Главная » Книги

Иванов Вячеслав Иванович - Предисловие к посмертному изданию "Тридцати трех уродов"

Иванов Вячеслав Иванович - Предисловие к посмертному изданию "Тридцати трех уродов"



Вяч. Иванов

ПРЕДИСЛОВИЕ К ПОСМЕРТНОМУ ИЗДАНИЮ

"ТРИДЦАТИ ТРЕХ УРОДОВ"

  
   Источник: Зиновьева-Аннибал Л. Д. Тридцать три урода. Роман, рассказы, эссе, пьесы. - М.: Аграф, 1999. Текст издания: De Visu. 1993- N 9.
   OCR: В. Есаулов, ноябрь 2008 г.
  
  

"Ты думал, что Эрос - вожделенное, а не вожделеющее; оттого и казался он тебе пре­красным. Любимое прекрасно, и в себе со­вершенно, и блаженным почитается. Но не таков образ любящего"

(Слова Диотимы к Сократу) Платон. "Пир"'

I

  
   Что такое "Тридцать три урода"?
   Тридцать три худых списка с совершенного подлинника, кривых зеркал, наведенных на безусловное, - многообразное безобразие вза­мен единственного образа. Тридцать три признания - и лжесвидетель­ства - о красоте.
   Множественность относительного, отраженного, превратного. Дур­ная бесконечность искажающих преломлений. Призрачное дробле­ние, размножение, разложение единого. Извращение, развращение це­лостного, целомудренного.
   Растерзание мерцающего над омутом лика алчною смутой полой тьмы. Распадение полного, самодовлеющего, безвременного бытия на жадные и ненасытимые миги. Тридцать три затускнения белого луча во мгле тридцати трех вожделений.
   Голод титанических сил по горнему - титаническое богоубийство. Низведение Афродиты Небесной в юдоль земную, в мир пленный, - ее превращение в Афродиту Всенародную.
   Трагедия мира как творческого процесса. Трагедия художественно­го творчества. Трагикомедия познания...
   Таков ряд высших, умозрительных реальностей, к прочувствованию или предчувствию которых возводит читателя повесть о знаме­нательной участи двух женщин, боготворящей и боготворимой, - о союзе и расколе души творящей и красоты творимой, - повесть реа­листическая по форме внешней, символическая по внутренней фор­ме, платоническая по духу.
  
  

II

  
   "Тридцать три урода были правдивы. Они были правдою. Они были жизнью. Острыми осколками жизни, острыми цельными мигами. Та­кие - женщины. У них любовники. Тридцать три любовницы..."
   И с ними столько же любовников. Шестьдесят шесть прелюбодейст­вующих! Ариманова свадьба!.. И это - "жизнь"? Это - "правда"? А то "стыдливо покоящееся в красе торжественной своей" единство, то со­вершенство - не "жизнь"? Та девственность истинного целостного бы­тия - не "правда"?..
   Два голоса спорят: голос мира сего и голос духа в нас, который хо­чет быть не от сего мира. И первый голос - о жизненной правде "тридцати трех любовниц" - слышится из уст той, что прежде явля­лась небожительницею-Афродитой, а теперь обернулась Афроди­тою Всенародной, оставаясь тем же обличием, знамением, воплоще­нием - Красоты!.. Об этом двоении Красоты - загадки из загадок - не самые ли жуткие слова сказал Достоевский, видевший обе ее без­дны?..
   Или, дабы "исполнилась всякая правда", должно свету сходить во мрак, бытию сущему - сеяться в могилу тления, Красоте - являться "безобразною, не имущею вида"? Должно божественному не просто быть, быть в себе, но и свершаться - в жертве нисхождения?
   Этот суровый приговор, этот крест самоотречения не под силу порой снести человеку. "Кто может продохнуть через себя трагедию, тот - спасенный - ее герой и усмиритель", - так говорит "вдохнув­шая" в себя трагедию, "претворившая ее в себе" и - отравившаяся ее воздухом Вера.
  
  

III

  
   Вера, старшая героиня, представляющая собой в развитии повести начало действенное, движущее и творчески-зачинательное, - Вера, ге­ниальная трагическая актриса, - знает этот сокровенный крестный смысл и всякой трагедии, и всего художества: решимость высшего, бо­жественного на жертву нисхождения. Отсюда и ее личное решение: свое заветное сокровище - то, что ей жизни дороже, - отдать людям. И она раздаривает свое лучшее (недаром ей близок Лир), - растворяет в круговой чаше свою "жемчужину любви".
   "Жемчужина" - сама Красота, воплотившаяся для Веры в молодой девушке, от имени которой ведется рассказ, так что мы непосредст­венно узнаем всю ее полубессознательную, но уже тронутую крутым утреником житейского опыта душу и раздельно видим то, что можно было бы назвать ее саном, или идеальным достоинством, на нее воз­ложенным, и ее же как слабую носительницу непрошенного величия. Она в ходе повести, в противоположность водящей Вере, знаменует начало жертвенное по существу, страдательное, блуждающее, покор­ствующее и требующее оплодотворения, - "восприимчивое ко злу и лжи не менее, чем к истине и добру", как определяет Вл. Соловьев женский принцип, - но не разбивающееся трагически и не гибну­щее, а живучее, пребывающее и в конечном счете роковое, победное, судящее и решающее.

