Главная » Книги

Дьяконов Михаил Александрович - Очерки общественного и государственного строя Древней Руси, Страница 5

Дьяконов Михаил Александрович - Очерки общественного и государственного строя Древней Руси


1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24

яслав Давидович "иде въ свой Киевъ, и съ княгынею и съ детьми, и съ дружиною весь" (Там же. 1158 г.). А умирал князь, - его дружина нередко оставалась при его детях; каждый из них тем и был силен, что его сотрудниками были великие мужи или бояре его отца (Ипат. лет. 1211 г.).
   Отдельные лица, входящие в состав дружины князя, именуются иногда в исторической литературе княжескими слугами. Этот термин известен и летописи (Ипат. лет. 1152 г.): "снидоша противу ему съ сеней слугы княжи вси въ чернихъ мятлихъ". Но название дружинника княжеским слугою требует существенной оговорки. В древнее время понятие службы было совсем не то, к какому привыкли мы, ибо не существовало ни государственной, ни общественной службы. Служба понималась лишь как частное услужение, и тот, кому служат, считался господином, а тот, кто служит, - холопом. Такое представление было столь укоренившимся, что возникло даже обычное правило, в силу которого каждый свободный человек, поступающий в услужение, становился холопом. По Русской Правде, третьим источником холопства признавалось тиунство и ключничество, т.е. обычные формы частного услужения (Кар. сп. Ст. 121). Не подлежит сомнению, что не такими домашними слугами становились поступающие в дружину к князю высшие общественные слои. Вышеприведенное летописное известие о встрече прибывшего всеми княжескими слугами далее отмечает, что прибывший, взойдя на сени, увидел князя "седящя на отни месте в черни мятли и въ клобуце, такоже и вси мужи его". Значит, все слуги противоставлены здесь всем мужам, которых слугами и назвать нельзя. Но у князей были, конечно, и многоразличные домашние слуги, их тиуны. Эти слуги мало-помалу также входят в состав княжей дружины. И князья стремятся на некоторых своих слуг распространить личные привилегии своих мужей.
   Княжеская дружина, таким образом, по социальному составу не представляется однородной: она разделяется на старшую и младшую. Памятники нередко упоминают о княжеской дружине старейшей, передней, большей в отличие от дружины молодшей. Когда кн. Святополк Изяславич занял киевский стол, к нему пришли половецкие послы для переговоров о мире; "Святополкъ же, не здумавъ с болшею дружиною отнею и стрыя своего, советъ створи с пришедшими с нимъ" и захватил послов (Лавр. лет. ШУЗ г.). Когда весть об убиении в Киеве кн. Игоря дошла до кн. Святослава Ольговича, "онъ же съзва дружину свою старейшюю, и яви имъ, и тако плакася горько по брате своемъ" (Ипат. лет. 1147 г.). Кн. Василько хотел мстить ляхам за Русскую землю и с этой целью предполагал просить своих братьев Володаря и Давида: "дайта ми дружину свою молотшюю, а сама пиита и веселитася" (Лавр. лет. 1097 г.). Входящие в состав младшей княжеской дружины общественные элементы носят еще названия: "гридь" (ед. число гридин), "гридьба", которые сопоставляются с огнищанами и боярами и вместе с тем им противополагаются; "отроки", "детские", "дети боярские", "дворяне". Отроки - это домашние слуги князя, исполняющие разные обязанности как по домашнему хозяйству, так и во время княжеских походов и путешествий. Княгиня Ольга, справляя тризну по муже, пригласила на пир древлян "и повеле отрокомъ своимъ служити передъ ними... И яко упишася деревляне, повеле отрокомъ своимъ пити на ня, а сама отъиде прочь, и потомъ повелъ отрокомъ сечи я" (Ипат. лет. 945 г.). Владимир Мономах в поучении детям указывает им: "В дому своемь не ленитеся, но все видите: не зрите на тивуна, ни на отрока, да не посмеются приходящий к вамъ и дому вашему, ни обеду вашему... Куда же ходяще путемъ по своимъ землямъ, не дайте пакости деяти отрокомъ, ни своимъ, ни чюжимъ, ни в селехъ, ни в житехъ, да не кляти васъ начнуть". И далее о себе князь говорит: "Еже было творити отроку моему, то самъ семь створилъ, дела на войне и на ловехъ, ночь и день, на зною и на зиме". Из этих указаний об обязанностях отроков надо заключить, что в числе их были и невольные слуги, княжеские холопы. Но наряду с этим имеются сведения о том, что отроки составляли военные княжеские отряды. Ввиду грозящего нашествия половцев кн. Святополк Изяславич заявил: "имею отрокъ своихъ 8 соть, иже могуть противу имъ стати" (Ипат. лет. 1093). Точно так же о кн. Данииле сказано, что он, "изрядивъ полки, и кому полкомъ ходити, самъ же еха въ мале отрокъ оружныхъ" (Ипат. лет. 1256 г.).
