Главная » Книги

Иловайский Дмитрий Иванович - Начало Руси, Страница 23

Иловайский Дмитрий Иванович - Начало Руси


1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27

nbsp;  Вообще г. Куник совсем не желает знать новую постановку вопроса о происхождении Русского государства и указанное мною явное смешение Руси с варягами в русских летописных сводах Суздальской редакции; какового смешения не было в первоначальном киевском тексте Повести временных лет, а также в древнейших сводах Новгородских и Западнорусских. Мало того, почтенный академик положительным тоном высказывает произвольные, никем не доказанные мнения о русском летописании. Например: "нет сомнения, что уже во времена Святослава некоторые события заносились в летопись в самом Киеве". Оказывается, таким образом, что Русская летопись о русских князьях велась в Киеве на славянском языке, конечно, монахом или священником еще при Святославе, когда, по норманнской теории, сам князь, его дружина и большинство киевских жителей были не только язычники, но и совершенные норманны. Опять мы можем только поздравить норманистов с подобными комбинациями; а для нас они не более как плод усердного воображения.
   Если обратимся к филологической стороне данной монографии, то опять найдем те же гадания и натяжки, - как и всегда, хотя школа и считает себя наиболее сильною с этой стороны. Мы же по-прежнему утверждаем, что филология, которая расходится с историей, никуда не годится и пока отнюдь не имеет научного значения. Относительно Руси в этой монографии этимология почти отсутствует; но она в изобилии предлагается по отношению к болгарским личным именам. В означенном выше ответе мы уже указывали на весь произвол и несостоятельность этой этимологии.
   Перейдем теперь к следующему рассуждению, заглавие которого выписано нами в начале. Оно принадлежит перу достоуважаемого нашего историка и также академика Сергея Михайловича Соловьева, недавно похищенного смертью, столь чувствительною для русской историографии. Соловьев, весь поглощенный сводом громадного печатного и рукописного материала для своего общего курса Русской истории, никогда не останавливался специально над вопросом о происхождении Русского государства и потому никогда не занимал в норманнской школе такого места, как Шлецер, Погодин и Куник. С последним он даже не сходился по некоторым сторонам вопроса. Но известно, как туг и неуступчив был покойный историк в своих раз установленных исторических воззрениях - что несомненно представляло почтенную черту в большинстве случаев. Несмотря на свою уклончивость от участия в полемике, С.М., однако, незадолго до своей смерти отозвался на новую постановку вопроса о происхождении Русского государства; но успел напечатать только две небольшие статьи (в "Сборнике Государственных Знаний"), и, конечно, в духе старого решения. Хотя статьи эти, по нашему крайнему разумению, представляют весьма слабую защиту норманнской системы и не стоят в уровень с другими трудами покойного историка; но уже в силу его авторитетного имени мы не желаем оставить их без надлежащего ответа с нашей стороны.
   Первая статья (Т. IV. "Сборн. Гос. Зн.") посвящена некоторым общим рассуждениям, преимущественно о народах, живущих в родовом быте. Здесь на протяжении 18 страниц встречаем мы много разных исторических положений, верных и спорных; разделить между собою те и другие довольно трудно по самой их краткости и бездоказательности. Обращу внимание только на следующее положение. "В истории, как в естественных науках, только самые внимательные и точные микроскопические наблюдения всей обстановки явления в разные времена и в разных местностях могут освобождать от неверных выводов, относительно общих законов наблюдаемой жизни". Положение, конечно, верное. Но дело в его приложении. А именно этого приложения, этих точных микроскопических наблюдений над жизнью народов мы и не находим. Вместо них историк берет слова нашего летописца о славянах, которые "жили каждый с родом своим", и полагает их в основу своего исторического здания как нечто весьма точное и несомненное. А между тем следовало прежде всего подвергнуть точному критическому анализу самое известие летописца и уяснить: имел ли человек, писавший в начале XII века, какое-нибудь хотя приблизительно верное понятие о политическом состоянии Восточной Европы первой половины IX века? Какие у него были источники для этого? Каково было его мировоззрение? и т.п. Затем следовало подвергнуть критическому анализу дошедший до нас текст его летописи и уяснить, насколько он остался близок или удалился и исказился сравнительно с текстом первоначальным. И наконец если приводить аналогии с другими народами, то надобно выбирать для того самые подходящие и притом бесспорные, вполне известные и объясненные. Легкие же указания на шотландский клан, славянскую задругу, индийскую общину и т. п. ничего не дают нам для решения вопроса о том, каким путем, когда и где возник славяно-русский государственный быт? Такие указания отнюдь не дают права считать свои выводы основанными на "сравнительном изучении первоначального быта племен".
   Во второй своей статейке, также обнимающей не более 18 страниц, покойный историограф уже прямо нападает на мое мнение о естественном, постепенном и туземном происхождении Русского государства и пытается защитить басню о призвании Варяжских князей. Аргументы его распадаются на две группы: во-первых, гадательные, никакими фактами не подкрепленные предположения, и, во-вторых, неточная передача моих доказательств.
