Главная » Книги

Полнер Тихон Иванович - Лев Толстой и его жена. История одной любви, Страница 3

Полнер Тихон Иванович - Лев Толстой и его жена. История одной любви


1 2 3 4 5 6 7 8 9 10

в его присутствии. Ее глаза говорили: "Я хочу любить вас, но боюсь..."
   Даже флегматичная Лиза заволновалась.
   - Таня, - говорила она, плача, младшей сестре, - Соня перебивает у меня Льва Николаевича. Разве ты этого не видишь?.. Эти наряды, эти взгляды, это старанье удалиться вдвоем бросаются в глаза...
   Наконец произошло полуобъяснение.
   "Чертенок-Татьянчик" так описывает эту сцену в своих "Воспоминаниях":
   "Вечером, после ужина меня просили петь. Мне не хотелось, я убежала в гостиную и искала, где бы спрятаться. Я живо вскочила под рояль. Комната была пустая, в ней стоял открытый ломберный стол после карточной игры.
   Через несколько минут в гостиную вошли Соня и Лев Николаевич. Оба, как мне казалось, были взволнованы. Они сели за ломберный стол.
   - Так вы завтра уезжаете? - сказала Соня, - почему так скоро? Как жалко!
   - Машенька одна, она скоро уезжает за границу.
   - И вы с ней? - спросила Соня.
   - Нет, я хотел ехать, но теперь не могу.
   Соня не спрашивала - почему. Она догадывалась. Я видела по выражению ее лица, что что-то должно важное произойти сейчас. Я хотела выйти из своей засады, но мне было стыдно, и я притаилась.
   - Пойдемте в залу, - сказала Соня. - Нас будут искать.
   - Нет, подождите, здесь так хорошо. И он что-то чертил мелком по столу.
   - Софья Андреевна, вы можете прочесть, что я напишу вам, но только начальными буквами? - сказал он, волнуясь.
   - Могу, - решительно ответила Соня, глядя ему прямо в глаза.
   Тут произошла переписка, уже столь известная по роману "Анна Каренина".
   Лев Николаевич писал: "В. м. и п. с. с". и т.д.
   Сестра по какому-то вдохновению читала: "Ваша молодость и потребность счастья слишком живо напоминают мне мою старость и невозможность счастья". Некоторые слова Лев Николаевич подсказал ей.
   - Ну еще, - говорил он. "В вашей семье существует ложный взгляд на меня и вашу сестру Лизу. Защитите меня, вы с Танечкой..."
   На обратном пути Берсы снова провели два - три дня в Ясной Поляне и вместе с графиней М.Н. Толстой, уезжавшей за границу, двинулись в Москву.
   В Туле неожиданно предстал перед ними в дорожном костюме Толстой. К общей радости оказалось, что он... тоже едет в Москву.

______________________

   В Москве для Толстого начались трудные дни. Он старался работать для своего педагогического журнала, бывал в театре и у знакомых. Но все больше и больше тянуло его к Берсам. Сначала он выдерживал характер и приходил через два - три дня. Потом махнул на все рукой и появлялся чуть не каждый день. Ему казалось, что частые его посещения вызывают недоумение и даже недовольство хозяев. Он чувствовал себя неловко и все-таки не мог оставаться дома. Софья Андреевна встречала его то весело и радостно, то грустно и мечтательно, то сурово и строго. Ее утомляло ожидание, мучила неопределенность. Она дала ему наконец свою повесть. Но лекарство не произвело сразу того действия, на которое она, по-видимому, рассчитывала. Толстой медлил, сомневался, испытывал себя. Его гордость боялась возможности отказа. Великие люди болеют и любят также, как и все остальные смертные. Восемнадцатилетняя девочка, живая, неглупая и с характером, но ничем не выделявшаяся из среднего уровня, уже держала гениального человека в своих руках. Волею судеб и обстоятельств она сделалась властительницей всей его сложной духовной жизни. Ему казалось, что в ней одной его счастье, и ее любовь стала в данный момент единственной целью его жизни.
   Один из благочестивых биографов Толстого с недоумением останавливается перед вопросом: почему великий писатель не проявил в данном случае своей проницательности? Почему он так много требовал в своих письмах от Валерии Арсеньевой и ничего не ждал, кроме любви, от Софии Берс?
   Почему?.. Валерию Арсеньеву он пытался воспитывать, чтобы сделать из нее для себя сносную жену.
   Софью Андреевну Берс он любил и страстно, всем существом тянулся к ней.
  

