Главная » Книги

Иловайский Дмитрий Иванович - История России. Том 1. Часть 2. Владимирский период, Страница 17

Иловайский Дмитрий Иванович - История России. Том 1. Часть 2. Владимирский период


1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26

торговле внешней, в сношениях с иноземцами купцы южнорусские, то есть галицкие, киевские, черниговские и переяславские, не уступали и самим новгородцам. Торговые сношения Южной Руси были направлены преимущественно на Византийскую империю. Хотя половецкие орды и стесняли движение по Днепровскому пути; но известно, что судовые караваны наших "гречников" продолжали плавать почти ежегодно по этому пути; а смелые русские гости ходили с своими обозами сухопутьем даже сквозь степь Половецкую в Тавриду, к устьям Дона, Кубани и к Нижней Волге, где меняли меха, невольников и другие произведения своей земли на товары греческие, итальянские и восточные, или азиатские. С востока из мусульманских стран получались, между прочим, пряные коренья, бисер, жемчуг и серебряная монета в большом количестве. В свою очередь, иноземные купцы проникали в Южную Русь, и многие из них постоянно пребывали в Киеве. Между прочим, сюда в XII веке приезжали для закупки мехов купцы из дальних краев Германии и западного Славянства, например, из Баварии и Чехии. Один польский летописец (Мартин Галл) заметил, что сама Польша служила для иноземных купцов только дорогой в Русь.
   Между тем как суздальское купечество ездило в Камскую Болгарию, в землю Мордвы и других соседних Финнов, новгородские торговцы, с одной стороны, по судоходным рекам проникали в Заволочье и к Уральскому хребту; а с другой - они не довольствовались постоянным пребыванием у себя варяжских и немецких гостей, но сами плавали по Балтийскому морю, отправляясь за немецкими и варяжскими товарами на остров Готланд и промышленные города Славяно-Германского поморья. В торговле с Западной Европой деятельное участие принимали еще смольняне, витебляне и полочане. На сырые произведения Русской земли, преимущественно меха, воск и кожи, а также на дорогие товары греческие и восточные Северо-Западная Русь выменивала европейские сукна, полотна, металлические изделия, вина, сельдей, серебро, хлеб, соль и пр.
   Торговое движение в древней России должно было преодолевать великие препятствия, полагаемые природой и людьми. С одной стороны, долгие и трудные пути сообщения, особенно частая распутица, с другой - недостаток правосудия, народные смуты, княжие междоусобные войны, нападения хищных половцев и других соседей, а также грабежи собственных русских повольников, бродников и вообще разбойничьих шаек - все это ложилось тяжелым бременем на промышленность и торговлю, а следовательно, и на цены товаров. И надобно удивляться энергии и предприимчивости русского торгового люда, умевшего бороться с такими препятствиями. Немалое затруднение встречал он со стороны частых застав, на которых взималась с товаров пошлина, или мыт. Эти мытные заставы, воздвигаемые ради умножения княжих доходов, устраивались обыкновенно на мосту, на перевозе, при въезде в город. Далее, существовали пошлины при складе товара в гостином дворе, на торгу, или на рынке, "померное" (в продаже на меру), "весчее" (при продаже на вес) и т.д. Пошлины эти хотя сами по себе были и не велики, но многочисленны и, при частых злоупотреблениях и вымогательствах от мытников и других чиновников княжих, замедляли торговые обороты и возвышали цену товаров.
   За недостатком собственной монеты торговля Древней Руси была по преимуществу меновая, в особенности с иноземцами, Значительная часть торговых оборотов совершалась на веру, то есть в кредит; о чем ясно свидетельствует Русская Правда, которая посвящает несколько статей порядку взыскания долгов с несостоятельного торговца. На существование кредита указывает и так называемое "резоимание", то есть ссуда денег или вещей ради "лихвы", или роста. Духовенство в своих поучениях сильно восставало против высоких процентов, которыми заимодавцы угнетали своих должников, и грозило первым вечной мукой, особенно тем, которые обращали бедных должников в свои холопы. Но в обществе еще мало развитом, при недостатке безопасности и большом риске проценты неизбежно бывают высоки. Судя по Русской Правде, законными, то есть умеренными, резами считалось до 20% в год; но из нее же мы видим, что иногда резы простирались до 40 и даже до 60%. ,
   Деньги в древней России назывались вообще "кунами". Слово это ясно указывает, что когда-то обычным мерилом ценности служили меха, и по преимуществу куньи. Первоначально употреблялись для обмена, конечно, ценные меха; но торговая потребность в более мелких и разменных единицах заставила прибегнуть к дроблению меха; отсюда явились так наз. "резани" (т.е. отрезки) и "ногаты" (лапки). В позднейшее время встречаем еще "полушки" и "мордки", точно так же перешедшие и в название металлических единиц. От таких частей меха недалек был переход до кожаных денег, т.е. лоскутов кожи с княжими клеймами. В половине XIII века французский монах Рубруквис заметил, что у Русских вместо монеты служат маленькие кусочки кожи с цветными знаками. Но подобные деньги, если и существовали, не имели повсеместного на Руси обращения. Такое обращение могла иметь только звонкая монета. Последняя добывалась, как всякий товар, торговлей с иноземцами. Особенно большое количество ее доставлялось с востока из стран мусульманских. (Впрочем, может быть, эти арабские серебряные деньги служили более для шейных и головных украшений, чем для потребностей торговли.) Денежной металлической единицей повсеместно на Руси служила "гривна". Судя по названию, некоторые справедливо догадываются, что эта единица произошла именно из металлического шейного обруча, имевшего более или менее определенный вес; так что гривна стала обозначать вместе и вес, и монету, т.е. слиток того же веса. Не только форма этого слитка, но также его достоинство и вес, а следовательно, и ценность разнообразились по разным областям Руси. При том различалась еще гривна серебра от гривны кун. Вторая была вдвое менее первой, но также обозначала металлические деньги; она, собственно, и составляла ходячую монету. Новгородская гривна кун весила полфунта серебра, или 48 золотников, смоленская - четверть фунта, а киевская - треть. Гривна кун заключала в себе 20 ногат, или 25 кун, или 50 резаней.