   Между гадательными предположениями первое место занимает указание на то, что летописец знавал старика, который помнил крещение Руси и, следовательно, был молодым человеком при Владимире св.; а Владимир был правнук Рюрика, призванного из-за моря. В наших глазах подобная комбинация не имеет серьезного значения. Мы опираемся на факты. А факт заключается в том, что летописец принялся за составление летописи не ранее или около 1113 года, следовательно - спустя 250 лет после события, о котором мы спорим (т.е. мнимого призвания варягов). Составил ее он уже будучи пожилым человеком, и нигде он не говорит, чтобы при самом ее составлении пользовался рассказами монаха Еремии, который помнил крещение Руси; он упоминает только Еремию в числе печерских старцев при Феодосии; мы даже не знаем, сам ли он слышал от Еремии рассказы о старине или только слыхал об этих рассказах. Если он и видел Еремию, то, конечно, в своей молодости, когда еще у него и в мыслях не было писать летопись и заранее собирать для нее материалы. Что наше соображение небезосновательно - доказывает сама летопись. Она говорит, что были разные мнения о том, где крестился Владимир. Если во время составления летописи уже не было одного определенного мнения о крещении Владимира, несмотря на Еремию (который, впрочем, в это время, вероятно, был уже давно умершим), то каковы же должны быть смутные и сбивчивые представления о событиях, отдаленных на 250 лет. Итак, ни Еремия, ни сам Владимир св. тут ни при чем. Мы думаем, что этот Владимир еще мог понаслышке знать что-нибудь о своем прадеде; но, к сожалению, ничего не заявил о том потомству. Летопись наша составлена не при нем, а при Владимире Мономахе, который, на основании только устных рассказов, уже едва ли имел какие-либо точные верные сведения о своем пра-пра-пра-пра-деде. Разумеется, если принять смелое предположение г. Куника о том, что Русская летопись велась в Киеве уже при Святославе, тогда все затруднения устраняются, но зато мы уже выйдем из области точной, научной критики.
   Затем С.М. Соловьев в своей статье приписывает мне положение, что "сказание о призвании князей из-за Балтийского моря есть позднейшее Новгородское сочинение, XIII века". И возражает против такого положения. Любопытно, что мне приходится повторить в этом случае тот же упрек, который я сделал покойному М.П. Погодину, упрек в неверной передаче моего мнения. У меня говорится о позднейших летописных редакциях и сводах; а происхождение басни о призвании варягов и не только не считаю "выдуманною когда-то в Новгороде в XIII в.", но, наоборот, - приурочиваю ее ко времени Ярослава и супруги его шведской принцессы Ингигерды, следовательно - к XI столетию. У меня говорилось о позднейших искажениях первоначального летописного текста, об искажениях, следствием которых явилось смешение Руси с варягами, чего не было в первоначальном тексте. Несколько раз я указывал, что в этом факте заключается весь корень поднятого мною вопроса. Но замечательно, что достоуважаемый историограф обошел этот мой главный аргумент совершенным молчанием. Защищая какую-то историчность нашего летописца, норманнская школа защищает, в сущности, его искажения; тогда как моя задача очистить его от этих искажений, от этого бессмысленного смешения Руси с варягами, двух разных народов в один небывалый нигде народ варяго-руссов.
   Покойный историограф выразился даже так, будто, по моему мнению, "надо оторвать начало летописи и заменить его догадкою Стрыйковского о Роксаланах". Приходится только удивляться подобным выражениям под пером серьезных ученых, у которых сильное племя Роксалан, имеющее о себе целый ряд известий, начиная с Тацита и Страбона, является в истории какою-то догадкою Стрыйковского! После нескольких подобных возражений, более или менее голословных, не останавливаясь ни над каким аргументом основательно, автор остальную половину своей статейки посвящает общим и в то же время отрывочным рассуждениям об украинном положении Руси (хороша европейская украйна, занимающая чуть не половину Европы!), о лесе, о поле, о городах, о редкости населения и пр. Но какое отношение все это имеет к вопросу о призвании варяжских князей, о смешении Руси с варягами, вообще о происхождении нашего государственного быта - остается неизвестным.
   Повторяю, если я остановился несколько над возражениями покойного С.М. Соловьева, то сделал это только ради его авторитетного имени. Вопросом о происхождении Русского государства он никогда специально не занимался, а аргументы его по большей части являются простым повторением аргументов покойного М.П. Погодина.
   Если и такие почтенные русские ученые так легко относились к данному вопросу, не желали вникнуть в мои доказательства, обходили важнейшую их фактическую часть, а выхватывали кое-какие бессвязные фразы и неточно передавали мои доводы и заключения, то чего же можно ожидать от других, менее почтенных возражателей, особенно от людей, не расположенных к беспристрастному отношению уже в силу своего нерусского происхождения. Одним из представителей этой категории является копенгагенский профессор сравнительного языковедения Вильгельм Томсен. Сей профессор в мае 1876 года прочел в Оксфорде три лекции "Об отношениях Древней Руси к Скандинавии и о происхождении Русского государства", чтобы в качестве компетентного лица просветить английскую публику насчет этих вопросов. Мы имеем эти лекции перед собою в "просмотренном" немецком издании Борнемана.
   Тенденциозность копенгагенского профессора бросается в глаза с первой же страницы, где он заявляет, что "политическое и численное преобладание славянского элемента над другими народами Восточной Европы есть результат сравнительно недавних времен; тогда как основание Русского государства совсем не дело этого племени".
   Немецкий издатель этих лекций в предисловии торжественно заявляет о каких-то "самостоятельных исследованиях" автора по данному вопросу. Читаете и удивляетесь такому смелому заявлению. Не только никаких самостоятельных исследований тут не находим, но автору даже совсем не, известны последняя постановка вопроса и аргументы, опровергающие норманнскую теорию; хотя он, очевидно, что-то слышал о том и, по поводу исследований Гедеонова, не упускает случая пройтись на счет "произвольных фантазий" (17). Это не только не самостоятельные исследования, а, напротив, самое поверхностное повторение мнений и доводов известных норманистов, преимущественно А.А. Куника. Там, где автор пытается представить какие-либо соображения от себя, он обнаруживает только свое невежество. Например, он вздумал поправлять известия Ибн-Дасты; говорит, что Русь жила тогда не на каком-то нездоровом острове, а в Киеве (28). Как будто она только и существовала тогда в одном Киеве! Известия Ибн-Фадлана, более всего не подходящие под норманнскую теорию, Томсен называет "очевидно по некоторым пунктам преувеличенными и не критичными" (29). Разумеется, в числе главных доказательств Скандинавского происхождения Руси является пресловутое gentis Sueonum Вертинских летописей. Но любопытно, как автор отделывается от несовместимого со шведским происхождением Chacanus vocabulo. "Самое вероятное", по его мнению, это то, что греки в данном случае шведских руссов смешали с аварами и хазарами и русскому королю придали хазарский титул, так как послы его могли прибыть в Константинополь через Хазарию (45). Комбинация, можно сказать, замечательная по своей невероятности.