5

   Вот отрывки дневника Толстого, относящегося к тому времени. Они лучше всего обнаруживают его тогдашние чувства.
   "23 августа. Ночевал у Берсов. Ребенок! Похоже! А путаница большая. О, коли бы выбраться на ясное и честное кресло... Я боюсь себя, что, ежели и это желанье любви, а не любовь! Я стараюсь глядеть только на ее слабые стороны и все-таки она. Ребенок! Похоже.
   26 августа. Пошел к Берсам пешком. Покойно, уютно. Девичий хохот. Соня нехороша, вульгарна была, но занимает. Дала прочесть повесть. Что за энергия правды и простоты! Ее мучает неясность. Все я читал без замиранья, без признака ревности или зависти, но "необычайно непривлекательной наружности" и "переменчивость суждений" - задело славно. Я успокоился. Все это не про меня...
   28 августа. Мне 34 года. Скверная рожа, не думай о браке! Твое призвание другое и дано за то много...
   30 августа. Соню с Поповым не ревную, мне не верится, что не я. Гуляли, беседка, дома за ужином - глаза, а ночь!.. Дурак! Не про тебя писано, а все-таки влюблен как в Сонечку Колошину и А. Оболенскую. Только.
   2-го сентября. Пошел к Берс... Беда - Лиза! Соня и так славно... Она сказала о профессоре Попове и блуза... неужели это все нечаянно?..
   3-го сентября. У них; сначала ничего, потом прогулка. "Он дурен, вы здоровый", - лорнет, - "приходите, пожалуйста". Я спокоен! Ехал и думал: либо все нечаянно, - либо необычайно тонко чувствует, либо пошлейшее кокетство - нынче один, завтра другой - либо и нечаянно, и тонко, и кокетливо. Но вообще ничего, ничего! Молчание! - Никогда так ясно, радостно и спокойно не представлялось мне будущее с женой...
   6-го сентября. Я стар, чтобы возиться. Уйди или разруби...
   7-го сентября... Дублицкий! Не суйся там, где молодость, поэзия, красота, любовь... там, брат, кадеты!..
   Проснулся 10-го сентября в десять - усталый от ночного волнения. Работал лениво и, как школьник ждет воскресенья, ждал вечера... В Кремль. Ее не было... Приехала строгая, серьезная. И я ушел опять обезнадеженный и влюбленный больше, чем прежде. Au fond сидит надежда. Надо, необходимо надо разрубить этот узел. Лизу я начинаю ненавидеть вместе с жалостью. Господи! Помоги мне, научи меня! Опять бессонная и мучительная ночь, я чувствую, я, который смеялся над страданиями влюбленных!.. Чему посмеешься, тому и послужишь. Сколько планов я делал - сказать ей, Тане и все напрасно. Я начинаю всей душой ненавидеть Лизу. Господи, помоги мне, научи меня! Матерь Божия, помоги мне!..
   12-го сентября. Я влюблен, как не верил, чтобы можно было любить. Я сумасшедший и застрелюсь, ежели это так продолжится. Был у них вечер. Она прелестна во всех отношениях. А я - отвратительный Дублицкий. Надо было прежде беречься. Теперь уже я не могу остановиться. Дублицкий? Пуская! Но я прекрасен любовью. Да. Завтра пойду к ним утром. Были минуты, но я не пользовался ими. Я робел...
   13-го сентября. Ничего не было... Каждый день я думаю, что нельзя больше страдать и вместе быть счастливым, и каждый день я становлюсь безумнее. Опять вышел с тоской, раскаянием и счастьем в душе. Завтра пойду, как встану, и все скажу. Или... Четвертый час ночи. Я написал ей письмо, отдам завтра, т.е. нынче, 14-го. Боже мой, как я боюсь умереть! Счастье и такое - мне кажется невозможно. Боже мой, помоги мне!
   15-го сентября. Не сказал, но сказал, что есть что сказать. Завтра..."
  

