семью", чтобы ее членов, особенно жену и детей, разогнать на улицу. В. Р-в.
   ______________________
   Теперь два слова о разводе. Понятно, что, когда христианские начала, т. е. взгляд на брак как на таинство и долг, а не как на договор плотского общения, восторжествуют в семье, тогда и вопрос о разводе потеряет свою остроту. Г. Розанов полагает необходимым в этих случаях свободу в интересах будто бы самой семьи. Может быть, в интересах тех именно семей, т. е. внебрачных или фактически расторгшихся, такая свобода и была бы полезна и во всяком случае приятна. Но для государственного института семьи большая свобода, чем допускаемая теперь церковью (а не консисторией), не только не нужна, но даже и вредна.
   Из трех поводов к разводу по уставу православной церкви наибольшее значение имеет, конечно, адюльтер. Мы хорошо знаем, как много таких явлений и как мало в то же время разводов. Почему? Прежде и больше всего по нежеланию одной из сторон - чаще всего женщины - пользоваться своим правом, и нежелание это почти всегда основывается на весьма веских материальных и нравственных соображениях. Одни жены не желают лишаться содержания на себя и детей, другие терпеливо ждут возвращения неверных мужей; чаще же всего оба мотива соединяются вместе*. Может ли муж или жена, заведя другую семью, требовать себе развода, когда другой супруг, соблюдающий верность (что особенно часто встречается среди покинутых жен), не желает развода? Едва ли кто решится требовать - по крайней мере во имя интересов семьи - ее расторжения в этих случаях. Остается, стало быть, лишь тот случай, когда один из супругов нарушил верность, а другой желает освобождения от брачных уз. Это и теперь совершенно достаточный повод для развода. Правда, достижение сопряжено с формальностями и обрядностями, сокращения или полного устранения которых следует желать, но упростить всю процедуру развода чуть не до разбирательства у мирового судьи значило бы, по нашему мнению, окончательно расшатать и без того расшатанный строй нашей семьи. Церковь, признавая всю правомерность развода в подобных случаях, желает одного - чтобы он был совершен с полною осмотрительностию и после того, как пыл первого раздражения оскорбленного супруга пройдет, когда сердце его окажется совершенно недоступным чувству прощения. Какая жена, которой изменит муж, тотчас же не пожелает развода, как она горячо ни любила бы мужа? Какой муж, которому изменила жена, тотчас же не пожелает развода, как бы пламенно он ни любил свою жену? И, однако, как много прощенных жен своими мужьями и в особенности мужей своими** женами! Что было бы, если бы закон не давал возможности одуматься, пройти первому и острому чувству обиды, если бы он не давал возможности одному раскаяться, а другому простить? И, с другой стороны, это важно - как ни расстроилась теперь русская семья, все-таки не потерян еще самый идеал семьи; все уклоняющиеся от него чувствуют, что они совершают грех, что они нарушают закон, который состоит в том, чтобы одна женщина знала одного мужчину, и наоборот. Если же будет усвоен тот взгляд на свободу развода, защитником которого является г. Розанов, то решительно потеряется всякий стыд, всякое понятие о законе и долге супружества.
   ______________________
   * Вот то-то. Сами не ищут даже развода в муке унижения или грубости. Следовательно, и при полной свободе развода эти полунесчастные семьи не расторгнутся, и разведутся только окончательно и непоправимо несчастные. Из веры-то в это, т. е. что фактически нет для людей большего горя, чем развод, и вытекает наше требование совершенной его в законах допустимости. В. Р-в.
   ** Автор, противореча сам себе, представляет, что разъезд или развод так же легки психически, как переезд на другую квартиру. Это может именно думать только семинарист, никогда не знавший любви и женившийся "по требованию служебного положения", перед посвящением. Лошади - и те привыкают к своим стойлам; как же привыкает к дому своему человек. А тут (при разводе) все рушится. В. Р-в.
   ______________________
   Итак, чтобы оздоровить семью, надо хлопотать не о свободе развода, а о возвращении женщине того, что мы у нее сами отняли, о большей опрятности в удовлетворении наших страстей, о воспитании юношества (мужского) в сознании святости семьи и в духе целомудрия. Развод же в православном браке допустим именно там, где его следует допустить, и так, как только это можно сделать, понимая сущность любви и способ действия оскорбленных людей. Что же касается до нынешних консисторских условий развода, то, конечно, в этой области нужны существенные преобразования*, которые, впрочем, касаются не столько брачного права, сколько церковного управления.
   Н. Осипов
   ______________________
   * Ну, слава Богу, стали признаваться. В. Р-в.
   ______________________
  