   В своей отсталости Томсен повторяет даже такие доказательства г. Куника, от которых сей последний уже отказался; например, Севельских руссов Аль Катиба (54). Скандинавский ученый также не нашел никакой Руси в Скандинавии. Как же он устраняет это затруднение? Видите ли, древние Руссы не называли себя Русью на своем родном языке; а так их называли на Востоке; аналогией тому будто бы служит название немцев Германами (96). Большего невежества по отношению к Древней Руси и к приведенной аналогии, мне кажется, трудно и представить себе! Русский народ сам и не называл себя иначе как Русью или Росью, о чем, кроме Льва Диакона, ясно свидетельствуют договоры Олега и Игоря; а немцы, наоборот, сами себя не называли Германами и до сих не называют. Аналогию с Русью представляют только названия вроде Франции. Как русское племя, покорив родственные славянские и чуждые финские племена, постепенно в течение веков распространило имя Руси или Роси на большую часть Восточной Европы, так и франкское племя, покорив родственные немецкие племена (бургундов, готов) и неродственное кельтическое население Галлии, постепенно в течение нескольких столетий распространило имя Франции на всю Галлию. Изложенные на следующих страницах догадки автора, старающиеся объяснить отсутствие Руси в самой Скандинавии, сводятся к тому, что имя Русь произошло от финского Ротси, которым финны называли шведов, и что это имя славяне дали пришедшим скандинавам, заимствуя его от финнов, и т.п. Все подобные догадки обнаруживают только крайнюю наивность их автора в сфере историко-этнографических вопросов. А главное, догадки эти совершенно не нужны, потому что Русь распространяла свое господство не с севера, а с юга. Известно, что имя ее как народа встречается уже у классических писателей I века; это - Роксолане или Россалане, которых норманнская школа всеми способами, но тщетно, пытается изгнать из истории.
   Если г. Томсен слаб собственно в исторической критике, то от него, как филолога-специалиста и притом природного скандинава, можно было бы ожидать каких-либо научных подтверждений для норманнской системы, именно со стороны филологии; например, более удовлетворительного объяснения русских названий порогов и личных имен, т.е. объяснения из скандинавских языков. Ничуть не бывало. Филология его представляет все те же этимологические натяжки, которые сочинены петербургскими академиками. А то, что г. Томсен присовокупляет от себя, ниже всякой критики. Например, слово Айфар, соответствующее славянскому названию Неясыть и означающее, по Константину Багрянородному, пеликана, совсем не существует в скандинавских языках, да и пеликанов там нет; поэтому автор предлагает превратить его в Eiforr, что значит "всегда стремящийся". Но в таком случае что же станется с текстом Константина, по которому Айфар означает пеликана? Геландри, по новому объяснению г. Томсена, значит не что иное, как "смеющийся". (Смеющийся порог!) Далее вместо Струвун он придумал Струкун, чтобы получить из него "маленький порог" на старошведском языке (68 - 72). Относительно личных имен все та же система превращения их в скандинавские, на основании разных подобий, например Олега в Гельги, Берна в Бьерна, Рогволода в Рагнвальда, Ингивлада в Ингивальда, Свирька в Сверкира, Шибрида в Зигфрида и пр. Те же имена, для которых не находится скандинавских подобий, автор считает до того испорченными, что их трудно определить; в их числе упомянуты и такие, которые, напротив, отчетливее других сохранились в рукописях, каковы Ятвяг, Бойко, Синько, Борич.
   Относительно последнего имени, т.е. Борич, замечу, что оно служит одним из многих примеров того искажения, которому подвергался первоначальный текст летописи у позднейших сводчиков и писателей. Мы можем теперь восстановить истину, благодаря фотографическому изданию списков Лаврентьевского и Ипатьевского. В Лаврентьевском в конце Игоревых послов, заключивших договор, стоит синко борич; а в Ипатском исинько-бирич. (Так же в списках Радивиловском и Моск. Духов. Академии.) Любопытно, что редакция нового издания Ипатской летописи, 1871 года, напечатавшая ее список с началом (которого в прежнем издании недоставало) последние слова прочла и напечатала так: Исинько Бирич. Таким образом, по Лаврентьевскому выходило два имени: одно Синко, другое Борич; по Ипатскому тоже два, но несколько отличные: одно Исинько, другое Бирич. А между тем Ипатский список и однородные с ним раскрывают истину. Тут оказывается только одно собственное имя; другое же слово есть звание того же лица; понятно, что перед этим именем как перед последним поставлена частица и, т.е. получается: и Синько бирич. Этот Синько не только носит совершенно славянскую уменьшительную кличку, но и является княжим "биричем", входившим в состав посольства. Надеюсь, что сие древнеславянское название герольда или глашатая никоим образом не гармонирует с якобы норманнскими именами послов; так же, как совершенно не соответствует этой норманизации их клятва Перуном и Волосом, - о чем г. Томсен, очевидно, не знает, что сказать.