6

   Это "завтра" наконец наступило.
   Толстой пришел к Берсам вечером. Он заметно волновался и то садился за рояль, но, не доиграв начатого, вставал и ходил по комнате, то подходил к Софье Андреевне и звал ее играть в четыре руки. Она покорно садилась. Но он не начинал играть и говорил:
   - Посидим лучше так.
   Они сидели рядом за роялем, и Софья Андреевна тихо наигрывала вальс "Il baccio", разучивая аккомпанемент для пения.
   Волнение Толстого, видимо, смущало и захватывало ее.
   - Таня, - сказала она проходившей сестре, - попробуй спеть вальс, я, кажется, выучила аккомпанемент.
   Татьяна Андреевна стала посреди комнаты и приготовилась петь.
   Лицо Толстого вдруг омрачилось: снова возможность объяснения уходила от него. Впрочем, в кармане лежало приготовленное письмо, которое он решил отдать, если бы и на этот раз не смог объясниться. Софья Андреевна волновалась и аккомпанировала плохо. Толстой незаметно заменил ее.
   Он загадал про себя: "ежели она возьмет хорошо финальную высокую ноту, передам сегодня же письмо. Если возьмет плохо, не передам".
   Танечка была в голосе и, дойдя до финала, легко и решительно вскинула высокую ноту.
   - Как вы нынче поете! - сказал взволнованным голосом Толстой.
   Певицу позвали делать чай.
   Толстой, все не решаясь говорить, передал Софье Андреевне письмо. Он сказал, что будет ждать ответа наверху, в комнате хозяйки дома.
   Софья Андреевна, испуганная, с видом "подстреленной птицы", побежала к себе и заперлась на ключ.
   Она читала:
   "Софья Андреевна! Мне становится невыносимо. Три недели я каждый день говорю: нынче все скажу, и ухожу с той же тоской, раскаянием, страхом и счастьем в душе. И каждую ночь, как и теперь, я перебираю прошлое, мучаюсь и говорю: зачем я не сказал, и как, и что бы я сказал. Я беру с собой это письмо, чтобы отдать его вам, ежели опять мне нельзя или недостанет духу сказать вам все. Ложный взгляд вашего семейства на меня состоит в том, как мне кажется, что я влюблен в вашу сестру Лизу. Это несправедливо. Повесть ваша засела у меня в голове, оттого, что прочтя ее, я убедился в том, что мне, Дублицкому - не пристало мечтать о счастье. .. что ваши отличные, поэтические требования любви... что я не завидовал и не буду завидовать тому, кого вы полюбите. Мне казалось, что я могу радоваться на вас, как на детей. В Ивицах я писал: Ваше присутствие слишком живо напоминает мне мою старость и невозможность счастья, и именно вы...
   Но и тогда, и после я лгал перед собой. Еще тогда я бы мог оборвать все и опять пойти в свой монастырь одинокого труда и увлеченья делом. Теперь я ничего не могу, а чувствую, что напутал у вас в семействе. Что простые, дорогие отношения с вами как с другом, честным человеком - потеряны. И я не могу уехать и не смею остаться. Вы честный человек, руку на сердце, не торопясь, ради Бога не торопясь, скажите: что мне делать, чему посмеешься, тому поработаешь. Я бы помер от смеху, ежели бы месяц тому назад мне сказали, что можно мучаться, как я мучаюсь, и счастливо мучаюсь это время. Скажите, как честный человек, хотите ли вы быть моей женой? Только ежели от всей души, с м е л о вы можете сказать да, а то лучше скажите нет, ежели есть в вас тень сомнения в себе. Ради Бога, спросите себя хорошо. Мне страшно будет услыхать нет, но я его предвижу и найду в себе силы снести. Но ежели никогда мужем я не буду, любимым так, как я люблю, это будет ужасно..."
   Чтение этого письма было прервано энергичным стуком в дверь.
   - Соня! - почти кричала старшая сестра. - Отвори дверь, отвори сейчас! Мне нужно видеть тебя...
   Дверь приотворилась.
   - Соня, что le comte пишет тебе? Говори! Софья Андреевна молчала, держа в руках письмо.
   - Говори сейчас, что le comte пишет тебе, - повелительным голосом возбужденно кричала Елизавета Андреевна.
   - Il m'a fait la proposition, - тихо отвечала Софья Андреевна.
   - Откажись! - с рыданием в голосе простонала старшая сестра. - Откажись сейчас!
   Софья Андреевна молчала.
   Явилась мать, которой удалось не без труда прекратить эту тяжелую сцену.
   А в маленькой гостиной, составлявшей часть комнаты хозяйки дома, стоял и ждал взволнованный Толстой. Он заложил руки назад и прислонился к печке. Лицо его было сериозно, выражение глаз сосредоточенное. Он казался бледнее обыкновенного.
   Наконец послышались легкие шаги... Софья Андреевна быстро подошла к нему. Она сказала:
   - Разумеется, "да"!
   Через несколько минут начались поздравления.
   Старый доктор был болен и сидел, запершись в своей комнате. Узнав от жены о предложении, он отнесся к нему, сначала, почти враждебно. Уверенный, что Толстой влюблен в Лизу, и что любовь эта взаимна, он чрезвычайно огорчился за старшую дочь и в первые моменты не хотел даже давать согласия. Но слезы Софьи Андреевны и благородное вмешательство самой Лизы скоро решили дело. Согласие родителей было получено, и 17 сентября Лев Николаевич отмечает в своем дневнике: "Жених, подарки, шампанское. Лиза жалка и тяжела; она должна бы меня ненавидеть. Целует".
   По настоянию Толстого венчаться решено было через неделю. Началось сумбурное время, точно описанное в "Анне Карениной".
   В дневнике Льва Николаевича читаем между прочим (от 24-го сентября): "Непонятно, как прошла неделя. Я ничего не помню; только поцелуй у фортепиано и появление сатаны, потом ревность к ее прошедшему, сомнения в ее любви и мысль, что она себя обманывает".
   Он писал также о "страхе, недоверии и желании бегства", овладевших им в день венчания.
   Из других источников узнаем больше.
   Лев Николаевич (как и Левин в "Анне Карениной") передал невесте дневники своей молодости. В них она прочла про все его увлечения и падения и горько плакала над этими "ужасными" тетрадями.
   Были и другие подробности, воспроизведенные в описании женитьбы Левина.
   Так Т.А. Кузминская вспоминает: "Наступило 23 сентября. Утром совершенно неожиданно приехал Лев Николаевич. Он прошел прямо в нашу комнату. Лизы не было дома, а я, поздоровавшись, ушла наверх. Через несколько времени, увидев мать, я сказала ей, что Лев Николаевич сидит у нас. Она была очень удивлена и недовольна: в день свадьбы жениху приезжать к невесте не полагалось. Мама спустилась вниз и застала их вдвоем между важами, чемоданами и разложенными вещами. Соня вся в слезах. Мама не стала допытываться, о чем плакала Соня; она строго отнеслась ко Льву Николаевичу за то, что он приехал, и настояла, чтоб он немедленно уехал, что он и исполнил. Соня говорила мне, что он не спал всю ночь, что он мучился сомнениями. Он допытывался у нее, любит ли она его, что может быть воспоминания прошлого с Поливановым (который очень некстати как раз в это время приехал в Москву) смущают ее, что честнее и лучше было бы разойтись. И как Соня ни старалась разубедить его в том, она не могла..."
   Эти подробности живо напоминают нам знакомые картины из "Анны Карениной". Сходство идет так далеко, что даже история с парадной рубашкой, задержавшей венчание на полтора часа, оказывается, списана с натуры. Знаменитый английский критик Мэтью Арнольд, помнится, высказывал недоумение, зачем понадобилась автору эта сцена: она могла быть, но могла и не быть в действительности. Но Толстой, воспроизводя в женитьбе Левина события своей жизни, очевидно, пожалел опустить и эту маленькую подробность, причинившую ему в то время столько беспокойства и треволнений.
   Впрочем, было бы ошибкою искать в отношениях Кити и Левина точное воспроизведение любовного романа Толстого. Правда, один русский критик (Громеко) построил свой разбор "Анны Карениной" на отождествлении Левина с Толстым. И Лев Николаевич не только не протестовал, но признавал книгу молодого критика лучшим разбором романа. Но Левин лишен гениальности Толстого и в таком виде, - надо сознаться, - довольно несносен.
   А портрет Софьи Андреевны в лице Кити сильно изукрашен, по обыкновению Толстого, роскошною старинною рамою патриархального аристократического семейства и вообще, быть может, скорее воспроизводит идеал жены, как он рисовался в то время Толстому, чем подлинную действительность. Различны и взаимоотношения обеих пар: богатая аристократка, княжна Щербацкая, выходя замуж за Константина Левина, могла следовать только непосредственному влечению сердца. Гораздо сложнее и запутаннее складывались отношения между дочерью доктора Берса и знаменитым, вполне обеспеченным писателем, графом Львом Толстым.
  