   Чеканка мелкой монеты, золотой и серебряной, началась на Руси по образцу византийскому, после принятия христианства. Хотя она и не была многочисленна, но в ее существовании удостоверяют находки некоторого количества таких монет (особенно Нежинский клад, найденный в 1852 г. и заключавший до двухсот "сребреников", как их называет летопись). На лицевой их стороне обыкновенно выбивалось изображение государя, сидящего на престоле в полном наряде, с надписью "Владимир", или "Ярослав", или "Свято-полк" и пр.; на обратной же находим какой-то знак (вероятно, верхушка скипетра) с надписью вокруг: "А се его серебро" или "злато"*.
   ______________________
   * Вопрос о древнерусской денежной системе, при обилии нумизматов и нумизматических коллекций, имеет у нас значительную литературу. Назову следующие труды: Круга " Критические разыскания о древних рус. монетах". СПб. 1807. Казанского "Исследования о древнерусской монетной системе" (Зап. Археол. Общ. III). Каченовского "О кожаных деньгах" (посмертное издание. М. 1849). Погодина "Исслед. и лекции". IV. гл. 7. Волошинского "Описание древних русских монет, найденных близ Нежина". Киев. 1853. Беляева "Были ли на Руси монеты до XIV столетия?" (Зап. Археол. Общ. V. Он решает вопрос положительно). Его же "Об отношении гривны XII века к рублю XVI века" (Времен. Об. И. и Др. XXIII). Заболоцкого "О ценностях в древней Руси". СПб. 1854. Куника "О русско-византийских монетах Ярослава I". СПб. 1860. Письма к нему по тому же предмету Бартоломея и гр. Уварова (в Известиях Археол. Общ. Т. II и IV). Прозоровского "О монетах Владимира Св.". Труды IV Археол. съезда. Т. I. Казань 1884. Его же "Монета и вес в России до конца XVIII столетия" (Зап. Археол. Об. XII. 1865). Тщательный труд последнего прекрасно выяснил систему и ценность металлической монеты Древн. Руси. Рецензия на это сочинение академика Бычкова в девятом присуждении наград гр. Уварова. СПб. 1867. Того же Прозоровского "Древние греко-римские меры и их отношения к русским" (Изв. Археол. Об. IX. 1880). и "О кунных ценностях" (Сборн. Археол. Института. IV. СПб. 1880). Далее: проф. Усова "О древних русских деньгах по Русской правде" (Древности Моск. Археол. Об. IX. 1883). Гр. И.И.Толстого "Допетров. нумизматика". Вып. 1-й. "Монеты В. Новгорода" (СПб. 1883). Вып. 2-й. "Монеты Псковские" (СПб. 1886). Петрова "Монеты в. князя Киевского Изяслава Ярославича" (Труды IX Археол. съезда. Т. I. 1895).

Относительно восточных, или мусульманских, монет VII - XI веков, во множестве находимых в России, а также о древних торговых сношениях ее с Востоком самое обстоятельное сочинение принадлежит П.С. Савельеву "Мухаммеданская нумизматика". СПб. 1846. См. также Погодина "О русской торговле в удельный период". "Киевлянин". III. M. 1850.
   ______________________
  
   Вообще успехи русской гражданственности находились в тесной связи с успехами христианства. Коренные русские области в данном периоде можно считать уже вполне подчинившимися Православной церкви и усвоившими себе грековосточную иерархию. Во главе русской иерархии стоял киевский митрополит, назначенный обыкновенно из греков. Попытки Ярослава I и Изяслава II выбирать в этот сан русских людей не имели пока продолжателей. Константинопольский патриарх при помощи преданной ему части русского духовенства сумел устранить такое нововведение, чтобы удерживать в большей зависимости от себя русскую иерархию. Немало помогал ему в этом случае все больший и больший упадок Киевского великокняжеского стола: ни один великий Киевский князь и не подумал повторить попытку Изяслава II, хотя мог бы воспользоваться стесненным положением самого греческого патриарха во времена латинского господства в Константинополе. На епископских кафедрах того времени хотя все еще встречаем также греков, но они постепенно уступают место духовным русского происхождения. В особенности таковыми пастырями снабжала русские области знаменитая Киево-Печерская обитель. Древнейшие архиерейские кафедры, кроме Новгорода, сосредоточены были в Южной Руси, именно: в Киеве (митрополичья), Чернигове, Южном Переяславле и Владимире-Волынском. Киевская область, кроме митрополита, имела даже двух епископов: в Белгороде и Юрьеве. Но с развитием областной самостоятельности умножалось и число епархий, т.е. особых кафедр; ибо каждая область, точнее, князья каждой области, стремились иметь своего собственного епископа. Таким образом являются епископии Полоцкая, Червонорусская (Перемышльская) и Туровская; Смоленская и Ростовская отделяются от Переяславской, Рязанская - от Черниговской. Не довольствуясь тем, некоторые области распадаются потом на две епархии, именно: Суздальская на Ростовскую и Владимирскую, Галицкая на Перемышльскую и собственно Галицкую (потом еще Холмскую).
   В Русской церкви уже в те времена возникал обычай, чтобы митрополит собирал собор епископов для разрешения важнейших вопросов. Например, мы видим, что вопрос о постах в середу и пятницу, перешедший к нам из церкви Греческой, довольно долго волновал Русскую церковь и обсуждался собором русских епископов, которых созвал митрополит Константин в Киеве (в 1168 г.).