   Кстати, к прежним своим соображениям относительно личных имен прибавлю несколько новых. Один из послов Грим как будто непременно должен быть немцем или норманном; а между тем по-малорусски гром и доселе произносится грим, что совершенно соответствует выражению гримдют сабли в Слове о П. Игореве (как уже было указано мною прежде). Далее у чехов и лужицких сербов тоже произносится гримати вместо нашего греметь. Затем в числе древних славяно-русских имен встречается Гримислава; так, по Длугошу, называлась Русская княжна, вышедшая замуж за Лешка Белого в XIII веке; вероятно, было и мужское имя Гримислав. В XIV веке встречаются имена Гримко и Гримало (см. у Белевского, Monum. II). Отсюда понятно потом существование славяно-польской фамилии Гримайлов или Гржималов. Возьмем тоже Прастена, посла Турдова. Прастен до того славянское слово, что только предвзятая теория может превращать его в Frustain и т.п. (142). А что Турд было туземное, не пришлое из Скандинавии имя, подтверждает существование таких названий в Суздальском крае, как Турдан, городище на р. Колокше, село Турдиево и Турдиевы враги (овраги) в Костромской губернии (гр. Уварова о Мери в Трудах первого Археологич. съезда 673 и 683 стр.). Или возьмем Гунара; имя Гуня не только существовало в старину у малороссов, а также у сербов и болгар; но гуня доселе означает род кафтана в Пермской губернии и Западной Сибири (см. "Юго-западную часть Томской губернии" Потанина II т. 571 стр. в Этногр. Сборн." VI и "Пермскую губ." Мозеля). Не продолжаю набравшихся у меня еще разных мелких заметок по этой части, надеюсь, сказанного достаточно, чтобы видеть всю поверхностность, всю предвзятость отношения норманнской школы к данному вопросу. Русь вместе с крещением приняла греческие имена, и только небольшая часть прежних языческих имен продолжала после того обращаться в народе. Тем не менее значительное количество имен Олегова и Игорева договоров все-таки встречается потом в Древней Руси, в летописях и других памятниках. Мы имеем полное право заключать, что эти договоры счастливым случаем сохранили нам целый сборник славянорусских имен языческой эпохи.
   Надеюсь также, что приведенных указаний достаточно, чтобы дать настоящую цену хвастливому заявлению немецкого издателя, будто брошюрка г. Томсена представляет, так сказать, последнее слово науки по варяго-русскому вопросу. А между тем наши отечественные норманисты весьма ей обрадовались, и одно периодическое издание, специально посвященное критике, поспешило усмотреть в ней какие-то новые подтверждения пресловутой теории. ("Критическое Обозрение". М. 1879. No 20. Изд. В. Миллера и М. Ковалевского.) Вот что значит явное пристрастие!
   Обращаясь к тому положению, которое я выставил краеугольным камнем, исходною точкою отправления в своей борьбе с норманнизмом, т.е. к первоначальному тексту летописи и к смешению Руси с варягами в позднейших ее списках, нельзя не удивляться, что мои противники совершенно обходят молчанием это положение и представленные мною доказательства и ограничиваются голословными фразами о правдивости Нестора вообще. (Заметьте при этом также их упрямство по отношению к имени летописца. Не существует никаких серьезных доказательств, что Повесть временных лет написал Нестор. Мало того, игумен Сильвестр сам ясно говорит в ней, что он написал сей летописец. Так нет, он, видите ли, не написал, а только переписал летопись Нестерову.) Я же с своей стороны все более и более убеждаюсь в помянутом положении. Между прочим льщу себя надеждою, что мне посчастливилось напасть на самый ключ к этому позднейшему недоразумению.
   Никто доселе не обратил внимания на то, что в некоторых списках начальной летописи, по поводу посольства за море к варяжским князьям, сказано: "Реша (Варягом) Русь, Чудь, Словене, Кривичи и Весь: земля наша велика" и пр. Так значится, например, в списках Ипатском, Троицком, Переяславском. Между тем в других, напр. в Лаврентьевском, стоит: "Реша Руси, Чюдь, Словене, Кривичи" и т.д. Мы не сомневаемся, что в первых списках в этом случае сохранился остаток первоначальной редакции, где Русь является в числе народов, отправивших послов за море к варягам. Следовательно, не одни летописные своды Западнорусские (судя по польским историкам, которые ими пользовались) и Новгородские (судя по летописцу Никифора и по отрывку Иакимовской летописи) сохраняли первоначальную редакцию; но следы ее находим и в северо-восточной России. Это столь, по-видимому, ничтожное изменение первоначального Русь в Руси повело к важному недоразумению. Стоило только какому-либо переписчику или сводчику, не разобрав подлинника, поставить "послаша (или реша) к Варягом Руси, Чюдь, Словене" и пр., вместо "к Варягом Русь, Чюдь, Словене", как мало-помалу явилась целая группа таких искаженных списков; а кто-либо из дальнейших северо-восточных списателеи и сводчиков, приняв эту ошибку за истину, и, смешивая Русь с Варягами, постарался еще подкрепить ее некоторыми голосами вроде: "сице бо звахуть ты Варягы Русь, яко се друзии зовутся Свее, друзии же Урмани, Англяне" и пр. И вот таким образом в Суздальских и позднейших северных сводах появилась смешанная в одно, небывалая народность Варяго-Руссов. Но любопытно, что в некоторых местах северо-восточных летописных сводов все-таки остались следы первоначального текста, резко противоречащие этой позднейшей редакции. Например: "Поляне яже ныне зовомая Русь", а "Словенеск язык и Рускый одно есть", и пр. Точно так же сохранившиеся тексты договоров Олега и Игоря говорят только о Руси и никаких варяго-руссов не знают.
   Кто пристально занимался разными списками наших летописей, тот знает, как часто встречаются разногласия в их текстах. Вы не найдете и двух списков буквально во всем сходных. Явное доказательство, как сильно местами попорчен, искажен первоначальный текст под пером сводчиков и переписчиков! Я мог бы привести многие примеры разногласий и искажений, которые совершенно затемняют или извращают смысл и могут быть исправляемы только при тщательном сличении списков. Чтобы недалеко ходить, укажу на ту же самую фразу о речи послов варягам. По некоторым спискам, за море посылали послов Русь, Чюдь, Словене (новгородцы), Кривичи и Весь; а в других Весь превратилась во вся или во вси, и сообразно с тем получился различный смысл. По одним это вси как бы относится к предыдущему слову "Кривичи", т.е. "все Кривичи". По другим это вся отошло к следующему слову "земля", и вышло так: "вся земля наша велика и обильна". Подобным же образом, повторяю, кем-либо не разобранная именительная форма Русь и ошибкою списанная в дательной форме Руси отнесена потом к предыдущему слову (стоявшему ИЛИ подразумеваемому) "Варягом", И получилось понятие о послах, отправленных за море к Руси или "к Варягом к Руси". А затем пошло уже, почти систематическое, нелепое смешение двух разных народов в один. Но в этом смешении, как я сказал, участвовали далеко не все группы летописных списков; древние Западнорусские и Новгородские списки по всем признакам остались более или менее близки к первоначальной редакции.