7

   Свадьба происходила 23 сентября вечером в придворной кремлевской церкви, полной приглашенными. Толстой отмечает, что лицо его невесты казалось заплаканным. Одним из ее шаферов был Поливанов. Брат жениха, граф Сергей Николаевич Толстой уехал в Ясную Поляну, чтобы приготовить все к прибытию молодых.
   После поздравлений, шампанского, парадного чая у доктора Берса, Софья Андреевна переоделась в темно-синее дорожное платье. Дормез, запряженный шестернею, с форейтором, уже стоял у подъезда.
   По русскому обычаю перед отъездом все присели в молчании на несколько секунд.
   Трогательное прощание. Молодые уже в карете. Снаружи, сзади кареты - старая горничная Берсов Варвара и человек Толстого Алексей. Все провожающие на крыльце. Последние поцелуи, пожелания и тяжелый дормез, медленно раскачиваясь, двинулся в дальний путь, увозя Толстого и его счастье. Было темно и холодно. Шел неприятный, осенний дождь.
  

Глава четвертая
Счастье

1

   В Ясной Поляне молодых встретили "тетушка" Татьяна Александровна Ергольская и граф Сергей Николаевич Толстой.
   "Прелестная старушка" была, собственно, дальней родственницей Толстых, но сыграла в семье их значительную роль. Ей и ее судьбе посвящены самые теплые и прочувствованные страницы "Воспоминаний" Льва Толстого. Она выросла в семье деда Льва Николаевича, пригретая и воспитанная из милости. Молодой девушкой она была очаровательна - с густой косой черных вьющихся волос, с оживленными, большими глазами, смелым, решительным характером и необыкновенною добротою. Не мудрено, что отец Льва Николаевича, выросши с ней в одном доме, питал к ней нежную привязанность. Она отвечала ему тем же. Этот роман изображен очень близко к действительности в "Войне и мире" - в отношениях графа Николая Ильича Ростова к Соне. Как и там, бедная девушка должна была уступить более счастливой сопернице - не очень красивой и не очень молодой княжне Марии Николаевне Волконской. Толстые были разорены, а княжна Волконская обладала значительным состоянием. Татьяна Александровна Ергольская осталась в семье своей соперницы, помогая ей по хозяйству. Через 8 лет графиня Мария Толстая скончалась, оставив мужу пятерых детей. Их воспитанием всецело занялась Ергольская. А через шесть лет граф Николай Толстой снова сделал ей предложение. Но не желая "портить своих чистых отношений" к его детям и к нему самому, она отказала и навсегда осталась девушкой.
   Татьяна Александровна Ергольская была очень религиозна, любила музыку (хорошо играла на рояле) и, по уверению Толстого, писала письма, как мадам де Севинье. Всю свою любовь к графу Николаю Толстому она перенесла на его детей. Более всех привязалась она ко Льву Николаевичу и в последние годы своей долгой жизни "уже нераздельно соединяла его с тем, кого любила всю жизнь".
   "Она делала внутреннее дело любви, - писал Толстой в девятисотых годах, - и потому ей не нужно было никуда торопиться. И эти два свойства - любовность и неторопливость - незаметно влекли в общество к ней и давали особенную прелесть в этой близости".
   Мечтой ее жизни было увидеть семейное счастье милого "Левочки". Об этом переписывались они, когда Толстой служил на Кавказе, и часто Лев Николаевич плакал над ее письмами от любви и умиления.
   Понятно, с какою тихою радостью встретила молодых милая старушка.
   На этот раз "разнежился" и старший брат писателя - гордый, замкнутый и себялюбивый граф Сергей Николаевич.
   Ввиду стремительности, с которою, по требованию Толстого, шла подготовка к свадьбе, брат Толстого, отправленный в деревню, чтобы все приготовить к приезду молодых, успел отделать только комнату Софьи Андреевны.
   Старого большого дома, в котором родился великий писатель, уже не существовало. Этот огромный (в 36 комнат) дом-дворец с колоннами и великолепным лепным фронтоном - был продан на своз, когда Лев Николаевич, ведя временами большую карточную игру, нуждался в деньгах.
   От прежнего великолепия остались два флигеля, которые служили крыльями исчезнувшему зданию. В одном из них помещалась школа для крестьянских детей. В двух этажах другого флигеля устроились молодые. Ни малейших следов роскоши. Простая мебель, почти вся жесткая. Сервировка стола - более чем скромная. Освещение - в кухне и людских - сальные свечи, в "господских" комнатах - свечи пальмовые и - в виде некаждодневной роскоши - олеиновые лампы. Хозяин сразу сменил свое великолепное Шармеровское платье на теплую блузу, которая впоследствии стала единственным, традиционным его костюмом.
   Его привычки удивляли молодую жену, воспитанную вовсе не в роскошной обстановке. Так, например, он спал всегда на темно-красной сафьяновой подушке, походившей на сиденье экипажа, причем не покрывал ее даже наволочкой. К постелям не полагалось ковриков, "так как имелись теплые туфли". В саду - ни одного цветка, дорожки не расчищены и вокруг дома - лопухи, на которые прислуга, не церемонясь, выбрасывала всякий сор.
   Людей в доме было немного. Горничная Дуняша, лакей Алексей и старик повар, не всегда трезвый.
   В эту, почти суровую обстановку - прилетела, по выражению Фета, "прелестная птичка, все оживившая своим присутствием".