О ПЕРЕМЕНЕ РАЗВОДЯЩЕЙ ИНСТАНЦИИ

I. Открытое письмо в редакцию "Нового Времени"

   Позвольте, м. г., через посредство вашей уважаемой газеты сказать два слова о бракоразводном процессе. Мне пришлось знать в Петербурге одного скромного и добропорядочного чиновника, который, идя со мною со службы, вдруг бросился в сторону и стал обнимать девочку лет восьми. На мое удивление, он сказал, что это его дочь. А на вторичное и еще большее удивление, чего же он так обрадовался, сказал, что дочь живет не с ним, а с его женою, которая, в свою очередь, живет вот в этом большом доме, к которому подъехала коляска, с господином NN уже столько-то лет. Года три назад, т. е. перенеся лет пять одинокой жизни, он обратился в консисторию с молением о разводе и, разумеется, получил отказ. Вскоре с ним случился нервный удар, от которого он, впрочем, оправился. Фамилию и имя этого чиновника я могу сейчас назвать, - конечно, испросив у него дозволение.
   Мысль о лучшем и, кажется, недалеком будущем, когда бракоразводный процесс войдет в компетенцию общих судов, более и более распространяется в печати и обществе и позволяет мне, также высказав подобное пожелание, поддержать его основаниями, о которых не все знают. О секуляризации развода более и более начинают говорить под впечатлением картин семьи и разводного процесса, подробности которого известны только "мученикам развода", страдания которых, по-видимому, предназначены, чтобы угрожать всем нуждающимся в разводе и через то "оберегать семью". Духовные консистории предлежит вовсе устранить от семейных дел. Дабы получить почву под ногами, для этого достаточно открыть Матф. 19, на которой основан весь наш и вообще христианский бракоразводный процесс: "Я же говорю вам: кто разведется с женою своею не за прелюбодеяние и женится на другой, тот прелюбодействует, и женившийся на разведенной прелюбодействует" (ст. 9). Дальше идет речь о другом, как и ранее - о другом, и приведенные слова Спасителя суть все, что мы имеем в Евангелии о разводе. В них не указано перемены разводящей инстанции и, в частности, не указано ни синедриона, ни кесаря. Таким образом, самая претензия консисторий "разводить мужа и жену" ни на чем не основана; и отдача развода в руки консисторий, как, впрочем, и самое создание духовных консисторий, очень недавних исторически, было произволением государственной власти: "Hodie dedi -eras capiam" - "вчера дал - завтра возьму". По точному смыслу слов Спасителя развод и его право оставляется в руках мужа, который, конечно, только при этом условии может быть блюстителем порядка в семье и чистоты семейных отношений. Разумеется, жена должна быть и вполне может быть обеспечена от случайностей, несчастий и капризов мужа, и вот здесь собственно, в части, касающейся разводимой жены, и должна выступить компетенция "общих судов", юридическая их власть по отношению к имущественному и правовому ее и детей обеспечению. Государственная мудрость, направляемая любовью и заботою, без труда отыщет эти способы и найдет их скорее, чем отстраняющие от себя этого рода попечения и задачи духовные консистории. Добавлю, что как из случая, переданного мною, так и из бесчисленного множества других видно, что консистории, даже имея признания мужа и жены в прелюбодеянии, и письменные на это доказательства (письма жены или мужа), и свидетельства очевидцев о том, что, например, жена живет в квартире постороннего мужчины годы и там разрешается от бремени, - все-таки развода не дают, не усматривая в таковых данных "состава прелюбодеяния". - Из всех этих лежащих в архивах дел, как и из рассказываемых всюду на улицах и вообще общеизвестных, позволительно усмотреть, что консистории уже давно впустили в брак прелюбодеяние, сделали это прелюбодеяние для другой стороны обязательно переносимым и через это испортили как чистоту семьи, так и вообще показали полную свою некомпетентность в рассуждении брачных дел. Следовало бы пожелать опубликования в общей печати хотя одного характерного бракоразводного процесса во всей красоте подробностей, подкупа и лжесвидетельства. Тогда картина эта, перед которой побледнеет бурса Помяловского, устранила бы все вопросы по отношению к данной теме.
   Убедительно прошу вас, г. редактор, не отказать дать в вашей почтенной газете место настоящему моему письму, исходящему из наблюдения самых горестных явлений в данной болящей и засоренной сфере.
   1901 г.
  