   Ввиду многих и добросовестных исследований, посвященных Русской летописи, можно бы удивляться тому, что доселе не был восстановлен ее первоначальный текст в таком важном пункте. Но, пока норманизм господствовал в нашей историографии, никому и в голову не приходило подвергнуть критическому анализу помянутые разногласия списков и рассмотреть их в связи с отношениями варягов к Русской истории.
   Итак, повторяю, легенда о призвании варягов имела первоначально династический характер, т.е. выводила Киевский княжеский род из-за моря от Варяжских князей; но отнюдь не представляла все Русское племя чуждым, неславянским, пришлым из-за моря. Раз установив это положение, мы уже собственно не имеем большой надобности опровергать самую легенду. Если Русь была туземное племя, известное у более древних писателей под именем Роксалан, то ей не было нужды призывать к себе чужих князей, так как у нее издревле были свои собственные. О Роксаланских князьях упоминают источники еще I и II века по Р. X.
   Для нас достаточно отвергнуть басню о призвании варяжских князей на основании ее фактической несостоятельности, и никто не вправе требовать, чтобы мы непременно объяснили когда, почему, каким путем возникла эта басня. Однако и на этот счет мы уже предлагали свои соображения. В настоящее время пополним их следующими указаниями.
   Некоторый свет на происхождение данной басни бросают слова летописца по поводу убиения Андрея Боголюбского и последующих беспорядков. "Не ведуче глаголемаго: идеже закон, туи обид много", "князь бо не туне меч носит" и т.п. (Лаврент. список). Затем повествуется, как вследствие этих беспорядков и опасности от соседей дружина и земство собрались на вече, и начали думать, за каким князем послать, т.е. кого из князей призвать на свой стол. Летописец, очевидно, пользуется этим случаем, чтобы указать на положение земли, которая не может стоять без князя, и вообще на необходимость княжеской власти. Те же самые понятия очевидно выставлял на первый план и начальный Киевский летописец, свидетель многих смут и усобиц в конце XI и начале XII века. (Не говорю о Новгороде, где призвание того или другого князя сделалось обычным явлением.) Когда ему пришлось объяснить начало Русского княжения, то, ровно ничего не зная о стародавних, исторических князьях Руси, он выставил домысел, конечно не ему одному принадлежавший, а сложившийся около того времени при самом княжем дворе, - домысел о том, что были когда-то на Руси смуты и безнарядье, усобицы и обиды от соседей, и вот, чтобы прекратить это безнарядье, земское вече решило призвать князей из-за моря от варягов. А варяги как раз в те времена, т.е. в XI веке, состояли у нас в почете и в родстве с нашим княжим домом и были славны в целой Европе. В этой легенде заключается своего рода легитимная или монархическая тенденция, тем более понятная, что летописец принадлежал к духовному сословию, которое с самого начала является у нас в тесном союзе со светскою или княжею властью.
   Следовательно, для того, кто близко ознакомится с духом древней Русской истории, книжный домысел о призвании варяжских князей не покажется бессмысленным. Он сделался таковым только после искажения первоначального летописного текста, когда некоторые невежественные переписчики и сводчики все Русское племя стали относить к варягам.
   Если искать аналогии для происхождения Русского государства и для самой басни о трех братьях варягах, то самую подходящую аналогию представляет возникновение литовского великого княжения. Известно, какие генеалогические басни сложились о заморском выходце Палемоне и его трех сыновьях, судя по хроникам Быховца и Стрыйковского. К счастию, Литовское государство возникало на глазах русских летописцев, и самые достоверные известия, хотя краткие и отрывочные, мы находим именно в Волынской летописи. Там мы встречаем большое количество мелких туземных князей или державцев. Для отпора внешней опасности они составляют родовые союзы под главенством старших в роде, или более сильных державцев; а потом из среды этих родов возвышается один, к которому принадлежал Миндовг; сей последний подчиняет себе значительную часть Литовской земли и соседней Руси. Но не вдруг окрепло начатое им объединение. Следуют разные смуты и перевороты, пока объединение вновь и еще с большим успехом стало совершаться трудами Гедимина. То же самое, но еще в более продолжительный период происходило с Восточнославянскими и некоторыми финскими племенами, которых объединили Киевско-Русский княжий род и его славяно-русские дружины. Любопытно, что договоры Литовских князей с Волынскими также можно поставить в параллель с договорами Олега и Игоря. Например, укажу на заключение мирного договора в 1215 г. (по Ипат. списку). Содержание трактата не приводится; но тут приведены имена участвовавших в нем до двадцати Литовских князей со старшим Живинбудом во главе, - что напоминает договорные имена удельных князей и бояр Олега и Игоря.
   По поводу данного вопроса не могу не посетовать на большинство наших славистов. Немцы отлично разработали начало Немецкой истории. Но, скажите, где начало славянской? Мы, пожалуй, готовы разыскивать славянские колонии в Италии, Испании, Азии и Африке; но постоянно упускали из виду главное - массу славян Понтийских и отчасти Дунайских, откуда и пошла Славянская история. Славянство в виде Руси и болгар бьет сильным ключом в истории Юго-Западной Европы с V по X век включительно. Болгаре потрясли Византийскую империю, наводнили ее Балканские провинции и заставили сказать Константина Багрянородного: "ославянилась вся страна". А Русь своим мечом объединила многие славянские племена и распространила свое владычество от Ладожского озера до Тамани и от Карпат до нижнего течения Оки. Наши же слависты выставляют эти могучие цельные славянские народы какими-то тенями, межеумками. Все это, по их мнению, сделала с одной стороны горсть каких-то скандинавских выходцев, а с другой - какая-то татарская или чудская орда, сама непонятным образом обратившаяся в славян. Ясно, что подобные "Славянские слависты", с гг. Ягичем и Макушевым во главе, не ведают основных исторических законов, действующих в развитии народов и государств. Они являются в этом случае прислужниками немецких теорий и стараются поддержать их, возлагая древнерусские имена на этимологическую дыбу и всеми неправдами вымучивая из них иноземное значение или, даже без всякой дыбы, голословно объявляя болгарские имена не то чудскими, не то татарскими, потому только, что не умеют добыть из них никакого смысла. И такие-то в высшей степени поверхностные приемы выставляются ими же за якобы высоконаучные!