   Христианская проповедь продолжала действовать среди инородцев, подчиненных русскому владычеству; вместе с крещением, конечно, продвигалось вперед их обрусение. Но в этом отношении, как уже выше замечено, русское духовенство было чуждо духа нетерпимости и насилия. Хотя в деле общения язычников оно опиралось на княжескую и вообще светскую власть; но не побуждало ее действовать огнем и мечом, как это мы видим в истории церкви Латинской. Отсюда еще не следует заключать о равнодушии и недеятельности нашего духовенства в данном случае; постепенное утверждение грековосточного христианства на всем обширном пространстве русских областей явно тому противоречит. Мы даже находим в те времена начатки русского православия у народов соседних, т.е. у тех, которые еще не были подчинены русскому владычеству, каковы Литва и Эстонская Чудь. Труднее проникало русское православие в степь к кочевым и полукочевым народцам; так что и подвластные Руси Черные Клобуки еще большей частью сохраняли свое язычество. Некоторые русские князья отличались ревностью к обращению язычников и мусульман; так, Киевские, Черниговские и Рязанские князья привлекали на свою службу многих выходцев из Половецкой Орды, крестили их и наделяли землями; Суздальские князья старались обращать Мордву и Камских Болгар. В особенности такой ревностью к вере известен Андрей Боголюбский. Но, кажется, еще большим усердием в этом деле отличался его племянник Ярослав Всеволодович. По крайней мере, летописи сообщают нам только один пример, когда недавно покоренное инородческое племя было окрещено, по-видимому, не без принуждения со стороны светской власти; именно, часть Корелы была окрещена по распоряжению Ярослава Всеволодовича, когда он княжил в Новгороде Великом (в 1227 г.). На северных русских окраинах существовали еще значительные остатки языческого населения; возбуждаемое своими волхвами, оно иногда давало себя чувствовать мятежами и разными волнениями; в таких случаях князья или их наместники оружием усмиряли непокорных и казнили волхвов. Такие мятежи и волнения встречаются в землях Новгородской, Суздальской и Муромской. Пример их видим в Новгороде даже в XIII веке. Любопытно, что строгая казнь зачинщиков совершилась в княжение того же Ярослава Всеволодовича. Именно, по свидетельству новгородского летописца, в 1227 году четыре волхва, смущавшие народ какими-то ложными знамениями и внушениями, были сожжены на Ярославском дворе, т.е. на вечевой площади.
   Смирившееся внешним образом перед силой Православной церкви язычество продолжало жить в понятиях и верованиях народных, выражаясь множеством всякого рода суеверий, обрядностей, предрассудков, примет и т.п. Многие, именуясь христианами, приносили еще жертвы языческим богам; отлагали пищу и напитки Роду и Рожанице (т.е. покойным предкам). Пастыри церкви должны были вести постоянную борьбу с такими остатками язычества. Борьбу эту они простирали и на самые увеселения народные, праздники и игрища; ибо игрища сии были древнего происхождения и большей частью имели тесную связь с языческими верованиями. "Не подобает христианам игр бесовских играти, еже есть плясанье, туденье, песни мирские и жертвы идольские; еже молятся огневе под овинам и вилам, и Мокоши, и Симарглу, и Перуну, и Роду, и Рожанице, и всем, иже суть тем подобии", - пишет в своем увещании неизвестный по имени "христолюбец", или "ревнитель правой веры". Он восстает вообще против нехристианского образа жизни и особенно порицает "неистовое пьянство" - сей издревле господствующий народный порок.
   Обрядовая, или внешняя, сторона христианства занимала малопросвещенную паству едва ли не более самих догматов веры, и мы видим, как возникало множество всякого рода вопросов при разных случаях и обстоятельствах церковной практики. Низшее, или служебное, духовенство за разъяснением их обращается к высшим пастырям, т.е. к своим епископам. Любопытный образец подобных вопросов представляет "Впрашание Кириково". Монах и священник (по другим известиям, дьякон) Кирик, или Кирияк, обращался с вопросами к знаменитым новгородским архиереям Нифонту, Иоанну, а также и к некоторым другим лицам и получил от них ответы. Из последних таким образом составился целый свод отчасти важных, отчасти мелких правил, которые применялись если не везде на Руси, то по крайней мере в Новгородской епархии. Многие вопросы здесь наглядно свидетельствуют о народных суевериях и нравах того времени. Между прочим, из правил, относящихся к обрядам крещения и миропомазания, узнаем, что тогда встречались еще новообращенные не только из инородцев, но также из самих славян: так, для болгарина (Камского), половчина и чудина полагается сорок дней оглашения, а для славянина - только восемь. Узнаем, что матери нередко носили больных детей не к священнику на молитву, а к волхву для причитаний над ними. Особенное обилие вопросов относится к совершению священником литургии и разных треб, а также к наложению епитимий. Любопытны некоторые вопросы, обнаруживающие взгляд на женщин. Например: может ли священник служить обедню в одежде, в которую вшит женский плат? "Чем погана жена?" - отвечает епископ и разрешает служить. Из тех же вопросов видно, что существовал следующий суеверный обычай: в случае охлаждения к себе мужа, жена давала ему пить воду, которой омыла свое тело. За такой грех церковь налагает строгую епитимию, например, отлучение от причастия на целый год. В случаях супружеской неверности к женщине церковные правила, очевидно, относятся строже, чем к мужчине; так, муж вправе отослать от себя неверную жену, а сам он в подобном случае осуждается на епитимию; обычай грешить с рабынями подвергается только порицанию. Некоторые вопросы замечательны по своей наивности, например: можно стучать в зубы яйцом на пасху до обедни? Можно ли давать молитву осквернившемуся сосуду, не только деревянному, но и глиняному? Из вопросов Кирика, между прочим, узнаем, что обычай паломничества, или хождения к святым местам по обету, в те времена был очень распространен на Руси, так что нередко обращался в праздное шатание и отнимал руки от работы. Епископы налагают епитимию на тех, которые давали обет идти в Иерусалим. Из этого можно заключить, что Святая земля, куда совершались походы западных крестоносцев, сильно влекла к себе и русских людей; они отправлялись туда целыми толпами, подобно известному игумену Даниилу с его "дружиною". Около ста лет спустя после "Хождения" Даниила являются записки другого русского паломника, боярина Добрыни Ядрейковича, того самого, который постригся в Хутынском монастыре и потом был новгородским архиепископом под именем Антония. Он, впрочем, описал не все свое путешествие на Восток, а только виденные им святыни и достопримечательности Царьграда. Описание его обилует многими любопытными подробностями.