II. Еще о критериуме семьи и брака

   Нельзя не пожалеть, что нескладица в нашем семейном положении, всеми и везде чувствуемая и порою обнаруживающаяся на уголовном суде потрясающими совесть фактами, не обсуждается сейчас с тем вниманием, с каким она была затронута в прошедшем году. Уголовщина, заведшаяся в семье и между ее членами, есть такое вопиющее противоречие, которое прежде всего заставляет крикнуть с болью: "Да как же семья? да что же семья? да отчего мы имеем ее такою?" И раз люди, являющиеся на уголовный суд, не были уголовными преступниками ни в отношении какого постороннего человека, а только явились такими в отношении друг друга, мысль о какой-то уголовщине уже не человека, а самого положения человеческого с неизбежностью представляется уму. "Уголовное преступление в семье" есть такая же нелепица, и невозможность, и противоречие самому существу ее и положенной в основу ее идее, как... игра в карты на похоронах или дипломатические переговоры между командою и командиром броненосца. Просто этого не может быть. А если это есть и даже настолько есть, что при насильственной смерти мужа чуть ли не первый вопрос у судебного следователя и в обществе: "Не жена ли это?", а при насильственной смерти жены: "Не муж ли это?", - то, очевидно, в общем представлении установился взгляд, и не без причины, конечно, установился, что муж и жена суть наиболее правдоподобные, или вероятные, или возможные враги друг другу. Все попытки поучительной морали тут бессильны. Очевидно, где есть дипломатия - исчезло существо броненосца и где есть уголовщина или подозрение ее - нет семьи и самых условий семейного, т. е. согласного, любящего и уважительного, отношения. В интересной статье "Меры к поднятию уровня общественной нравственности", которая начата печатанием в "Гражданине" и обещает быть продолжительною, поднято множество интереснейших вопросов о семейном укладе жизни и совершенно ненормальном положении, в которое она поставлена. Практическую важность представляет особенно вопрос о разводе. Автор приводит яркую параллель епископского сана: если он оскорбляется последующим поведением епископа, то Синод немедленно лишает его сана и отлучает от паствы, дабы его пример не был заразителен и фактом единого соблазнительного епископа не рушилось самое существо епископства. Вот параллель, достойная размышления и примера.
   Развод, конечно, требуется самою идеей чистой семьи и есть такая же охрана и непременное условие сколько-нибудь сносной ее высоты, как ранги особенно ценной службы охраняются в своем моральном достоинстве, в служебной высоте, просто тем что нельзя и продолжать службу, не неся высоко ее знамени. Поставьте только закон, что никакой проступок офицера не составляет причины для его увольнения, и в один год вы деморализуете самую прекрасную армию. Давно поставлен закон, что никакой проступок мужа, равно и жены, не составляет причины для кассации брака: и все еще философы и моралисты спрашивают, отчего он разрушился! Да как же иначе?! Исчезла его критика, исчез его критериум! Все стало похоже не выделку товара на фабрике, где устранена должность так называемого "браковщика". Теперь какая бы гадость ни выходила из ее машин, все будет "хорошо". Может быть, для фабриканта это и "хорошо", так как он кладет в карман деньги по счету вещей, а не по качеству вещей, но каково это для покупателя? Как только порок не есть причина кассации, так тотчас же состояние, должность, служба, или как в рассматриваемом случае - семья, загадятся всевозможными пороками, заразятся распущенностью нравов и отравятся злобою и ненавистью своих членов. Положение это до такой степени явно, что нет сомнения в том, где "зарыта гниющая собака" нашего семейного уклада, говоря словами немецкой поговорки. Монашество потому и стоит высоко, что нельзя одновременно и носить черную мантию, и играть на сцене в Альказаре; а в семье все возможно, и если до сороковых годов по крайней мере покушение одного из супругов на жизнь другого служило достаточною причиною для развода, то с тех пор и по настоящее время, кажется по инициативе митрополита Филарета, и эта причина выкинута. Можно представить себе семейный мир и согласие после подобного покушения! И почему здесь не пойти по крайней мере по пути уравнения некоторых особенных положений семьи с допущенными уже в законе причинами к разводу? Так, по закону, брак расторгается, когда невозможно физическое сожитие супругов. К этому случаю вполне может быть приравнено нравственное уродство одного из супругов, порождающее невыносимое отвращение в другом. Ибо брак есть не физический только, но и нравственно-физический союз, и должны быть супругами соблюдаемы обе эти, и физическая, и нравственная, стороны; а законом обе же они должны быть принимаемы во внимание как мотив и фундамент кассации брака. Иначе - позвольте мне закричать, что сам закон и, наконец, церковь понимают и определяют брак как только телесную "случку" мужа и жены, спрашивая при разводе не о душе, а только о том, не было ли "ошибки" в случке, туда ли, куда следует по канонам, попало семя мужа. Оговорюсь, что и сам я в семени же вижу центр брака, однако взятом со стороны мистической и духовной, с фотосферою любви, уважения и религии около него. Но вовсе не так, а как просто переливаемую почти из сосуда в сосуд жидкость рассматривает это семя каноническое право и гражданский закон, не требуя как conditio sine qua nоn (обязательное условие (лат.)) для него и вокруг него ни любви, ни уважения, никакой религии, но буквально рассматривая жену как семяприемник, а мужа - как аптекаря-производителя соответственной эссенции, без прав пользоваться чужой посудой. По крайней мере так все открывается в картине развода: ибо "определители" развода, конечно, суть и определители брака. Их границы совпадают как внешняя и внутренняя кромка одной полоски. Quod in divortio, id in matrimonio (Что в разводе, то и в браке (лат.)).
   Это касательно поводов к разводу. Но и процесс рассмотрения этих поводов не менее позорен. Процессуальные формы нашего развода отличаются таким цинизмом, что в случае, когда желание развода идет со стороны жены, безусловно всегда так называемую "вину" принимает на себя муж, и, конечно, самая "вина" бывает мнима, и "свидетельство" ее покупается за очень дорогую цену. Это - уличная истина, всем решительно известная, и можно ли не поразиться, что такой археологический остаток хранится в системе нашего законодательства, - и все у нас - всякое маленькое денежное взыскание или уличная кража судится совершенным или усовершенствованным судом, а только несчастная семья судится каким-то допотопным по грубости и первобытности приемов судом. Тут нужен свидетель - прямой, личный, и даже, кажется, не один; много бы наказал наш суд убийств, если бы осуждал только тех, которые схвачены на месте преступления, и еще "двумя свидетелями"? И неужели косвенные и совершенно математической точности доказательства, применимые в других преступлениях, нельзя применить к деликатному строю семьи? Почему такое неуважение к семье? Отчего она одна судится столь несовершенным и ужасным судом? Где в Евангелии слова о засвидетельствовании личными свидетелями вины прелюбодеяния? Это - ветхозаветное требование, требование для семьи в совершенно других условиях, и именно в условиях совершенной свободы развода по другим причинам, когда до прелюбодеяния женщина, в силу этой свободы развода, собственно и не могла дойти, а доходила только при крайней наглости обманщицы своего мужа, за каковой обман она побивалась камнями. Те ли это условия, что наши? Ничего подобного!
   Несчастная европейская семья обложена со всех сторон ложью, странным недоброжелательством при наивном, в сущности, к ней сочувствии. Если бы открылись глаза у всех, кто стал бы хоть год беречь эту неправду? Поразительно, как никто не заметит, что ведь отсутствие развода нисколько не скрепляет уже умершую и ни морально, ни физически, ни даже квартирно не существующую семью, а просто только мешает возникнуть еще семье, другой семье, может быть счастливой, крепкой, хорошей. "Нет развода" - это значит только меньше на одну семью в государстве и в церкви и больше на двух распутников в составе их бессемейных жителей. Все силы церкви и государства, в особенности нравственный авторитет духовенства, должны бы сосредоточиться на заботах не дать распасться живой, живущей хорошо семье: священник постоянным и близким участием к семейному быту прихожан мог бы в самом же начале тушить встречающиеся и неизбежные здесь конфликты, - мирить, умирять, смягчать ссоры и вообще очищать, добрым и ласковым советом вовремя, атмосферу семьи. Вот возвышенное призвание церкви. А уже когда семья разъехалась, живет по разным городам, живет врозь годы: да что же вы тут бережете, когда ничего нет, беречь нечего, перед вами нуль, не разорванный в консистории документ?
  