   В заключение не лишним считаю заметить, что я веду борьбу только с норманизмом как системою, долго господствовавшею в русской историографии и имевшею за себя хотя некоторые основания. Другие, еще менее состоятельные, теории происхождения Руси оставляю в стороне. Так, например, в последнее время известен исполненный эрудиции большой труд Гедеонова, пытавшегося провести Славяно-Балтийскую теорию Руси. (См. выше.) Ту же теорию продолжает отстаивать г. Забелин. Мы считаем ее настолько безнадежною, что не желаем тратить время на ее опровержение. Что касается собственно моей системы, то ее по справедливости называют Роксоланскою. Но, в сущности, я не предлагаю никакой искусственной теории. Я только вооружился критическим анализом относительно всех тех источников и аргументов, на которых создались теории иноземного и неславянского происхождения Руси. Я только отрицаю все подобные теории, выставляя несостоятельность их источников и доказательств. А затем моя положительная сторона вытекает уже сама собою из этого отрицания. Если нет никаких серьезных доказательств считать Русь народом чуждым, пришлым в IX веке из Скандинавии и откуда бы то ни было, то ясно, что в данную эпоху (в эпоху мнимого призвания князей) это был народ туземный, и притом славянский. А если пойдем в глубь веков, то встречаем приблизительно на тех же местах народ Роксалан или Рос-Алан; следовательно, вот имя, под которым наши предки были известны у более древних писателей. Такова сущность моей системы: надеюсь, никакой сложной искусственной теории я не предлагаю. Я стараюсь только восстановить исторический факт, затемненный сначала домыслами и относительным невежеством наших старых книжников, а потом окончательно извращенный некоторыми учеными прошлого и настоящего столетия, с помощью неверных историко-филологических приемов.
  

V. Специальные труды по начальной русской истории

   "Русская военная история". Составил князь Н. Голицын. Две части (до Петра Великого). С.-Пб. 1877 - 1878. "История Русской церкви". Е. Голубинского. Период домонгольский. М. 1880. "Очерки Русской истории в памятниках быта". П. Полевого. Два выпуска (до XIV века). 1879 - 1880.
   Нам уже не раз случалось указывать на тот вред, который принесла и продолжает приносить норманнская теория, препятствуя правильной обработке первого периода Русской истории почти по всем сторонам народного и государственного быта. История гражданская, военная, церковная, бытовая, юридическая, филология, этнография, археология, все это немилосердно искажает факты и делает ложные выводы, как скоро берет своим исходным пунктом мнимое пришествие Руси откуда-то из-за моря, в IX веке. Перед нами три довольно объемистых труда, которые именно страдают от помянутой теории, в особенности два первые.
   Во введении к своему сочинению князь Голицын перечисляет массу источников и пособий. Тут вы найдете: летописи русские, византийские и западнославянские, даже жития святых и разные акты, всевозможные сочинения по истории русской, западнославянской, польской, чешской, литовской, шведской, монгольской и т.д. Но для нас важны отношения автора к своим источникам: как и насколько он ими воспользовался? Предпринимая самое изложение русской военной истории, князь Голицын начинает свое повествование очень издалека, то есть со скифов и сарматов: перечисляет все их племена, описывает религию, сообщает вкратце историю. Затем он переходит к описанию славян, их расселению, быту, перечислению всех племен и т.п. Не упускает повторить домысел о невоинственности славян (стр. 21), а в сущности, об их пассивности, - домысел, пущенный в ход немецкими писателями и поддержанный их близорукими славянскими последователями, тогда как самый поверхностный обзор исторических фактов противоречит этому взгляду. Судя по перечню источников и пособий, сочинителю как будто известны и мои исследования о начале Руси. Тем не менее он повторяет старые басни о призвании варягов и считает "первоначальный состав и характер нашей княжеской дружины чисто норманнскими" (стр. 31); преобразование же норманнского войска в славянское совершили Владимир и Ярослав (стр. 32). И вот таким образом вся начальная военная история руссов, можно сказать - уничтожена одним ударом. Зачеркнуты те своеобразные и характерные черты, с которыми русская рать является под Царьградом в 865 году. Пропали для русской военной истории те в высшей степени любопытные подробности, которые Лев Диакон сообщает о военном строе и боевых приемах Руси Святослава. Ибо все это оказывается не наше собственное, а чужое, норманнское. Сообразно с норманнскою тенденцией, автор старается уменьшать действительные цифры русской рати. Так, под Царьградом, по всем данным, Русь можно положить minimum в 12 или 15 тысяч воинов; у Святослава же, по византийским известиям, было в Болгарии 60 000 человек. Понятно, что такие числа никак не подходят к норманнским наемным отрядам; а потому в первом случае выставляется 8 тысяч, а во втором 10; к последнему для пополнения цифры прибавляются толпы венгров и печенегов (стр. 32), хотя Лев Диакон ясно говорит о большом и однородном войске, сплошь состоявшем из руссов. Упущены из виду известия арабские, повествующие о походах Руси в Каспийское море в количестве пятидесятитысячной рати.