   Не одними правилами и ответами на помянутые вопросы из церковной практики действовала русская иерархия для утверждения христианского благочестия и добрых нравов в народе. Для той же цели служила проповедь с церковной кафедры. Замечательным образцом духовного красноречия того времени служат проповеди Кирилла, бывшего епископом Туровским во второй половине XII века. Он писал (не дошедшие до нас) пастырские послания к современнику своему Андрею Боголюбскому и обличительные послания против известного епископа Ростовского Феодора; сочинял каноны и молитвы. Но слава Кирилла основана в особенности на его проповедях, или поучениях, которые были обращены к пастве в большие, или Господские, праздники и заключали их объяснения. Эти поучения служили потом образцами для наших церковных проповедников, усердно переписывались и потому дошли до нас во многих списках. Объяснения его исполнены иносказания, т.е. обилуют притчами, аллегорическими и символическими сравнениями и образами; поэтому при всем красноречии своем они едва ли были понятны народу, и в этом отношении уступают поучениям митрополита Иллариона, хотя и заслужили Кириллу от его современников название русского Златоуста. На его сочинениях видно сильное влияние библейской и византийской словесности и вообще знакомство с творениями греческих Отцов Церкви. Впрочем, возможно, что не все сочинения, связанные с именем Кирилла, принадлежали именно епископу Туровскому. Кроме митрополита Киевского Кирилла, родом грека, правившего Русской церковью в 1224 - 1233 гг. и славившегося своей ученостью, известен еще своими поучениями и любовью к книжному делу ростовский епископ Кирилл Н( 1231 - 1262); по словам летописи, князь, вельможи и не только жители Ростова, но также из окрестных городов приходили в соборную церковь Богородицы послушать поучения его "от святых книг".
   К знаменитым русским иерархам и писателям дотатарской эпохи принадлежит также старший современник Кирилла Ростовского, Симон, первый отдельный епископ Владимиро-Суздальский (1215 - 1226). Мы имеем любопытное его послание к печерскому иноку Поликарпу. Симон сам принял пострижение в Киево-Печерской обители; там оставался у него друг, чернец Поликарп. Сей последний не скрывал своего намерения, по примеру других печерских постриженников, подняться на высшие степени духовной иерархии, тем более что он уже побывал на игуменстве в двух монастырях. Ему покровительствовала сестра великого князя Георгия И, Верхуслава Всеволодовна (о ее браке с Ростиславом Рюриковичем сказано выше): она прочила его на епископскую кафедру в Новгород или в Смоленск, или в Юрьев, и писала о том Симону, прибавляя, что не пожалеет для этого истратить (на подарки) тысячу гривен серебра; сам великий князь хотел было назначить его наместником Владимирской епархии. Но епископ Симон решительно им воспротивился, и по сему-то поводу сочинил к Поликарпу послание, в котором сильно порицал его честолюбие, и живыми красками изобразил всю славу и благодать, присущие такому святому месту, как Печерская обитель. Он увещевал инока не покидать этой обители, смирить свою строптивость и подчиниться совершенно своему игумену. "Кто не знает красоты соборной Владимирской церкви, а также и Суздальской, которую я сам создал? - пишет Симон. - Сколько они имеют городов и сел, и десятину сбирают по всей этой земле, и всем тем владеет наша худость. Но как перед Богом говорю тебе: всю сию славу и власть ни во что вменил бы, если бы мне хотя колом торчать у ворот или сором валяться в Печерском монастыре". Далее, чтобы подтвердить примерами великое значение и святость этой обители, Симон повествует о некоторых печерских подвижниках и чудесах, ими совершенных. Затем он приводит предания о построении печерского храма Богородицы, о чудных видениях и обстоятельствах, которые сопровождали это построение.
   По всей вероятности убеждения Симона подействовали на Поликарпа; он смирился духом и остался в своей обители. По крайней мере мы имеем его послание к своему игумену Акиндину. В этом послании Поликарп по желанию Акиндина повествует о других печерских иноках, прославивших обитель, о которых слышал от того же епископа Симона.
   Повествования Симона и Поликарпа в соединении с сказанием Нестора о св. Феодосии и начале Печерского монастыря составляли впоследствии тот сборник житий, который сделался известен под именем."Печерского патерика". Эти сказания, направленные к прославлению святой обители, обнаруживают стремление подражать византийским патерикам, или сборникам житий, Восточной церкви. Отсюда мы видим, как в русских сказаниях повторяются многие черты, общие с тем, что выработала патрология греческая. И самые иноки русские, знакомясь с греческими жителями, естественно, вдохновлялись аскетическими подвигами своих образцов и стремились подражать им со всем рвением людей, недавно обращенных и глубоко верующих. По примеру киевских и южнорусских сказаний, в северных областях Руси начали слагаться письменные повествования, имевшие целью прославление местночтимых святых, каковы были в особенности знаменитые епископы или игумены - основатели важнейших монастырей. Так, в Ростове записываются сказания о св. Леонтии и Исаии, в Новгороде - об епископе Иоанне, Антонии Римляне и Варлааме Хутынском, в Смоленске - о св. Авраамии. Жития таких местночтимых святых нередко составлялись или их учениками, или ближайшими преемниками. Например, житие Авраамия Смоленского составлено учеником его иноком Ефремом. (Вначале краткие, подобные жития с течением времени, при списывании, обыкновенно подвергались разным переделкам и дополнениям.) Дошедшие до нас произведения русской словесности дотатарской эпохи большей частью обнаруживают в сочинителях значительную начитанность, т.е. не только знакомство с книгами Св. Писания, библейскими и евангельскими, но и с литературой греческой вообще. Это знакомство, конечно, приобреталось при помощи постоянно размножавшихся славянских переводов. Обилие рукописей, сохранившихся до нашего времени при всех разрушительных переворотах, ясно свидетельствует о том их количестве, которое обращалось на Руси в те времена, об усердном их переписывании и о любви к чтению грамотных русских людей. Но предки наши почерпали свои сведения о классических писателях древности и Отцах Церкви не прямо из их произведений, а из тех извлечений, переделок и толкований, которыми обиловала византийская словесность. Из таких отрывочных статей, переведенных на славянский язык, составлялись тогда большие рукописные сборники ("изборники"). Подобные сборники, заключая в себе статьи содержания богословского, философского, повествовательного и пр., представляли, таким образом, своим читателям разнообразную духовную пищу. Отсюда любознательные люди знакомились с рассказами о Троянской войне и Александре Македонском, с некоторыми идеями Аристотеля и Платона, с сочинениями Василия Великого, Иоанна Златоуста и других Отцов Церкви. Отсюда знакомились они даже с произведениями арабской литературы; чему примером служит повесть об Акире Премудром и Синагрипе царе, заимствованная из сказок "Тысяча и одна ночь". Такие сборники носили разные названия, смотря по своему преобладающему содержанию; а именно: палея, если заключала в себе ветхозаветные сказания; но к этим сказаниям часто примешивались отрывки из так наз. апокрифических ("отреченных") книг, т.е. недостоверных, не признаваемых церковью за подлинные; далее, пчела - сборник притчей, нравственных правил и изречений, взятых из писателей духовных и светских; златая цепь - избранные места из толкований на Св. Писание и из поучений Отцов Церкви; прологи патерик - сборники житий святых, хронограф - сборник исторических повествований из истории Библейской, Греческой, Византийской и Славянских народов (например, хронографы Иоанна Малалы, Георгия Амартола и т.д.).