   1901
  

III. Кто лучший судья семейных разладов

   Внести мир и порядок в семью, в которой до сих пор "законно" царствовали беспорядок и раздор, - вот простая, ясная и твердая почва для требований развода, с которой печать, частные лица и законодательство не должны сходить. Не нужно при этом запутываться и в детали разных казуистических подробностей, в многочисленные неясные и сбивчивые узаконения разных стран и в суждения разных "компетентных" юристов. Очень легко из-за деревьев не увидать леса; очень легко увязнуть и погибнуть в этой "сравнительной анатомии" семьи. Нам, русским, что до чужих народов. У нас есть свой нравственный идеал, который не вытравлен зрелищем печальной действительности за столько веков. Поэтому мы считаем вредным такие отвлечения в сторону, какие допускает одна газета, пустившаяся в пространный анализ "сравнительного законодательства" о праве мужа вскрывать женину корреспонденцию и о бесправии жены делать то же, и все по поводу законопроекта о раздельном жительстве супругов, над которым работают наши законодательные сферы. "Самые веские доказательства для суда, - пишет эта газета, - письменные: письма жены и письма мужа; но вот письмо, отнятое у жены мужем, - компетентно перед судьями, а письмо, вынутое из мужниного стола женою, - судом не принимается к рассмотрению, потому что способ его добычи незаконен". Так рассуждает "Россия" и плачется на эту несправедливость французских законов, которую поддерживают французские юристы и между ними даже (даже!) Леон Рише, бывший редактор журнала "Le droit des femmes" ("Право женщин" (фр.)).
   Нам думается, и это нездоровая почва для рассуждений. Тут дело идет не о "droit des femmes"; семья вообще институт настолько интимный, настолько покоящийся на согласии мужа и жены, что уж когда дело пошло об разграничении "droits", и еще под присмотром судебного пристава, - дело плохо и семьи, конечно, никакой нет. А забота наша - не расколоть семью, а сколотить семью. Сколотить, однако, непременно надо на началах любви, согласия, уважения, а не на том "законодательном" принципе - виноват: "священнозаконодательном", - по коему каким бы мучителем ни был который-нибудь из супругов, другой должен погрузиться в "христианское долготерпение" и ожидать крышки гроба.
   Пока дело не имеет государственной санкции, пока мы имеем проекты, а не законы, можно и следует обсудить все стороны дела. Семья есть семья, и нужно сколь возможно долее удерживать в ней даже в момент смерти и распадения ее субъективный, интимный элемент. Эти два супруга, из которых один жалуется на мучительность своей жизни с другим, не суть только супруги: они имеют родство и, главное, имеют родителей. Совершенно возможно, в вопросе о раздельном жительстве супругов, выдвинуть принцип авторитета родительского и позвать его как для рассмотрения дела, так и для суда над ним. "Суд пэров", "суд равных" - всегда лучший суд, и более всего он применим к семье. Пусть семью судит семья же с точки зрения семейных идеалов, а не юридических норм. Жена, которую мучит муж, - что бывает большею частью в первые годы, в первые десять лет супружества, - имеет отца или мать, и вот кому, мы думаем, может принадлежать право вчинать суд о раздельном жительстве супругов и предлагать данное дело рассмотрению опять же отцов семейства данного прихода, села, сословия, вообще какой-нибудь социальной единицы. Сердце родительское всегда сумеет отличить каприз от серьезного мотива; желание родителей детям своим согласия и мирной жизни - столь же сильно, как нетерпеливо и заступничество в случае действительно невозможной жизни. Как это устроить - вопрос техники, конечно слишком разрешимый. Но мы думаем, что ничто так не будет способствовать установлению бытовой и юридической семьи на здоровых и истинных началах, как подчинение вопросов о разъезде и даже о полном разводе не авторитету кесаря или синедриона, но авторитету старших членов семьи. Они и пожалеют, они и - соблюдут. Прочность семейного принципа ни для кого так не важна, как для них: но нет отца или отцов, которые на вопль дочери об издевательствах или побоях ответили бы: "Нет письменных доказательств, а кровоподтеки незначительны", или что тут "необходимо долготерпение". Вообще - вот кто истинный судья в данном мучительном положении - строгий к слабостям, но жалостливый к мучениям.
  