   Надев с гордостью дамский кружевной чепец с малиновыми лентами, - молодая графиня с первых же дней старалась играть в солидную и степенную хозяйку дома и "большую барыню". "И ничего! - пишет Толстой, - похоже и отлично".
   Но иногда ей надоедало быть "большой". Тишина в доме раздражала. Нападала неудержимая потребность веселья и движения: она прыгала, бегала, вспоминая как, бывало, бесилась с младшей сестрой, чертенком-Татьянчиком, кричавшей при этом, что ее "носит".
   С первого же дня Софья Андреевна пробовала "помогать мужу: она заходила в школу, присматривалась к занятиям, - "то сочиненьице поправит, то задачку - деление..." Но ей больше нравилось катанье на тройках вместе со школьниками: они останавливались, бегали, пели песни и веселились вовсю.
   Пробовала она заниматься и молочным хозяйством, ходила на удой коров, но запах коровника, к удивлению Льва Николаевича, вызывал у нее тошноту, и молодая городская жительница не могла заставить себя возиться с коровами...
   "Тетенька такая довольная, - писала она сестре, - Сережа такой славный, а про Левочку и говорить не хочу, страшно и совестно, что он меня так любит, - Татьянка, ведь не за что?.."
   Иногда они вдвоем пишут письма:
   Лев Николаевич: "Татьяна, милый друг, пожалей меня, у меня жена - глу-у-пая".
   Соня: "Сам он глупый, Таня".
   Лев Николаевич: "Эта новость, что мы оба глупые, очень тебя должна огорчать, но после горя бывает и утешение: мы оба очень довольны, что мы глупы, и другими быть не хотим".
   Соня: "А я хочу, чтобы он был умный".
   Лев Николаевич: "Вот озадачила-то!.. Ты чувствуешь ли, как мы при этом, раскачиваясь, хохочем?.".
   Как маленькие дети, они забавляются друг другом - и любят. Они счастливы.
   5 января 1863 года Толстой записывает в дневнике: "Люблю я ее, когда ночью или утром я проснусь и вижу: она смотрит на меня и любит. И никто - главное я - не мешаю ей любить, как она знает, по-своему. Люблю я, когда она сидит близко ко мне, и мы знаем, что любим друг друга, как можем; и она скажет: "Левочка!"... и остановится; "отчего трубы в камине проведены прямо?" или "почему лошади не умирают долго?"... Люблю, когда мы долго одни, и "что нам делать?". "Соня, что нам делать?" Она смеется. Люблю, когда она рассердится на меня и вдруг, в мгновенье ока у ней и мысль, и слово - иногда резкое: "оставь!" "скучно!" Через минуту она уже робко улыбается мне. Люблю я, когда она меня не видит и не знает, и я ее люблю по-своему. Люблю, когда она девочка в желтом платье и выставит нижнюю челюсть и язык; люблю, когда я вижу ее голову, закинутую назад, и серьезное, и испуганное, и детское, и страстное лицо; люблю когда..."
   По словам самого Толстого, это было "неимоверное, дух захватывающее счастье".
   Он захлебывается, не может удержаться и делится своими восторгами с графиней Александрой Толстой.
   "Пишу из деревни, пишу и слышу наверху голос жены, которая говорит с братом и которую я люблю больше всего на свете. Я дожил до 34 лет и не знал, что можно так любить и быть так счастливым. Когда буду спокойнее, напишу вам длинное письмо - не то, что спокойнее, - я теперь спокоен и ясен, как никогда не бывал в жизни, - но когда буду привычнее. Теперь у меня постоянно чувство, как будто я украл незаслуженное, незаконное, не мне назначенное счастье. Вот она идет, я ее слышу, и так хорошо. Благодарю вас за последнее письмо. И за что меня любят такие хорошие люди, как вы, и что всего удивительнее, как такое существо, как моя жена..."
   В половине декабря 1862 года Толстые побывали ненадолго в Москве. По наблюдениям посторонних в отношениях между супругами чувствовалась некоторая перемена. Не было прежних беспокойно вопросительных, влюбленных взглядов. Была нежная заботливость с его стороны и какая-то любовная покорность с ее. Энергичная, самостоятельная натура Софьи Андреевны на время совершенно заслонилась авторитетом Толстого: молодая женщина говорила словами и думала мыслями своего гениального мужа.
   Толстые пробыли в Москве всего несколько недель: их тянуло обоих назад, в деревенское уединение, где они могли снова предаться без помех своему исключительному счастью.
   Через 3 с половиной месяца после свадьбы (5 января 1863 года) Толстой пишет в дневнике: "Счастье семейное поглощает меня всего... Часто мне приходит в голову, что счастье и все особенные черты его уходят, а никто его не знает и не будет знать, а такого не было и не будет ни у кого, и я сознаю его..."
   Но "прелестная идиллия Толстых" не укрылась от окружающих. Ею любовались все. Фет в своих старческих воспоминаниях говорит о ней с трогательной нежностью и умилением, а один из братьев Софьи Андреевны рассказывает: "В бытность мою в Ясной Поляне я был едва ли не самый ближайший свидетель их семейной жизни. Близость, дружба и взаимная любовь этой четы всегда служили для меня образцом и идеалом супружеского счастья. Достаточно упомянуть, что мои родители, подобно всем родителям, всегда недовольные участью своих детей, говорили: "Соне лучшего счастья пожелать нельзя!"...
  