IV

  
   Символическое повествование раскрывает общий закон нисхожде­ния божественной сущности в условное бытие (мэон) искаженного, ис­кажающего мира. В этой жертвенности истинно сущего животворящее назначение. Все вещи и суть лишь постольку, поскольку они причастны истинно сущему - платоновской Идее; иначе им было бы отказано да­же в условном и относительном бытии. И каждая из тех "любовниц" все же и "Царица". "Тридцать три любовницы - тридцать три Царицы".
   Тому же закону нисхождения подчинена Вечная Женственность, как в ипостаси Красоты, так и в другой своей ипостаси - Души Мира, тело которой мы зовем Природою. И как юная красавица повести делается тем, чего от нее ждут, - подобно тому и Природа в своем явлении пред­стоит нам такою, какою вызывает ее человеческий дух: как эхо, откли­кается она ему на языке обращаемых к ней заклинаний*.
  
   * Так учил о "Вселенском эхо" Вл. Эрн, философ Платоновой церкви в теснейшем и внутреннейшем значении этого слова, рано ушедший близкий друг как пишущего эти строки, так и автора изучаемой повести. С изуми­тельною силою и зоркостью узрения характеризует он в исследовании "О природе научной мысли" (1914) последнее превращение Природы в зависи­мости от направления испытующего ее человеческого ума: "По закону мета­физического эхо, на основной зов новой истории вселенная должна была от­ветить соответствующим эхом: раскинуться под сознанием человека бездуш­но-безжалостным призраком механизма, и иллюзия, которой возжелал человек, должна была стать, говоря по-кантовски, объективной, т. е. потенци­ально-всеобщей... Поистине беспредельным и достойным безмерного удив­ления нам представляется разум божественный не потому, что вселенная имеет конструкцию бесконечно сложного механизма, а потому, что вселен­ная, будучи божественной поэмой и ничего общего не имея в онтологичес­ком порядке с механизмом, обладает в своей неизмеримой многостороннос­ти тою пластичностью и тою отзвучностью, которая позволяет Космосу в определенный зон истории обернуться механизмом, прикинуться беспре­дельною машиной - и сделать это с такою артистичностью, что разум чело­веческий, находящийся под властью низших понятий и рассуждений, под схемою механизма, не может ни в одном пункте мира найти перерыв и вый­ти из замкнутой сферы мертвой причинности... В непроницаемых глубинах заложена возможность вселенской механистической маски, т. е. возможность для мира предстать перед насильственными методами рационалистической мысли беспредельным механизмом, так, что все естествознание при этом до­пущении может исследовать не строение мира как такового, а лишь сложное и невероятно искусное строение вселенской маски".
  
   Девушка, которая на зов тридцати трех похотей отвечает открытием в себе возможности тридцати трех наложниц, - до своей профанации была боготворима и, верная "закону эхо", являлась "Царицей", "боги­ней". "Вера меня делает", - таково было ее постоянное сознание в ту пору обожествления. Не то же ли совершилось и с Природою, боготво­римой некогда, ныне обезвоженной?..
   Самобытная сущность творимой остается непроницаемой, загадоч­ной для нее самой. Неведомо ее происхождение: "царская" ли в ней кровь, или же она - "дочь конюха?" "Души твоей не знаю; не знаю, есть ли душа", - срывается об ней с уст Веры. Но, может быть, и высшее, бла­городнейшее в ней, и низшее, грубое - все от той же боготворящей и творящей?.. Речь ее записей проста, трезва и умна, - порой как-то по-женски прозаична, порой же проникнута женственною прелестью, гра­цией и поэзией: таковы, например, заключительные, "свои", слова днев­ника, написанные "сквозь слезы", о "жизни хрупкой и переливчатой, как ручей", о "настоящей жизни", которой "Вера не хотела принять"... Слова жуткие, как светлая и коварная быстрина!.. Поистине сама она - стихия влажная, как пенорожденная Афродита. И явно еще: она - Красота...
   Так разбираемое повествование, при всей точности своего симво­лического начертания, ни на миг не перестает быть, по отношению к внешней действительности, неуклонно ей верным, всецело в ней обос­нованным, свободным от всех иллюзий, строго реалистическим: при­знак истинного платонизма.
  