К ПОЛЕМИКЕ гг. ЧИЖА, КОВАЛЕВСКОГО И А-ТА

   Удивительно: точно черт пошептал нам на воду и дал выпить. Испивши таковой с "нашептыванием" водицы, мы получили в глаз какую-то "куриную слепоту", не вообще, но в отношении к одной, не любимой чертом вещицы. Сейчас я скажу, что это за вещица. Нас у матери было пять сыновей, и, когда одни были уже совсем взрослые, другие только что подрастали. И вот, случалось в детстве, мы все до излишества разбалуемся, расшумимся, раскричимся и почти раздеремся: и в последнем случае случалось, что семилеток бросится на двадцатилетка, а двадцатилеток схватит его и подомнет под себя. И вдруг входит кто-нибудь из старших членов семьи в комнату. Останавливается и говорит: "Черт с младенцем связался". Слова эти как обрубали нашу возню. Но это - к слову. "Черт с младенцем связался" - мне нужно как поговорка. Как черт не любит ладана, так он не любит младенца. С тех пор, как И. Христос указал спорившим о первенстве апостолам, что младенец по святости - первее и выше их, черт возненавидел всех и всяческих младенцев, вечно ищет их погублять, опозорил самое их рождение, наклеветал, что оно всегда бывает от нравственного позора человеческого, и проч. и проч. Известно, что черт хорошего академического образования и по натуре чрезвычайно хитер, так что перехитрил раз даже Соломона. И ему ничего не стоило, нашептав на свою черную воду каких-то пакостных слов, дать эту воду выпить европейскому человечеству. С тех пор это самомнящее европейское человечество, из которого значительная часть состояла из мошенников, биржевых игроков, обманывающих своих государей министров, шулеров, казнокрадов, а более всего всесветных потаскунов, объявило, что все-таки ни один из них не грешен и не "скверен" в такой мере, как всякий решительно новорожденный ребенок: ибо ни шулерство, ни измена отечеству, ни казнокрадство не заключают в себе такой возмутительной мерзости, как самое рождение ребенка. Что делать. Водица выпита. Куриная слепота - в глазу. И теперь, чуть что, поднимается вопль: "Не надо детей". Просто удивляешься собачьему чутью, с которым люди разных категорий и всевозможных профессий выискивают новых и новых поводов, чтобы закричать: "Пожалуйста - не надо детей!"
   Да простят почтенные ученые и литераторы, гг. Вл. Чиж, И.И. Ковалевский и А-т, что я предваряю маленькую им реплику касательно поднятого вопроса о медицинском освидетельствовании лиц, вступающих в брак, сим желчным предисловием. Предисловие - не к ним лично относится; это - просто больная печенка, сорвавшаяся у меня с места и выплюнувшаяся отравленным словом. Я в точности сказал предисловие по адресу нашей цивилизации, и с точною верою в "пошептавшего нам на воду" черта, но без всякой личной и специальной злобы. Кого винить, если, в самом деле, вся цивилизация заражена пороком детоненавидения, детоотвращения. Винят иногда женщин в вытравлении плода, даже, кажется, об этом в уголовном законодательстве что-то есть. Между тем, ведь решительно все равно, что вытравить a posteriori ребенка, что a priori не дать ему зародиться. Но между тем, как a posteriori вытравлять запрещено уголовным законом, ибо "погашается жизнь", в это же самое время пишутся при первом удобном случае статья и почти целые трактаты, чтобы a priori предупредить рождение ребенка. Но по моему немудреному суждению, что погасить свечку, что помешать зажечь ее - не все ли равно?
   Черт отравил наши суждения, и мы устами ученых и литераторов решаем такой дикий вопрос: "А что, если этот юноша со следами золотухи, с предрасположением к чахотке, имевший ракового дядюшку или эпилептического дедушку, женится на влюбленной в него девушке Елизавете N-ой, то ведь родится у них дюжина детей с предрасположением к эпилепсии, к золотухе, к раку или чахотке. Мы, сострадательные ученые (предложение это идет от Ч. Дарвина) и литераторы, заранее плачем, - нет, мы рыдаем, посыпаем пеплом главу, раздираем одежды и вопим: "Посмотрите - вместо двух чахоточных - теперь четырнадцать чахоточных! И мы это допустили! И закон это допустил! Запретить! Не позволить! Не женить! То бишь: не венчать!"
   Отвечаю:
   1) Да почему вы думаете, что от данного брака непременно будут дети? Ведь вы хотите всем "с предрасположением" запретить, а между тем сколько браков - бездетных; и из числа запрещенных вами, наверное, множество окажется бездетными, и жестокость безбрачия будет относительно их наказанием, без самой вины их, без возможности вины.
   2) Есть только одно действительное средство предупредить рождение детей: кастрировать "опасных" родителей. Ну, так и пишите: "Предрасположенных к чахотке, раку, эпилепсии и проч. - кастрировать". Тогда будет ясно и тогда будет твердо. А то ведь чем же вы обеспечите фактическое "нерождение"? Будут, конечно, без брака рождать. Пожалуй, - рождать и убивать. Но, почему, нежели "чахоточного родить и воспитать", лучше "чахоточного родить и сейчас же убить"?! Вы скажете: "Когда взрослый умирает - то это картина, а когда новорожденного убивают - то в потемках, и нет картины". Ну, что за аргумент: доктора - народ твердый и от зрелища чахоточного в обморок не падают. Нет, по-моему, лучше так: родился чахоточный; пятнадцати лет пожил; поучился в гимназии, пошалил с товарищами, утешал маму, радовал папу, а главное - сам все-таки пятнадцать лет радовался. А потом шестнадцати лет помер, грустный, прекрасный, всеми оплакиваемый.