   Князь Голицын утверждает, что Владимир и Ярослав образовали "народное русское войско" и с того времени перестали призывать наемные варяжские дружины. Между тем в действительности было наоборот. До Владимира только в Новгороде находим намеки на пребывание наемного варяжского отряда или гарнизона; а в Киевской Руси, судя по ясным свидетельствам византийцев-современников, еще не было в обычае употреблять для войны дружины наемных варягов. Только при Владимире они являются в Киеве, и только при Ярославе встречаются в русском войске, ходившем на греков. Исходя от ложного мнения о норманнском составе наших древних дружин, сочинитель, между прочим, приписывает им клинообразный строй, который "по тогдашнему выражению назывался свиньей" (37), тогда как это выражение встречается в летописях только в XIII веке, в применении к Ливонским рыцарям.
   "В походах по рекам, - говорит сочинитель, - войска часто вытаскивали суда свои на берега и несли их на себе (на переволоках, порогах и т.п.), а один раз, в походе к Константинополю, если верить византийским летописцам, ехали на своих ладьях по земле и по ветру на парусах и катках" (стр. 38). В этих немногих словах заключается несколько капитальных ошибок. Во-первых, никакие византийские летописцы не говорят о путешествии русских ладий на парусах и катках, а есть нечто подобное между теми баснями, которыми наполнена наша начальная летопись, именно по поводу мифической осады Константинополя Олегом. Во-вторых, о перетаскивании судов на руках по волокам и мимо порогов, на расстоянии нескольких десятков верст, не говорит ни один источник. Это плод пылкого воображения норманистов, которые заставляют варягов на своих морских судах плавать из Балтийского моря в Черное по обширным волокам, мимо Двинских и Днепровских порогов; источники же говорят следующее. И скандинавские саги, и русские летописи, рассказывая о норманнских походах в Россию, указывают город Ладогу крайним пределом, до которого доходили их суда. Далее вверх по Волхову они не могли следовать по причине порогов. Торговые караваны около этих порогов перегружались на туземные более легкие суда, чтобы идти в Новгород. Вверх по Двине могли ходить тоже не морские суда, а плоскодонные барки или дощаники, также по причине порогов; затем товары перегружались на телеги и волоком, то есть сухопутьем, перевозились до Смоленска, к верхнему Днепру. На этот порядок прямо указывают торговые договоры Новгорода и Смоленска с варяжскими и немецкими городами. Караваны, ходившие Днепром в Грецию, составлялись из ладей, которые строились в Полесье и весною спускались в Днепр; в Киеве они снаряжались и выгружались и отсюда шли вниз. Они проходили сквозь пороги, а никак не таскались на руках мимо них, что было бы невозможно физически. О том ясно говорит Константин Багрянородный. На все эти обстоятельства я имел уже честь указывать в своих изысканиях; но последователи тенденциозной норманнской теории продолжают игнорировать несомненные свидетельства источников.
   "В удельном периоде руссы в строе и образе действий войск в бою заимствовали уже многое от соседних народов - особенно тюркского племени, равно и от венгров" (стр. 38). И несколько ниже: "Весьма вероятно, что в строе и образе действий войск руссы многое заимствовали: в северной Руси - у шведов и Ливонских рыцарей, а в западной и юго-западной - у соседей своих, поляков и венгров". Эта основанная на одних предположениях характеристика русского военного искусства в удельный период страдает таким же недостатком изучения, как и предыдущий мнимо-норманнский период. А между тем вот что говорит главный источник для нашего удельного времени, то есть русская летопись. В 1229 г. Даниил Романович с братом Васильком ходили на помощь Конраду Мазовецкому и вместе с ним осаждали город Калиш. "Кондрату же любящу русский бой и понужающу Ляхы свое, онем же одинако нехотящим". (Ипат. летоп. по нов. изд., 504.) Итак, был свой собственный "русский бой", то есть свои особые приемы, свое русское военное искусство, которому Конрад отдавал предпочтение перед собственным польским. Если бы сочинитель вместо помянутого перечня многочисленных источников внимательно изучил хотя бы одну Киево-Волынскую летопись, то он нашел бы там довольно ценного материала для характеристики нашего военного искусства в удельную эпоху и убедился бы, что оно стояло довольно высоко по тому времени и было вполне своеобразно; следовательно, имело уже свои традиции, свое историческое развитие. Вместо ни к чему не пригодного, сухого перечня почти всех войн и походов этого периода и его запутанной политической истории, автор поступил бы гораздо лучше, если бы сосредоточил свое внимание на фактах, самых характерных и более подробно изложенных летописцами, а потом уже отсюда строил бы свои выводы о военной стороне русской исторической жизни. Например, следовало бы подвергнуть особому изучению такие события, как известный поход Игоря на половцев, битву на Руте, Липецкую битву, походы Даниила Романовича на ятвягов и т.п.
   Ограничивая пока свою критику собственно киевскою эпохою нашей истории, я оставляю здесь сочинение князя Голицына, которое чем более подвигается к позднейшему времени, тем более представляет разнообразного поучительного материала и вообще заслуживает внимания как первая систематическая попытка в этом роде. Перехожу к следующему специальному труду: к "Истории Русской церкви" г. Голубинского.
   Не скроем, что книга г. Голубинского произвела на нас тяжелое впечатление. От писателя, уже известного добросовестными трудами, признаться, мы никак не ожидали столь превратного и поверхностного отношения к делу и такого слепого поклонения отжившей норманнской системе. Если бы г. Голубинский, просто и не мудрствуя лукаво, следовал летописным басням и ошибкам списателей, а также установленным норманистами домыслам и толкованиям, его труд имел бы хотя внешний вид некоторого построения. Но автор вздумал местами не соглашаться с начальною летописью и поправлять ее, а местами пересыпать свой рассказ о введении в России христианства с полемикою с антинорманистами. В числе последних, очевидно, он возражает и на мои доводы, хотя меня не называет; причем на каждом шагу мы убеждаемся, что исследования наши если он отчасти и просматривал, то очень невнимательно. В результате он постоянно пугается в новых домыслах и противоречит не только историческим фактам, но и самому себе.