   Хотя грамотность еще не была широко распространена на Руси, однако дело книжного просвещения по всем признакам шло успешно. Обучением грамотности занималось, конечно, духовенство. Без всякого сомнения, начатки училищ, положенные Владимиром Великим и Ярославом Мудрым, распространялись и умножались при их преемниках. Училища эти, заводимые обыкновенно при соборных церквах, особенно процветали в стольных княжеских городах под непосредственным попечением епископов. Кроме чтения, письма, счета и церковного пения, в некоторых епископских школах обучали и греческому языку, что было нетрудно при существовании многих греков в составе русского духовенства. Из подобных училищ выходили священники и другие церковнослужители, которых требовалось, конечно, великое число; из них выходили не только многочисленные списатели и переписчики, но и переводчики; ибо несомненно, что, кроме болгарских переводов, русские в те времена имели и собственные переводы разных произведений византийской литературы. Некоторые князья в особенности известны своим покровительством книжному просвещению; они покупали дорогой ценой славянские и греческие рукописи, заставляли еще переписывать и переводить, и собирали таким образом у себя значительные книгохранилища; кроме того, прилагали особую заботу об училищах, отделяя значительную часть из своих доходов на их содержание. Таковы, например: Роман Ростиславич Смоленский, Ярослав Осмомысл Галицкий и Константин Всеволодович Ростовско-Суздальский. Есть известие, что последний имел в собственном хранилище одних греческих книг более тысячи; он принадлежал к образованнейшим людям своего времени и сам занимался письменным делом; между прочим, по-видимому, сочинил для своих детей поучение, подобно Владимиру Мономаху. (Такие поучения детям были тогда в обычае по примеру Византии.)
   Не говоря о князьях русских, которые, кажется, были все грамотны и, конечно, в детском возрасте поручались для того особым наставникам, значительная часть дружинников и, многие горожане также владели грамотностью. Следовательно, не одни дети духовенства посещали школы, основанные при соборных церквах, но также дети дружинников и горожан. Этим обстоятельством объясняется то явление, что в дотатарский период книжное просвещение не было исключительно сосредоточено в среде духовного сословия. Жития русских святых нередко показывают нам примеры юношей, которые под влиянием чтения благочестивых книг оставляют мирскую суету и уходят в монастырь. Уже тогда в русских обителях, как известно, процветали списывание и сочинение книг; обители эти исполнялись людьми разнообразных сословий и состояний; между ними были, конечно, и неграмотные; но едва ли не большинство приходило уже с познаниями в чтении и письме. Наконец, до нас дошли и сочинения таких русских людей, которые не принадлежали к духовному сословию; например, загадочное "Слово" Даниила Заточника.
   Этот Даниил по всем признакам принадлежал к сословию дружинному; за какую-то провинность был удален (заточен) своим князем и пишет к нему послание; но к какому именно князю, трудно решить вследствие разногласия самих дошедших до нас списков "Слова". По одним указаниям, полагают, что то был Юрий Долгорукий, по другим - внук его Ярослав Всеволодович, по третьим - Ярослав Владимирович, безудельный князь Новгородский конца XII века. Местом ссылки некоторые списки называют Лач-озеро; а по другим можно подумать, что то был город Переяславль. "Кому Любово, - говорит Заточник, - а мне горе лютое, кому Белоозеро, а мне черные смолы, кому Лач-озеро, а мне на нем сидя плач горький". В другом же списке: "Кому ти есть Переяславль, а мне Гореславль". Выходки автора против дурных советников княжеских и злых жен заставляют предполагать, что он пострадал вследствие каких-то наветов. Например: "Князь не сам впадает в печаль; но думцы вводят. С добрым думцею князь высока стола додумается, а с лихим думцею думает, и малого стола лишен будет". Или: "Лепше вол ввести в дом свой, нежели злая жена понята. Лучше в утлой ладье по воде ездить, нежели злой жене тайны поведать" и т.д. "Слово" вооружается также против монахов, принявших на себя ангельский образ не по внутреннему призванию. Вообще оно изобилует остроумными поговорками и народными пословицами. Например: "Княжего тиуна бойся как огня, а служителей его - как искр"; "Глупого учить - в худой мех воду лить" и пр. Начитанность автора обнаруживается знакомством его с летописями и хронографами, а также многими заимствованиями из литературного сборника, известного под именем "Пчелы". И сам он выражается о себе таким образом: "Хотя я в Афинах не рос и у философов не учился; но как пчела собирает по разным цветам, так и я по разным книгам собираю сладость словесную".
   Очевидно, произведение Заточника пользовалось в Древней Руси большой известностью. Может быть, какое-либо другое лицо, также впавши в немилость, воспользовалось им и, применив его к своим обстоятельствам, тоже обратилось с этим посланием к своему князю и господину. По причине такой переделки и многих переписываний явились, конечно, и самые разногласия в списках. Сочувствие читателей к автору, пострадавшему от злых людей, выразилось еще следующей особой добавкой к " Слову", очевидно, присочиненной впоследствии: "Сии словеса аз Даниил писах в заточении на Белоозере, и запечатав в воск, и пустив во озеро, и взем рыба пожре, и ята бысть рыба рыбарем, и принесена бысть к князю, и нача ее пороти, и узре князь сие писание, и повеле Даниила свободити от горького заточения".