2

   Конечно, даже и этой чете Гименей заготовил не только розы. Были капризы. Были сцены. Было взаимное непонимание. И плакала не только молодая жена. Плакал тридцатичетырехлетний Толстой, горестно думая о том, что и у них - "все как у других". Он боялся этих "беспричинных" царапин, которые оскорбляли его чувство к ней и, казалось, оставляли грубые следы на нежной ткани их счастья. Уже тогда, как Левин в "Анне Карениной", он учился уступать, выжидать, смирять в себе желание доказывать свою правоту... К чему? Смешно было сердиться на самого себя, - ведь они, представлялось ему, теперь уже навсегда составляли одно существо...
   Капризы и сцены становились особенно часты в периоды ее беременности. Несмотря на исключительную проницательность, он еще долго не мог в применении к себе уяснить чисто физиологических основ учащавшихся семейных размолвок. Позднее, в "Крейцеровой сонате" он остановился на этом вопросе с беспощадным реализмом. В первые годы супружества он готов был винить во всем свою молодую жену...
   Но все это таяло, как легкие перистые облака в горячем лазурном небе.
   Гораздо серьезнее угрожали их счастью частые припадки ревности. Они ревновали оба. Ревновали без всякого повода, и с такой непонятною остротою, которая может найти объяснение только в страстности их темпераментов. Эти вспышки ревности ослепляли их, делали несправедливыми, заставляли глубоко страдать.
   Ссоры такого рода начались очень скоро. Надо было писать графине Александре Толстой и представиться ей - пока письменно. Софья Андреевна не хотела. Она ревновала. Первого октября Лев Николаевич отмечает в дневнике: "Она придворным тетушкам не хочет писать - все чует". Только через четыре дня удается убедить ее. Но ее холодное, ученическое, вежливое, французское письмо - вызывает огорчение и досаду Толстого.
   В Москве надо делать визиты. Она протестует. Ей особенно не хочется ехать к княгине А.А. Оболенской, которой когда-то увлекался Толстой. Все же они едут, и Софья Андреевна, везде ласково и тепло принятая, не может удержаться, чтобы не записать в своем дневнике злые слова: "Еще ездили мы к княгине А.А. Оболенской, М.А. Сухотиной и Е.А. Жемчужниковой. Первые две сестры взяли тон презрения к молоденькой и глупенькой жене своего бывшего поклонника и посетителя Льва Толстого".
   Когда он уезжал куда-нибудь вечером без нее, она спокойно ждала до назначенного часа. Малейшее запоздание выводило ее из себя. Ревнивым предположениям не было конца. В них часто фигурировала все та же прежняя пассия Толстого - княгиня А.А. Оболенская. Однажды он был у Аксакова, где встретился с декабристом Завалишиным (Толстой собирался в то время писать роман из эпохи декабристов). Он заговорился и вернулся домой вместо 12 в половине второго. Софья Андреевна изнывала от ревности и встретила его потоком безудержных слез...
   Казалось бы, в деревенской глуши ей ревновать было не к кому. Но стоило ее кузине - Ольге Исленьевой, гостившей в Ясной Поляне, проявить свои музыкальные таланты, играя в четыре руки со Львом Николаевичем, и Софья Андреевна уже завидовала, ревновала, ненавидела... Уже после кончины мужа она рассказывала В.Ф. Булгакову, как в первые годы ревновала Толстого к местным крестьянкам. Она уверяла даже, что надевала крестьянское платье и часами бродила по парку и прилегающему лесу, рассчитывая, что Толстой примет ее за свою любезную и окликнет именем, которое она так добивалась узнать...
   Муж ревновал еще больше. Присутствие Поливанова в Москве в январе 1863 года "неприятно" ему, хотя он и старается "перенести его наилучше". В дневнике он пишет: "Она говорит о ревности: "уважать надо", "уверенность" и т.д.; и то, и это - фразы, а все боишься и боишься..."
   Он ревнует к учителю яснополянской школы или к почти незнакомому молодому гостю.
   - Намедни, - рассказывала Софья Андреевна сестре, - мы как-то оживленно спорили при всех за чаем с Эрленвейном, не помню о чем - так что-то незначительное, ну вот он и приревновал меня.
   - Как, к учителю? Господи! Вот бы не ожидала! Они все такие сериозные.
   - Я сразу и не поняла его ревности, не понимала и спрашивала себя: за что он язвит мне? за что он вдруг охладел ко мне? и я плакала и не находила ответа...
   В дневнике Толстого этот ничтожный эпизод принимает необычайные размеры. Лев Николаевич мучается, призывает на суд свою женатую жизнь, старается быть справедливым. Обращаясь к жене, он восклицает: "Я тебя ищу чем бы обидеть невольно. Это скверно и пройдет, но не сердись: я не могу не нелюбить тебя..." "Нынче ее видимое удовольствие болтать и обратить на себя внимание Эрленвейна вдруг подняли меня на старую высоту правды и силы. Стоит это прочесть и сказать: да, знаю - ревность! и еще успокоить меня и еще что-нибудь сделать, чтобы успокоить меня, чтобы скинуть меня опять во всю с юности ненавистную пошлость жизни. А я живу в ней вот девять месяцев. Ужасно! Я игрок и пьяница. Я в запое хозяйства и погубил невозвратимые девять месяцев, которые могли бы быть лучшими, а которые я сделал чуть ли не из худших в жизни. Чего мне надо? жить счастливо, т.е. быть любимым ею и собою, а я ненавижу себя за это время..." "То что ей может другой человек - и самый ничтожный - быть приятен, - понятно мне и не должно казаться несправедливым для меня, как ни невыносимо, - потому что я за эти девять месяцев самый ничтожный, слабый, бессмысленный и пошлый человек..."
   Сколько шуму из пустяков! Как бурлит, клокочет, волнуется эта огненная натура! Он готов проклинать и себя, и свое счастье из-за нескольких оживленных слов, сказанных его женой учителю!..
   Становится понятною и та трагикомическая сцена ревности, которую Толстой воспроизвел в "Анне Карениной". Сестра Софьи Андреевны так описывает этот случай:
   "Как-то раз приехал в Ясную знакомый нам всем молодой человек - Писарев, светский, милый, но самый обыкновенный. Он редко бывал у нас. Соня, сидя у самовара, разливала чай. Писарев сидел около нее. По-моему, это была его единственная вина. Писарев помогал Соне передавать чашки с чаем, оказывая и другие мелкие хозяйственные услуги. Он весело шутил, смеялся, нагибаясь иногда в ее сторону, чтобы что-либо сказать ей.
   Я наблюдала за Львом Николаевичем. Бледный, с расстроенным лицом, он вставал из-за стола, ходил по комнате, уходил, опять приходил и невольно передал мне свою тревогу. Соня тоже заметила это и не знала, как ей поступить.
   Кончилось тем, что на другое утро, по приказанию Льва Николаевича, был подан экипаж, и лакей доложил молодому человеку, что лошади для него готовы..."
   "Они оба были до боли ревнивы, - пишет сестра Софьи Андреевны, - и этим самым отравляли себе жизнь, портя свои хорошие, сердечные отношения".
  