   Во-первых, он принимает Аскольда и Дира за исторические лица, пришедшие с Рюриком из Скандинавии, но отвергает рассказ летописи об их нападении на Царь-град. Русь, нападавшая на Царьград и после того крестившаяся, по его мнению, была не киевская, а таврическая, "не имевшая к киевской никакого отношения" (стр. 24). "О руссах азовско-таврических пока еще не найдено никаких исторических свидетельств". И вслед за тем сочинитель сам приводит свидетельства о ней арабов и некоторые географические названия. Варяго-руссы пришли и поселились на Таманском полуострове (неизвестно когда) рядом с своими родичами готами "и слились с ними в один народ, так что русское называли готским и наоборот". Таким образом, русское Евангелие, найденное Константином в Крыму, было собственно готское (стр. 30). Далее, по поводу Сурожской легенды, автор говорит: "Мы ни одного писателя не знаем и ни одного свидетельства не имеем, чтобы славяне наши до прибытия к нам варягов занимались набегами на другие народы, а напротив, знаем только, что они сами были целью этих набегов и что эта постоянная страдательная роль составляла их характеристическую и отличительную черту" (стр. 45). Сказать это может только тот, кто не имеет ни малейшего понятия о фактической истории славян. Если автор не верит в тождество Руси и Роксалан, то все-таки неужели ему неизвестны византийские свидетельства об антах или восточных славянах? (Не говорим уже о сарматах, которых автор, вероятно, тоже относит к немцам.)
   Между прочим, г. Голубинский пускается и в филологические толкования - этот самый скользкий путь для всех толкователей. Относительно имени Руси он принимает такую комбинацию. Финны называют шведов Rotsi; новгородцы познакомились с норманнами через финнов, назвали их финским именем "и произошло русское (славянское) имя норманнов. Вслед за русскими назвали норманнов этим именем греки, а за греками арабы" (стр. 49). Можно ли придумать комбинацию более наивную и менее серьезную! Тут не выходит главного: как же сами-то русские славяне стали себя называть Русью? Откуда, из каких источников видно, что новгородцы познакомились с норманнами через финнов? Известно, например, что первые плавали ко вторым прямо на остров Готланд, а вторые прямо плавали к первым в Ладогу. Притом сам же автор говорит, что новгородцы назвали себя не Русью, а славянами (стр. 45). Притом уже было приведено столько фактов, указывающих на принадлежность имени Руси преимущественно днепровским славянам, что необыкновенно странно теперь встречать подобные толкования. Если все соседи называли нас руссами, то конечно, потому, что мы сами так себя называли. "Созвучие в имени народа русь с названиями рек Рось и Руса просто случайное" (стр. 51). В том же роде идут далее рассуждения об именах князей и послов. Но обратимся собственно к введению христианства.
   Оказывается, что христианство ввели к нам варяги, служившие прежде в Константинополе. Следует ссылка на договор Игоря. Там говорится о христианской Руси, о варягах же ни слова. Но для автора это все равно, так как он убежден в их тождестве; притом же в летописи стоят слова: "мнози бо беша Варязи христеяни". Между тем эти слова не принадлежат договору, а суть замечание самого летописца и вставлены очевидно позднее, то есть, когда составители сводов начали смешивать варягов с русью; но автору до таких истин нет дела. Он верит А.А. Кунику более, чем историческим фактам; верит ему в том, что варяги давным-давно служили в Константинополе и там крестились, хотя прямые византийские известия начинают упоминать об этой службе только с XI века, когда варяги были уже христианами западной (а не восточной) церкви. Затем г. Голубинский полагает, что киевская церковь Илии была только подражанием воображаемой им варяжской Ильинской церкви в Константинополе и что от сей последней церкви киевские варяги получали для себя священников (стр. 63). Одним словом, мы видим полный произвол в догадках и толкованиях автора по самому существенному предмету его книги (как известно, его докторской диссертации).
   Приступая к крещению Владимира, г. Голубинский выражает свое прискорбие о том, что он должен уничтожить старую веру в летописную повесть об этом крещении: "Неумолимый долг историка заставляет нас сказать, что повесть эта не заключает в себе ничего истинного, что она есть позднейший вымысел, по всей вероятности, не русский, а греческий". Он признает ее "позднейшею вставкой в летописи", не имеющею связи с предыдущим (стр. 91). Затем автор старается опровергнуть летописный рассказ. Мы не будем разбирать этих опровержений, хотя не согласны с ним в некоторых подробностях. Обратим внимание только на явное противоречие: сочинитель не задумывается вычеркнуть из летописи даже эту священную легенду, тогда как благоговеет перед басней о призвании варягов и не обнаруживает ни малейших критических попыток в вопросе о позднейшем смешении в летописях варягов с русью и таких позднейших глоссах, как фраза: "мнози бо беша Варязи христиан

Другие авторы
  • Щелков Иван Петрович
  • Аникин Степан Васильевич
  • Клушин Александр Иванович
  • Жанлис Мадлен Фелисите
  • Суриков Василий Иванович
  • Стурдза Александр Скарлатович
  • Верн Жюль
  • Петров Александр Андреевич
  • Вельяминов Николай Александрович
  • Толль Феликс Густавович
  • Другие произведения
  • Херасков Михаил Матвеевич - Рассуждение о российском стихотворстве
  • Кони Анатолий Федорович - A. H. Островский
  • Семенов Сергей Терентьевич - Дворник
  • Бальмонт Константин Дмитриевич - Письмо К. Д. Бальмонта к Гуревич
  • Мопассан Ги Де - Жизнь
  • Андреевский Николай Аркадьевич - Н. А. Андреевский: биографическая справка
  • Гарин-Михайловский Николай Георгиевич - Встреча
  • Телешов Николай Дмитриевич - Тень счастья
  • Белинский Виссарион Григорьевич - Катенька, или Семеро сватаются, одному достается. Комедия-водевиль
  • Бунин Иван Алексеевич - Суета сует
  • Категория: Книги | Добавил: Armush (25.11.2012)
    Просмотров: 385 | Рейтинг: 0.0/0
    Всего комментариев: 0
    Имя *:
    Email *:
    Код *:
    Форма входа