   Политическое раздробление Руси на отдельные княжества, или земли, естественно, должно было отразиться и на произведениях русской словесности, получивших областные оттенки в языке и характере изложения или имевших задачей местные, необщерусские интересы. Таковые областные оттенки отражались, например, при составлении жития святых местночтимых подвижников, при записываний святительских поучений, народных преданий и т.п. Яснее же всего обнаруживается некоторое разнообразие русской книжной словесности того времени на летописном деле. В этом отношении можем преимущественно указать на три средоточия: Киев, Владимиро-Ростов и Новгород Великий; что вполне соответствует и трем главным средоточиям русской политической жизни в эпоху предтатарскую.
   Как и во всех отраслях просвещения, Киев для всей Руси служил образцом в деле летописном до самого окончательного своего упадка и разорения. Начальная Киевская летопись, или "Повесть временных лет", составленная в Выдубецком монастыре игуменом Сильвестром при Владимире Мономахе, продолжалась после Сильвестра в том же монастыре трудами его преемников. Тесные связи сего монастыря, а следовательно, и самой Киевской летописи, с родом Мономаха выражаются постоянным ее расположением в пользу Мономаховичей и прославлением великих князей из этого рода. В особенности это обстоятельство обнаруживается по поводу построения великим князем Рюриком Ростиславичем стены Выдубецкого монастыря в 1200 г. (о чем сказано выше). Летописец по сему поводу сочиняет горячее похвальное слово Рюрику. По всей вероятности, или таким летописцем был сам игумен Выдубецкий - того времени Моисей, или летопись составлялась кем-либо из монахов под его непосредственным наблюдением, при покровительстве и по поручению самих великих князей. По примеру Мономаха, преемники его, конечно, принимали близкое участие в летописном деле и доставляли летописцам необходимые сведения о совершавшихся событиях. Киевская летопись, как и следовало ожидать, следит за событиями целой Руси. Хотя наиболее подробностей она сообщает об истории Южно-русской но не упускает из виду и Северной Руси. Например, самое обстоятельное повествование о смерти и погребении Андрея Боголюбского мы находим именно в Киевском летописном своде.
   Летописцы суздальские являются прямыми последователями и продолжателями летописцев киевских, так что по дошедшим до нас сводам трудно определить, с какого именно времени началась особая летописная деятельность в Суздальской земле. Это обстоятельство тем естественнее, что и тут предметом летописания является все тот же род Мономаховичей в виде его младшей линии. По всём признакам Киево-Выдубецкий свод здесь усердно переписывался и продолжался под наблюдением местных епископов и самих князей. Если в Киеве летописное дело, по-видимому, не находилось в непосредственной связи с митрополитами, которые были люди пришлые, родом греки, то в других областях Руси, наоборот, оно имело тесные связи с архиерейской кафедрой, особенно там, где утвердились чисто русские иерархии, как это мы видим в Ростове и Новгороде. Существуют основания полагать, что Суздальская летопись велась именно при архиерейской кафедре в Ростове, а не во Владимире-Залесском; известно, что, уступив последнему первенство политическое, Ростов оставался средоточием просвещения в Северо-Восточной Руси. Судя по некоторым намекам того северного летописца, который писал в конце дотатарской эпохи, можно заключить, между прочим, о непосредственном участии в его деле епископа ростовского Кирилла II, отличавшегося ревностью к книжному просвещению.
   В Новгороде Великом относительно летописей мы находим более самостоятельности, чем в Суздале, то есть менее зависимости от Киева. Но и там в основу этого дела положена была начальная Киевская летопись Сильвестра Выдубецкого; новгородские же продолжатели его по большей части описывали только события своего родного города и своей земли, мало интересуясь судьбами других русских земель. Так как в Новгороде не утвердилась ни одна княжеская ветвь, то летопись, вероятно, велась без участия князей, под исключительным надзором архиепископов. Любопытно, однако, что по некоторым признакам она велась не при Софийском соборе, а при церкви св. Якова в Неревском конце. По крайней мере есть повод думать, что одним из первых составителей Новгородского летописного свода был священник этой церкви Герман Воята, поставленный епископом Нифонтом (в 1144 г.). Возможно, что он предпринял летописное дело по поручению знаменитого владыки св. Иоанна, усердного поборника новгородской самобытности и, очевидно, был лицом, приближенным к архиерейскому дому. Герман Воята скончался при брате Иоанна, архиепископе Гаврииле, сопровождая его на пути в Псков (в 1188 г.), после сорокапятилетнего священства при церкви св. Якова. В числе продолжателей его в первой половине XIII века упоминает о себе пономарь Тимофей. Сей последний мог быть собственно списателем, или переписчиком; а если и вел летопись, то, конечного слов своего священника; ибо трудно предположить, чтобы такое дело владыко поручил прямо пономарю. Близкое участие в составлении летописи, кажется, принимал архиепископ Антоний, бывший боярин Добрыня Ядрейкович, новгородский патриот и писатель; он известен своим паломничеством на Востоке и помянутым выше описанием цареградских святынь. Едва ли ему не принадлежит и повесть о взятии Царьграда Латинами, вошедшая в состав Новгородской летописи. Эта летопись имеет областные отличия как по языку своему, так и по характеру. Хотя в основу книжной речи обыкновенно полагался язык церковнославянский, но здесь на каждом шагу можно видеть следы местного северорусского наречия. А в изложении новгородские летописцы отличаются от киевских краткостью и сжатостью, доходящей до сухости; но оно не лишено энергии и выразительности. Видно, что это были люди деловые, практические, заботившиеся о сущности дела, не склонные приводить большие выписки из книг Св. Писания и пересыпать рассказ собственными рассуждениями, как это делали летописцы южнорусские.
   До нас не дошли летописи смоленские, полоцкие, черниговские и рязанские, и мы не знаем, существовали ли они в самостоятельном виде. Судя по некоторым, хотя отрывочным, но точным известиям, вошедшим в позднейшие своды, надо полагать, что и там велись какие-то записки при архиерейских кафедрах. Мы имеем только особую летопись Галицко-Волынскую, которая подобно Суздальской, является продолжением Киевского летописания и также прославляет род Мономаха, то есть старшую его линию; но составлена она, очевидно, уже позднее татарского нашествия*.