3

   Трудно представить себе полноту уединения, в котором проходили первые годы жизни Толстых. Железной дороги (Москва - Курск - Киев) в то время еще не было, а сообщения на лошадях затруднялись до чрезвычайности ужасным состоянием проселочных дорог. Раз, самое большое - два раза в год - заезжал по дороге из Москвы в свое имение Фет с женою, или друг юности Толстого - Дьяков. Иногда бывал единственный оставшийся в живых брат Льва Николаевича - граф Сергей Толстой. Очень редко заглядывали из Тулы - семья Аурбах, учитель и романист Евгений Марков. И это все. По отношению к окрестным помещикам Толстой держал себя пренебрежительно, и когда по старой памяти кто-нибудь из них являлся в Ясную с визитом к тетушке, Лев Николаевич исчезал из дома через другие двери.
   К слову сказать, настоящих друзей у Толстого не было. В молодые годы он сблизился в Казани со студентом Дьяковым, товарищем старших братьев. Перипетии этой дружбы описаны в "Отрочестве" и "Юности". Но Дьяков - добродушный и остроумный весельчак, практический человек, умевший беззаботно брать от жизни ее дары, - конечно, нимало не походил сам по себе на князя Нехлюдова повестей Толстого: этот характер в своих основах взят тоже с натуры - с брата Льва Николаевича Дмитрия, умершего от чахотки в 1856 году. Хорошие отношения с Дьяковым у Толстого удержались на всю жизнь, но ко времени женитьбы Льва Николаевича они давно уже выродились в чисто внешнее приятельство. Ближе всех к Толстому в то время стоял Фет. И этой дружбе нельзя не удивляться. Отставной кавалерийский офицер Фет, по мнению Тургенева, был просто глуп. Его скупость вошла в пословицу: богатство, к которому он стремился всей душой, представлялось ему высшим благом жизни. Он был "крепостником", то есть крайним консерватором, негодовавшим на правительство за освобождение крестьян. Эти крайние воззрения, столь отличные от либеральных взглядов Тургенева, вероятно, и обусловливали суровый отзыв последнего. В действительности Фет был несомненно незаурядный человек и поэт - "Божией милостью", давший много оригинального русской литературе. Он был очень чуток к настоящей художественной красоте. В позднейшие годы жизни он перевел в стихах многих древних классиков, обе части гётевского "Фауста" и "Мир как воля и представление" Шопенгауэра. При всех своих талантах он не имел однако с Толстым ничего общего. Но он обожал Льва Николаевича, можно сказать, молился на него, и это безусловное преклонение, по-видимому, и вызывало благодарное расположение Толстого.
   Замечательно, что такой же характер впоследствии носила "дружба" Толстого с философом Николаем Страховым, с художником Ге, с Чертковым.
   В молодости Толстой уверял, что в деле сближения с людьми может руководствоваться только одной формулой "все или ничего". Но, по-видимому, даже и это "все" должно было носить совершенно определенный характер...
   Замкнутая жизнь Толстых проходила вдвоем. Быстро старевшая "тетенька" Татьяна Александровна и ее старушка приживалка не нарушали одиночества. И единственный человек, вносивший развлечение в эту монотонную жизнь, была "чертенок-Татьянчик" - младшая сестра Софьи Андреевны, с весны 1863 года часто и подолгу гостившая в Ясной Поляне. Ее "праздничную", полюбили здесь все. Лев Николаевич хорошо понимал эту особенную натуру и привязался к ней навсегда, как к младшей сестре. Еще в 1862 году он писал ей: "Я так и увидал в этом твою чудную, милую натуру со смехом и фоном поэтической серьезности. Такой другой Тани, правда, что не скоро потрафишь, и такого другого ценителя как Лев Толстой". Он зорко вглядывался в эту полную огня, жизнерадостную, самовлюбленную девочку, которая у него на глазах превращалась в прелестную девушку.
   - Ты думаешь, ты даром мой хлеб ешь? - говорил он ей шутя. - Я тебя всю записываю.
   Толстой брал свои модели с натуры. Но трудно согласиться с теми, кто ищет в его типах рабское воспроизведение оригиналов. "Натура" служила ему лишь отправным пунктом. Внешние черты характера Наташи Ростовой (в "Войне и мире"), например, удивительно напоминают Танечку Берс с ее страстностью и со всеми ее романическими похождениями. Но резкие контуры этого весьма земного облика Толстой смягчил и опоэтизировал, не пожалев лучших красок своей палитры. В Наташе Ростовой - многое от гениальной души самого автора и, в силу именно этого, является она одной из самых обольстительных героинь русской литературы.
   Понятно само собою, какой переполох в одинокой жизни яснополянских затворников должна была произвести баронесса Менгдень, неожиданно явившаяся из Тулы приглашать Толстых на бал: наследника престола ожидали в Тулу, и местное дворянство готовилось встретить его торжественно. Лев Николаевич, ради своей милой свояченицы, должен был нарядиться во фрак и везти ее в Тулу; Софья Андреевна грустно отговаривалась нездоровьем. Она пишет в своих воспоминаниях: "Левочка решил повезти на бал сестру мою Таню, и я усердно принялась устраивать ей хороший наряд... Когда Лев Николаевич надел фрак и уехал в Тулу на бал с Таней, я принялась горько плакать и проплакала весь вечер. Мы жили однообразно, замкнуто, скучно, и вдруг такой случай, и (мне было едва 19 лет) лишена его".
   - Знаешь, Таня, - говорила она сестре, - я бы все равно не могла ехать, если бы и была здорова.
   - Почему?
   - Да ведь ты знаешь Левочкины воззрения? Могла ли бы я надеть бальное платье с открытым воротом? Это прямо немыслимо.
   Сколько раз он осуждал замужних женщин, которые "оголяются", как он выражался.
   Это была минутная слабость, грустное настроение. Вообще же говоря, Софья Андреевна мужественно переносила замкнутую деревенскую жизнь - даже тогда, когда ее гнездо еще не наполнилось птенцами.
   Но временами все же ей скучно, тесно. Мирная гавань, достигнутая в 18 лет, не удовлетворяет: хочется открытого моря, бури. И Лев Николаевич отмечает в своем дневнике (3 марта 1863 года): "Я боюсь этого настроения больше всего на свете". И в другом месте: "Изредка и нынче все страх, что она молода и многого не понимает и не любит во мне, и что многое в себе она задушает для меня и все эти жертвы инстинктивно заносит мне на счет" (23 января 1863 года).
   Он понимал, что надо как-нибудь разнообразить эту жизнь. Но от поездок в Москву надолго он считал необходимым пока воздержаться.
   По этому поводу он писал тестю: "Я часто мечтаю о том, как иметь в Москве квартиру на Сивцевом Вражке. По зимнему пути присылать обоз и приехать прожить 3 - 4 месяца в Москве в своем перенесенном из Ясной мирке, с тем же Алексеем, той же няней, тем же самоваром и т.п. Вы, ваш мир, театр, музыка, книги, библиотека (это главное для меня в последнее время) и иногда возбуждающая беседа с новым умным человеком, вот наши лишения в Ясной. Но лишение, которое быть может, гораздо сильнее всех этих лишений - это считать каждую копейку, бояться, что у меня не хватит денег на то-то и на то-то. Желать что-нибудь купить и не мочь и хуже всего - стыдиться за то, что в доме у меня гадко и беспорядочно. Поэтому, до тех пор, пока я не буду в состоянии отложить столько-то для поездки в Москву, по крайней мере 6.000 р., до тех пор мечта эта будет мечтой". Чтобы иметь возможность "отложить", он прежде всего принимается за хозяйство и делает это с обычным для него увлечением.
   Он заводит большой пчельник верстах в 2-х от дома, просиживает там в сетке часами, наблюдая и изучая жизнь пчел. Он разводит племенных овец и уверяет, что "не может быть счастлив", если не достанет японских поросят. Получив их, он пишет в восторге: "Что за рожи, что за эксцентричность породы!.." Он разводит плодовый сад, сажает леса елок, пробует заниматься даже кофе, цикорием или вдруг начинает сажать капусту в огромном количестве. Ему нужны интенсивные корма для свиней, и он не останавливается перед постройкой винокуренного завода, хотя молодая жена протестует: ей кажется это безнравственным. У них нет управляющего. Толстой пробует приспособить к этому делу одного из студентов-учителей, т.к. интерес к школам пропал. Но учитель ничего не понимает в хозяйстве и бросает это дело. Тогда Толстой "делает важное открытие": "приказчики и управляющие, и старосты есть только помеха в хозяйстве; попробуйте прогнать все начальство и спать до десяти часов, и все пойдет, наверное, не хуже: я сделал этот опыт и остался им вполне доволен..." После такого "открытия" хозяйские функции распределяются так: на Софью Андреевну возлагается контора, расчеты с наемными рабочими, домашнее хозяйство, амбары, скотоводство; сам Лев Николаевич заведует полем, огородом, лесами, пчелами. При каждом из них несколько мальчиков, бывших учеников яснополянской школы.
   Подобная постановка дела могла, конечно, дать только плачевные результаты. Расчеты и предположения были всегда великолепны; практика, однако, отнюдь им не соответствовала. Так, например, японские поросята погибли один за другим. Много позже оказалось следующее. Лев Николаевич взял для ухода за свиньями бывшего старшину, лишившегося места за пьянство. Такое "благ