  

V

  
   В обожествлении красоты, предшествовавшем ее развенчанию и низложению, обмирщению и использованию, эротическая правда бы­ла смешана с неправдою: различая их, мы вскрываем трагическую вину той, которая вознести любимую умела, но от головокружительного па­дения с высоты не спасла. В чем же права была и в чем прегрешила эта лунатическая мэнада-мужененавистница, - эта поистине жрица и жертва бога исступлений и трагических масок?
   Ее правда - в силе все оправдывающей, все побеждающей любви: свою подругу любит она больше себя, своей жизни, своей славы. И другая ее правда - в "беременности" души ее красотою, как говорит Платон: оттого и любит она так свою подругу, что хочет "рождать в красоте". Не напрасно она обещала сделать ее прекрасною. "Мать, богиня, подруга, - с восторгом изумления и благодарности воскли­цает девушка, - она все знает, и все становится прекрасным мое: зна­чит, это моя красота?.."
   Но цельною должна быть любовь не только по силе чувства, но и по объекту своего устремления на целостную личность любимого. Что же мы слышим? Своим "голосом, неприятным в комнате, не на сцене, глу­хим и неровным, некрасивым", своим обрывочным, жестким, почти гневным языком, который так свойствен людям страстного напряже­ния и накала действенной воли и так выдает затаенное ими чувствова­ние внутренних противоречий всякого действия, - она сама кричит свою вину:
   "Я люблю твое тело оттого, что оно прекрасно. Но души твоей не знаю. Не знаю, есть ли душа. И не нужна она мне, потому что пре­красно твое тело... Уж не убить ли мне тебя, чтобы иметь навсегда одной?"
   Что в этих словах о "ненужности" души Вера сама провозгласила свою вину, - таково было, во всяком случае, мнение автора повести, основанное на непреложной истине нравственного порядка: нельзя без­наказанно любить в человеке одно тело, а душу забыть. Но вырвавший­ся крик все же не окончательная улика: на самом деле отношение Веры к подруге, в которой, по собственному свидетельству последней, все де­лается прекрасным от творческих прикосновений ее владычицы, - глубже, сложнее и человечнее. Ревниво ловит Вера все доказательства ее тайных помыслов, все высокое и изящное в проявлениях ее внутрен­него существа; она изливает перед ней свою душу, всечастно воспиты­вает ее и ваяет духовно. Приговор автора оправдывается лишь на путях более тонкого анализа этой необычной любви.
  
  

VI

  
   По учению Платона, Эрос, присущий благороднейшим душам и со­ставляющий в них принцип духовного возрастания, направляется вна­чале на прекрасные тела, потом на души прекрасные, наконец - на вечные Прообразы, или Идеи, умопостигаемых сущностей; в единстве которых раскрывается самое Сущее - Идея Идей.
   Все отличительные признаки первой ступени этого восхождения налицо перед нами в разбираемой повести. Различие пола, влекущее влюбленных к естественному деторождению, заглушает в них, по мысли Платона, духовнейший зов Эроса к творческому "деторожде­нию в красоте". Тема повествования, которую можно определить как проблематику и трагику эротического начала в душе художнической и гениальной, - предопределяет, таким образом, с точки зрения пла­тонического миросозерцания, парадокс положения, служащего ос­новою фабулы.
   Как же относятся к своим любимцам люди, одержимые Эросом, на первой ступени Платоновой лестницы? "Пронзенные дивным влече­нием, - читаем в Платоновой "Пире", - не в силах влюбленные ото­рваться один от другого и сами не знают, чего друг от друга хотят. Не наслаждения чувственного - нет, иного жаждут оба, в темном и вещем предчувствии желанного. И если бы пришел к ним (?), так друг к другу прильнувшим, Гефест и спросил их: Чего же вам нужно друг от друга, люди? - они молчали бы и не умели ответить богу. И опять вопросил бы их и сказал: Так в этом все желание ваше, чтобы вам не разлучаться ни днем, ни ночью? Уж не сковать ли мне вас и не сплавить ли так, что­бы вкупе прожить вам жизнь, и вместе умереть, и в самом Аиде быть двоим нераздельными, как одно существо?"

Другие авторы
  • Стасов Владимир Васильевич
  • Тихонов-Луговой Алексей Алексеевич
  • Авенариус Василий Петрович
  • Милонов Михаил Васильевич
  • Апухтин Алексей Николаевич
  • Страхов Николай Иванович
  • Деларю Михаил Данилович
  • Семевский Михаил Иванович
  • Де-Пуле Михаил Федорович
  • Веневитинов Дмитрий Владимирович
  • Другие произведения
  • Картер Ник - Белые рабы
  • Кюхельбекер Вильгельм Карлович - Зоровавель
  • Шевырев Степан Петрович - Николай Михайлович Языков
  • Мопассан Ги Де - Грезы
  • Кони Федор Алексеевич - Принц с хохлом, бельмом и горбом
  • Чарская Лидия Алексеевна - За Веру, Царя и Отечество
  • Вяземский Петр Андреевич - Замечания на краткое обозрение русской литературы 1822-го года, напечатанное в No 5 Северного архива 1823-го года
  • Новиков Николай Иванович - Дополнительные материалы
  • Куприн Александр Иванович - Просительница
  • Мерзляков Алексей Федорович - Стихотворения
  • Категория: Книги | Добавил: Ash (10.11.2012)
    Просмотров: 179 | Рейтинг: 0.0/0
    Всего комментариев: 0
    Имя *:
    Email *:
    Код *:
    Форма входа