   ______________________
   * Важнейшие пособия и издания по истории Русской церкви, Русской словесности и просвещения в домонгольский период: Преосвящ. Филарета Черниговского "История Русской церкви". Изд. 4-е. Чепегов. 1862 и его же "Обзор Русской духовной литературы" (Учен. Зап. Ак., кн. III. СПб. 1856). Преосв. Макария "История Русской церкви" (первые три тома). Иером. Амвросия "История Русской иерархии". М. 1807 - 1815. Т. Барсова "Константинопольский патриархиего власть над Русскою церковью". СПб. 1878. Соловьева " Взгляд на состояние духовенства в древней России" (Чтения Об. И. и Др. N 6. 1847). Милютина "О недвижимых имуществах духовенства в России" (Чт. Об. И. и Др. 1859, кн. IV и 1860, кн. 3 и 4). Казанского "История монашества в России до св. Сергия". М. 1854. Проф. Голубинского "История Русской Церкви". Т. I. Второе издание. М. 1901. По агиографии: архим. Леонида "Святая Русь, или сведения о всех святых и подвижн. благочестия на Руси", СПб. 1891. Академика Срезневского "Древние памятники Рус. письма и языка X - ХIV вв". Второе (посмертное) изд. СПб. 1882. Н. Лавровского "О древнерусских училищах". Харьков. 1854. Сухомлинова "О языкознании в древней России" (Учен. зап. Ак., кн. 1.1854). "О чтении книг в Древней Руси" (Правосл. Собеседник. 1858.4. II). "Памятники Российской словесности XII века", изд. Калайдовичем. М. 1821. Из этих памятников "Слово Даниила Заточника" издано Ундольским по другой редакции в "Русс. Беседе". 1856. II и Срезневским в "Извест. 2-го Отд. Ак. Н.", т. X; а проповеди Кирилла Туровского Сухомлиновым во втором томе "Рукописей гр. Уварова" с обширным рассуждением "О сочинениях Кирилла Туровского". СПб. 1858. (Первый том Рукописей не явился.) "Памятники Старинной Русской Литературы", изд. гр. Кушелева-Безбородко. СПб. 1860 - 62 (Повести, Легенды и отреченные сказания). Шевырева "История Русской Словесности, преимущественно древней". Три тома. М. 1846 - 1858. Срезневского "Древние памятники Русского письма и языка". СПб. 1863 (первоначально в Известиях Академии). Буслаева: "Историческая хрестоматия Церковнославянского и Древнерусского языков". М. 1861; его же "Исторические очерки русской и народной словесности и искусства". 2 тома. СПб. 1861 (собрание исследований и статей, рассеянных по разным изданиям). Аристова "Хрестоматия по Русской истории" (до XVI века). Варшава. 1870. Ор. Миллера "Опыт обозрения Русской словесности". Вып. 1 (период дотатарский). Второе изд. СПб. 1865. Погодина "Образование и грамотность в древний период Рус. истории". Ж. М. Н. Пр. 1871, Январь. Ключевского "Древнерусские жития святых как исторический источник". М. 1871. Яковлева "Памятники Русской Литературы XII и XIII вв." СПб. 1872 и его же "Древнерусские религиозные сказания". Варшава. 1875. Хрущева "О Древнерусских повестях и сказаниях" (XI - XII столетия). К. 1878.

В Ж. М. Н. Пр. 1880, ноябрь, статья Модестова "Послание Даниила Заточника". Он считает это лицо несуществовавшим и видит тут просто поучение от дружины князю, а прежде всего Юрию Долгорукому. В.М. Ист-рина "Исследования в области древнерусской литературы". СПб. 1906. Рецензия на это сочинение А.И. Соболевского в Ж. М. Н. Пр. того же года, июнь. Между прочим, он полемизует с автором по вопросу о времени составления полной Палеи: Истрин относит его ко времени Татарского ига, а Соболевский - кдотатарскому. При сем последний настаивает на том, что в дотатарский период не было разделения литературы на северную и южную, а была одна общерусская. Еще ранее того см. ряд статей проф. Истри-на в "Извест. Ак. Н. От. Рус. яз." 1989. Т. III. "Замечания о составе Толковой палеи". Тут он разбирает сборники: Златая цепь, Матица, Измарагд, Маргарит и пр. Для языка собственно см. Колосова "Очерк истории и форм русского языка XI - XVI вв." и А.И. Соболевского "Лекции по истории русск. языка".

Труды и пособия для изучения вопроса о русских летописях указаны мною в примеч. 23. Мои соображения о принадлежности Киевского свода Выдубецкому, а не Печерскому монастырю приведены в Розыск, о нач. Руси, в статье "Еще о норманизме". Мнению об отдельных письменных сказаниях и повестях, будто бы введенных в летописные своды позднее, я по-прежнему не придаю широкого значения. Например, рассказ об убиении Андрея Боголюбского не считаю повестью, отдельно написанною неизвестным лицом; полагаю, что она написана просто киевским летописцем со слов очевидца, может быть, того же Козьмы Киевлянина, который был в службе у Андрея, оплакивал его смерть и укорял Анбала. К прежним своим соображениям прибавлю следующее. Если бы все те части сводов, которые у нас стали считать отдельными писанными повестями, были действительно таковыми, то нет никакого вероятия, чтобы они дошли до нас только в летописных сводах; хотя некоторые из них, наверное, сохранились бы в каких-либо рукописных сборниках.

Относительно Новгородской летописи я считаю не только "остроумными", но и основательными соображения Прозоровского в пользу Германа Вояты как составителя этой летописи (Жур. Мин. Нар. Пр. 1852. Июль). Возражения Погодина, считающего Вояту переписчиком, а не сочинителем, едва ли убедительны. (Исслед. и Лекции. Т. V. 342 - 344). Летописец называет Нифонта святым и притом уже архиепископом; это показывает только, что он начал свой труд по кончине Нифонта, вероятно, при архиепископе Иоанне и по его поручению; приближенность Вояты к архиерейскому дому обнаруживается обстоятельствами его смерти, и нет основания предполагать, что летопись должна была вестись непременно священником Софийского собора, а не церкви Св. Якова или какой-либо другой. Точное и довольно подробное известие о Германе Вояте под 1188, конечно, было записано его продолжателем, может быть, тоже священником церкви св. Якова, продолжавшим летопись также по поручению архиепископа.