Другие авторы
  • Андреевский Николай Аркадьевич
  • Дашков Дмитрий Васильевич
  • Д-Эрвильи Эрнст
  • Мазуркевич Владимир Александрович
  • Теплов В. А.
  • Стокер Брэм
  • Тепляков Виктор Григорьевич
  • Ростопчин Федор Васильевич
  • Кокошкин Федор Федорович
  • Лебедев Константин Алексеевич
  • Другие произведения
  • Коржинская Ольга Михайловна - Шакал и аллигатор
  • Тугендхольд Яков Александрович - Возрождение Метерлинка
  • Байрон Джордж Гордон - Стихотворения
  • Достоевский Федор Михайлович - Зимние заметки о летних впечатлениях
  • Урусов Сергей Дмитриевич - С. Д. Урусов : биографическая справка
  • Печерин Владимир Сергеевич - Печерин В. С.: Биобиблиографическая справка
  • Леонтьев Константин Николаевич - Ночь на пчельнике
  • Иванов-Разумник Р. В. - Творчество и критика
  • Ключевский Василий Осипович - Памяти А. С. Пушкина
  • Якубович Петр Филиппович - Переводы из "Цветов зла" Шарля Бодлера
  • Категория: Книги | Добавил: Armush (25.11.2012)
    Просмотров: 300 | Рейтинг: 0.0/0
    Всего комментариев: 0
    Имя *:
    Email *:
    Код *:
    Форма входа