   Да и притом пятнадцати лет, даже моложе пятнадцати лет - совершенно здоровые дети и от здоровеннейших родителей все равно умирают! Вспомните так называемый "родимчик" детей - сколько от него гибнет! Вообще, людей, детей, юношей во всяком возрасте - бездна гибнет. Это ужасно грустно, но эти волны жизни, столь скорбные, эти фимиамы слез и рыданий около молодого гроба - неужели же сравнить их с тупоумным: "издать закон, чтобы не женились". У меня девяти месяцев умер ребенок - прекрасный, поистине прекрасный. Сколько воспоминаний! Да я воспитывался около него. И он, хоть только девять месяцев, разве не знал своих радостей, своей огромной, хотя для нас и малопостижимой, поэзии? Он не спал ночью, по-видимому еще здоровый, но в сущности уже больной. Утомленные его закачиванием, мы, бывало, вынесем его к свету. И вот, поставишь его детскими ножками на письменный зеленый стол: пораженный видом лампы, он взглянет на нее огромными темными глазами и весь сияет восторгом, теперь я знаю - болезненным восторгом. И все лицо горит, сияет жизнью. Ночью я носил его по комнатам (темным), и вот, бывало, остановишься у окна, а против окна горел газовый уличный фонарь: и опять он смотрит на него, долго-долго смотрит задумчивыми большими глазами. И такое у него бессмертно-прекрасное в это время бывало лицо. Раз я его обидел: он что-то скапризничал, и я резким движением передал его мамке, воскликнув: "У, козел". Я рассчитывал, что девяти месяцев ничего нельзя понять, но он жалобно-жалобно закричал, именно от окрика, от огорчения и быстрым энергичным движением уткнулся личиком в мамку. Сейчас же я его взял и утешил; и он утешился. Умирая, он тягостно страдал. Так что же, "лучше, чтобы всего этого не было"? Нет, лучше - чтобы было. Это - неизгладимые воспоминания для живых, а для него... каждый день жизни был все-таки день жизни, содержание, кажется - радость, иногда - скорбь, под конец - тягостная скорбь. Но, все-таки, это не пустой ноль, не ужасный ноль.
   Хуже нуля ничего нет. Через десять лет я умру, вероятно, - умру. Так что же, мне взять веревку и заранее повеситься? А "не родиться ребенку, потому что он, наверное, в пятнадцать лет умрет", все равно, что повеситься в пятьдесят лет, потому что "шестидесяти пяти лет я, наверное, умру". Пятнадцать лет жизни - и давай сюда, два года - и все-таки давай; девять только месяцев - и все же давай и давай. Все - давай, все - в жизнь! А смерти - "кукиш с маслом", уж простите, до того я ненавижу этого врага рода человеческого (смерть). "Да будет благословенно имя Господне", "Бог дал - Бог и взял". Нам приходится только покориться этому, учиться из этого.
   Аккуратно, по-чиновнически, со счетами в руках победить смерть или даже ее ограничить - нельзя. Г. А-т привел прекрасный пример смерти от тюфяка, купленного на Александровском рынке. Я иду по улице, упала вывеска мне на голову - и я умер. В одном знакомом мне семействе смерть вырвала троих прекрасных мальчиков: заражение (дифтеритом со скарлатиной) произошло в конке, едущей от клиники Виллие в Лесной (кстати: в конках по направлению к клиникам, вероятно, ездят ужасно много заразных больных: и тут бы нужна какая-нибудь дезинфекция или хоть маленькое, в одно-два сиденья особое "отделенье", и с отдельным в него входом). Неужели все это возможно "пресечь заранее"? "Лучше не родиться, а то будут больны". Но даже больное существование радостно; все-таки дышишь. Дышишь!.. Пока мы здоровы "как сорок тысяч братьев", применяя выражение Шекспира, - мы не ценим "только дыхания". Нам кажется, жизнь тогда "в жизнь", когда она сыта, беспечна, красна и румяна. Но вот мы заболеем: а, тогда мы оценим, "что значит "только дышать"! Дайте и дайте подышать! Вечно буду в постели, с болью, с нытьем: но дышу! Пришла жена и подержала за руку - радостно! Пришел друг и поговорил - опять радостно! Сколько радостей, океан радостей - у постели больного, "едва дышащего"! - "Но, может быть, ему умереть? дать опиума? ведь он устал?" - О, никогда!..