Срезневского "Исследования о летописях Новгородских" в Известиях Акад. Н. 2 отд. Т. II. Исследование Яниша "Новгородскаая летопись и ее московские переделки". 1874. Исследования г. Сенигова о Новгородской летописи в Чт. О. И. и Др. 1887. N 4. Он приурочивает начало этой летописи к началу новгородской самостоятельности от Киева и отчасти к началу христианства. Того же Сенигова исследование "О древнейшем летописном своде В. Новгорода" в Летописи занятий Археогр. Комиссии. Вып. VIII. 1888.
   ______________________
  
   При известной певучести русского и вообще славянского племени, при сильно развитой у него стороне чувства и воображения, нет сомнения, что в те времена, как и после, русский человек любил выражать песней и радость, и горе, петь при торжественных случаях жизни, как, например, на свадьбе, или слагать былины на память о своих вождях и героях. Но такие произведения народной поэзии, слагавшиеся людьми неграмотными, не дошли до нас, потому что не были записаны. Люди грамотные согласно с благочестивым направлением письменности и не могли записывать подобных произведений, носивших на себе еще яркие следы мифологических, или языческих, представлений. Песни порицались духовенством наравне с плясками и народными играми.
   По всей вероятности, уже в эти времена получили начало те эпические сказания, или былины, которые воспевали Киевского князя Владимира Красное Солнышко и его богатырей. Но по известным былинам, дошедшим до нас в позднейших переделках и наслоениях, трудно судить, в каком виде они существовали в эпоху дотатарскую. Точно так же можно предположить, что уже в эту эпоху начали слагаться новгородские былины о Садко, богатом госте, и об удалом повольнике Василии Буслаевиче, или Богуслаевиче. Садко, или Содко, был, по-видимому, лицо историческое. Новгородская летопись под 1167 годом говорит о Содко Сытиниче, который заложил каменный храм Бориса и Глеба в Софийском детинце. А под 1228 - 29 гг. она упоминает о знатном новгородце Богуславе Гориславиче (который мог быть отцом ватамана повольников Василия Богуславича).
   Имеем основание предполагать, что в Южной Руси в те времена пелись хвалебные песни князьям еще при их жизни по поводу какого-либо подвига. Так, по известию одного польского летописца (Длугоша), когда Мстислав Удалой разбил Угров и Поляков и освободил от них Галич (в 1221 г.), то в честь его немедленно была сложена хвалебная песнь, которой его приветствовали галичане. Затем имеем доказательства, что иногда существовали придворно-княжеские певцы или поэты - дружинники, слагавшие песни в честь князей, которым они служили. Князья, конечно, весьма дорожили такими людьми и старались иметь их в своей службе. Выдающиеся таланты на этом поприще не могли быть многочисленны. Тем не менее можем указать на три лица. Во-первых, какой-то баян или певец, которого "Слово о полку Игореве" изображает песнотворцем, прославляющим преимущественно род Святослава Ярославича, следовательно, поэтом черниговосеверским, жившим приблизительно во второй половине XI века. Во-вторых, сам не известный нам по имени автор "Слова о полку Игореве", воспевавший князей той же Чернигово-Северской ветви и живший во второй половине XII века. В-третьих, Митуся, о котором упоминает Галицко-Волынская летопись под 1241 годом. Она называет его "Словутским певцом", который по гордости не хотел прежде служить Даниилу Романовичу. Произведения первого и третьего до нас не дошли. Зато сохранилось творение второго, этот превосходный образец древнерусской героической поэзии.
   Автор "Слова о полку Игореве" очевидно, был дружинником, но в то же время человек книжно весьма образованный, знакомый с произведениями русской и болгарской, а следовательно, и греческой словесности. Его высокий поэтический дар блещет в каждом обороте речи, в каждом сравнении и уподоблении, несмотря на то, что творение его дошло до нас с значительными искажениями и пропусками. Уменье сочетать возвышенную книжную речь с живой, народной, вообще энергия, образность, изящество его языка превосходят все, что только нам известно из древнерусской словесности. Поэт с замечательным искусством воспользовался теми мифологическими верованиями, которыми еще было напитано народное воображение. Вся природа изображается у него существом живым, чувствующим и горе, и радость вместе с действующими лицами. Русский княжий род является у него потомством самого Дажбога, и это было, конечно, не что иное, как народное верование, удержавшееся от языческих времен. (Следовательно, домысел о призвании русских князей из-за моря и их иноземном происхождении никогда не был собственно народным преданием.) Баян и вообще певец у него называется внуком бога Белеса; ветры его - внуки Стрибога, солнце

Другие авторы
  • Зилов Лев Николаевич
  • Словцов Петр Андреевич
  • Шишков Александр Ардалионович
  • Арсеньев Флегонт Арсеньевич
  • Савинков Борис Викторович
  • Брешко-Брешковская Екатерина Константиновна
  • Равита Францишек
  • Жанлис Мадлен Фелисите
  • К. Р.
  • Неведомский Александр Николаевич
  • Другие произведения
  • Терпигорев Сергей Николаевич - С. Н. Терпигорев: биографическая справка
  • Глинка Федор Николаевич - Письмо Ф. Н. Глинки к Чаадаеву
  • Григорьев Василий Никифорович - Григорьев В. Н.: Биографическая справка
  • Аксакова Вера Сергеевна - Последние дни жизни Н. В. Гоголя
  • Ожешко Элиза - В голодный год
  • Михаловский Дмитрий Лаврентьевич - Стихотворения
  • Бальмонт Константин Дмитриевич - Песня рабочего молота
  • Стасов Владимир Васильевич - Скульптурные выставки
  • Фурманов Дмитрий Андреевич - Завядший букет
  • Кржижановский Сигизмунд Доминикович - А. Фуфлыгин. "Не вовремя" Сигизмунда Кржижановского
  • Категория: Книги | Добавил: Armush (25.11.2012)
    Просмотров: 322 | Рейтинг: 0.0/0
    Всего комментариев: 0
    Имя *:
    Email *:
    Код *:
    Форма входа