   Никогда нельзя и отнимать права семьи у больного, у предрасположенного к болезни. Их судьба особенно печальна. И где же сострадание, где милосердие, если у этих уже обездоленных людей мы отнимем право обнимать друг друга, утешать друг друга, облегчать друг друга? Две сиделки - в объятиях одна другой! И обеим легче. И будут у них дети, тоже больные, - и они будут утешать их и сами ими утешаться. И мы придем к ним, и на зрелище их любви - воспитаемся. Ибо и нам нужно воспитание, и мы нуждаемся в примерах воспитывающих. А то сытые буйволы, если они одни останутся на земле, или перегрызутся от злобы, или издохнут от меланхолии. И еще соображение: кто же не наблюдал особенной, поразительной духовной красоты именно у больных, у "предрасположенных к заболеванию". У болезни есть какая-то своя тайная психология, и, может быть, лишить землю этой психологии - значит многого ее лишить! Мы не знаем всего, мы еще многого не понимаем!
   Забота о детях... Видите ли, не допускать венчаться больных молодых людей нужно из заботы о детях. Будто о них мы много думаем!.. Приходит в позапрошлое воскресенье ко мне незнакомый военный. По поданной карточке оказался генерал-майор. Стар, 65 лет. Умен, очень умен, и образован, - не глубоким, но блестящим, более светским образованием. Говорит "как на духу", выворачивает все свои внутренности. Некрасивы они. И у меня они некрасивы. Может быть, читатель, и у вас некрасивы? Увы, если бы мы были все прекрасны, Христу незачем было бы приходить на землю и умирать. Итак, некрасивый случай и повод прийти именно ко мне ему - были мои статьи о неузаконимых детях. Позади в его жизни грех, не спорю: грех, как я постигаю дело, - заключался в некотором его равнодушии к старой, прежней, уже давно выросшей и хорошо устроенной семье (замужние дочери и женатый сын) и в том, что лет пятнадцать назад он обзавелся второй молодой семьей. Пример так мне казался несимпатичен, что я равнодушно выслушал его. Потом (в тот же вечер) были у меня гости, говорили, шумели, и, когда разошлись, - неотвязчиво я стал думать о старом генерале. Наутро взял извощика и поехал к нему. Обстановка почти бедная. Красивая, рослая, белокурая вторая жена. Но главное - дети, ничего-то, ничего-то о себе и судьбе своей неведущие! И они все белокурые, почти все мальчики, одна девочка лет уже девяти - как жемчуг друг около друга. В смысле красоты, здоровья и цветистости образцовая семья. Он мне накануне правдиво объяснил, что никаких других причин и "оправданий" для него не было, кроме того, что первая жена его как женщина и супруга - пятнадцать лет уже инвалид. Вообще - почва несимпатична, греха здесь я не отрицаю. Но вот где начинается правда. Генерала хватил первый удар, и он, как раненый, заметался - буквально заметался с мыслью усыновления этих вторых детей. Вся жизнь была неправда - но на кончике ее такая правда в этом желании поправить, загладить, не оставить после себя несчастными; правда - просто силы отцовского чувства! Я ему накануне сказал, что дело его непоправимо, ибо при наличности законных детей - усыновление незаконных воспрещено законом. Но этот бедный не о законе просил: тут металась физиология, метался отец. "Ах, что мне закон! Не усыновить - моя девочка (пока ей 9-10 лет, и красавица собой) в проститутки пойдет! Они - все на улицу, в нищенство, как только я в гроб". И, главное, при его уме, он видит, что дышать ему всего год-два, так что яма для детей - перед глазами, вот-вот. Не знаю. Не умею рассудить. Вижу грех сзади, но и вижу правду сейчас. Зло и грех - в холодности к старой семье; но как он любит теперь этих новых, бесспорно, очевидно, нежно, страстно! Я, не находя оправдания для таких казусов, мысленно прикидываю их, однако, к загородным кафешантанам и откровенной "законной" проституции: балуйся в них старик, и никто его не остановил бы, и не было бы ему наказания, и не было бы теперь терзаний отцовских. Поразительно, что как только дети - тут-то и терзание, тут-то идея "греха" и встает во весь рост! Без детей "шалости" - и прощен! Но дети, но любовь к детям - никогда не будет прощена: тут-то и настигнут человека "бичи и скорпионы" скопчества! Мне кажется, что все-таки основная идея христианского мира заключается в искупимости всякого греха, и для таких тяжелых форм его можно было бы установить серьезную, тягостную эпитимию, но с прощением в заключение: уверен, что старый генерал не только пошел бы, но ринулся бы в какой-нибудь строгий монастырь носить дрова или воду, неустанно молиться за право усыновить этих пятерых детишек, завтра - нищих, завтра - может быть, проститутку "по бесхлебице". Нужно бы что-нибудь такое устроить... Что касается до государства, до lex civilis, то ведь ему решительно все равно, которые дети будут счастливы, сыты и воспитанны: для него желательно - чтобы некоторые не были развращены, несчастны, нищенствовали, проституировали. Или уж если не закон, то желательно, чтобы образовалось специальное филантропическое общество для защиты судьбы таких детей.
   Я привожу этот случай, где никакого-то нет сострадательного закона о детях, дабы показать, что и в заботах гг. Чижа, Ковалевского и А-та о "возможных" раковых, эпилептичных, чахоточных и золотушных детях, в сущности дети не играют никакой роли, а нужно "испившим черной водицы" людям еще новый повод повторить: "Вот этим, предрасположенным к заболеванию, - лучше не жениться".
  

МАТЕРЬЯЛЫ К РАЗРЕШЕНИЮ ВОПРОСА

XV. Случай из жизни гр. Л.Н. Толстого

   "В августе 1896 г. в Ясной Поляне произошло трагическое событие: кучер нашел в пруду мертвого ребенка. Вся семья Толстых была очень потрясена этим событием. Особенно удручалась одна из дочерей Льва Николаевича, будучи почти убеждена, что мертвый ребенок принадлежит косой вдове, скрывавшей свою беременность. Но вдова упорно отрицала взводимое на нее обвинение и клялась, что она невинна. Начали возникать подозрения на других. Пред обедом Лев Николаевич отправился в парк, чтобы пройтись немного, но вернулся не скоро, причем вид у него был усталый и взволнованный. Он был на деревне, у косой вдовы. Не убеждая ее ни в чем, он только внимательно выслушал ее и сказал:
   - Если это убийство дело не твоих рук, то оно и страданий тебе не принесет. Если ж это сделала ты, то тебе должно быть очень тяжело теперь: так тяжело, что более тяжелого для тебя не может быть в этой жизни.
   - Ох, как тяжело мне теперь, будто кто камнем сердце надавил! - вскрикнула, зарыдав, вдова и чистосердечно призналась Льву Николаевичу, как она задушила своего ребенка и как бросила его в воду.
   Оттого он и был так задумчив.
   (Из книги г. Сергеенко "Как живет и работает гр. Л.Н. Толстой".)
  

XVI. Под спудом

   Варшавские газеты описывают раскрытое на днях дело систематического умерщвления грудных младенцев посредством полного лишения их какой бы то ни было пищи. Обвиняется некая Масловская, принимавшая грудных младенцев на пропитание за плату и морившая их голодом. Число пострадавших до сих пор не приведено в известность. По обстановке преступления, дело Масловской сильно напоминает дело Скублинской
   ("Нов. Вр.", N 8464, "Хроника мелких известий").
  

XVII. Случай в клиниках Виллие*

   "... И рассказывает больная наша: третий раз в этот месяц производят в клинике проф. Лебедева кесарево сечение. Но какой особенный случай: жена чиновника всегда рождала мертвых младенцев: и вот этот год забеременела четвертым. Приходит, как и в предыдущие разы, разрешаться в палату проф. Лебедева. Ей говорят, что и этот четвертый ребенок будет мертв же, потому что не может пройти через узкий и искривленный таз, и его придется рассечь внутри и вынуть по частям. Она заплакала и говорит: "Неужели я никогда не рожу живого?" Ей отвечают, что есть способ: произвести кесарево сечение. "Производите", - сказала она. И какая радость: операция прошла удачно и живой мальчик, первый и неожиданный, невероятный - около живой матери. Но что такое это "кесарево сечение"?
   ______________________
   * Действительный рассказ, принесенный мне женою из клиник баронета Виллие, в СПб., где у нас лежала в отделении проф. Лебедева

Категория: Книги | Добавил: Armush (25.11.2012)
Просмотров: 249 | Рейтинг: 0.0/0
Всего комментариев: 0
Имя *:
Email *:
Код *:
Форма входа