   Детские - тоже младшие дружинники, но по своему положению стоящие повыше отроков. Это надо заключить из того, что в памятниках они упоминаются отнюдь не в качестве домашних слуг, а как военная сила при князе. Они предупреждают князей о грозящей опасности, помогают им в трудные минуты боя. Так, в битве под Лучьском кн. Андрей Юрьевич попал в опасное положение, а "дружине не ведущимъ его, токмо отъ меншихъ детьскихъ его два видивши князя своего у велику беду впадша, зане обиступленъ бысть ратьными, и гнаста по немъ" (Ипат. лет. 1149 г.). Детский кн. Ростислава Глебовича предупреждает его, чтоб не ехал в Полоцк: "не ъзди, княже, въче ти въ городъ, а дружину ти избивають, а тебе хотять яти" (Ипат. лет. 1159 г.). Детские упоминаются еще в качестве исполнительных органов при суде: производят раздел наследства по приговору князя (Кар. сп. Ст. 117), выступают приставами при вызове сторон, взыскании долга (Смолен, дог. Ст. 21 и 29). По западнорусским актам судебное приставство прямо называется "децкованiе". Лучшее сравнительно с отроками положение детских явствует и из того, что у некоторых из них упоминаются свои дома (Лавр. лет. 1175 г.); некоторые из них назначались даже посадниками (Ипат. лет. 1175 г.: "седящима Ростиславичема въ княженьи земля Ростовьскыя, роздаяла беста посадничьства руськымъ децькимь"). А кн. Владимир Мстиславич, когда его мужи отказались за ним следовать, сказал, "възревъ на децскы: а се будуть мои бояре" (Ипат. лет. 1169 г.). Возможность возведения детских в звание бояр указывает, что, вероятно, в действительности это и имело место в отдельных случаях, когда возраст и имущественное положение детских обусловливали перевод их из младшей дружины в старшую. Наконец, надо иметь в виду, что термин "детскiе" позднее вытесняется, по-видимому, термином "дети боярскiя", общественное положение которых как сыновей бояр отчасти характеризует и общественное положение детских.
   Дворяне - это все те, которые постоянно состоят при княжеском дворе, княжне дворные люди или слуги. Многие из младших дружинников также проживали постоянно в княжеском дворе, на что и указывает термин "гридница", т.е. помещение для гриди. Они могли называться поэтому дворянами. Но в состав дворовых людей входили несомненно и холопы княжеские, по крайней мере некоторые из них. Таким образом, дворянами сначала были и вольные мелкие слуги, и холопы. Впервые термин "дворяне" встречается со второй половины XII в. Под 1175 г. рассказано, что после убийства кн. Андрея Боголюбского "горожане же Боголюбьскыи и дворяне разграбиша домъ княжь" и принимали участие в избиении детских и мечников и расхищении их домов (Лавр. лет. 1175 г.). Здесь дворяне отличены от детских; в других случаях они противополагаются боярам. Кн. Глеб рязанский заманил лестью шестерых рязанских князей, и, все они "кождо съ своими бояры и дврряны, придоша въ шатьръ ею. Сь же Глебъ преже прихода ихъ изнарядивъ свое дворяне и братне и поганыхъ половьчь множьство въ оружии, и съкры я" (Синод, лет. 1218 г.). По договорам Новгорода с князьями боярам и дворянам княжеским запрещено было приобретать земли в Новгородской волости и выводить оттуда закладников. Боярин, конечно, много выше дворянина, положение которого сначала было весьма невидное. Дворяне, правда, участвуют в войске, состоят при суде, ведают сбор пошлин, но только в качестве мелких исполнительных органов. Даже у судных тиунов были свои дворяне. Но быть дворянином при князе было выгодно. На содержание дворян князья расходовали немалые средства. Так, кн. Мстислав, собрав дань с чуди, две части дани отдал новгородцам, "а третюю часть дворяномъ" (Синод, лет. 1214 г.). Близость же к князю сулила, кроме того, и ряд милостей. Поэтому в дворовый штат поступали и люди с положением. Дети бояр не брезгают начинать свою карьеру при княжеском дворе в составе младшей дружины. От XIII в. имеются прямые указания, что в разряде дворных слуг были дети боярские (Ипат. лет. 1281 г.): "токмо два бяста убита отъ полку его (князя): единъ же бяше Прусинъ родомъ, а другий бяшеть дворный его слуга, любимы сынъ боярьский, Михайловичь именемь Рахъ". Это обстоятельство оказало немалое влияние на дальнейшую историю дворянства.
   Старейшая дружина состояла из княжих мужей и княжих бояр. Из сказанного ранее об их общественном положении явствует, что между ними и младшими дружинниками было коренное различие. В составе дружины как главной военной силы князя каждый младший дружинник только лично усиливал боевую годность княжеского войска, тогда как каждый старший дружинник ценился не только по его личной боевой годности и опытности; но особенно по той силе, какая стояла за ним в лице его собственной боярской дружины. Этим в значительной мере и обусловливалось то влияние, каким пользовался у князя тот или иной княж муж.
   Отношения между князем и дружинниками были совершенно свободными и определялись их взаимным соглашением и доверием. Выше было уже сказано, что князья заключали "ряды" с дружиною. Этот обычай подтверждается еще и теми случаями, когда дружина князя-отца, переходя после его смерти на службу к князю-сыну, целует ему крест. Целование креста есть акт, скрепляющий заключенный договор. О содержании этих договоров можно только догадываться. Памятники сохранили об этом лишь косвенные указания. Когда Изяслав Мстиславич заключил с дядею Вячеславом договор, что иметь ему Вячеслава отцом, то "на томъ же и мужи ею целоваша хрестъ, ако межи има добра хотети и чести ею стеречи, а не сваживати ею" (Ипат. лет. 1150 г.). Это драгоценное известие указывает и на роль дружины в поддержании междукняжеских отношений. Отсюда надо заключить, что желание добра своему князю, охрана его чести были главнейшими обязанностями дружинников. В отношении к князю-союзнику доброжелательство выражается в устранении между ними поводов к ссорам. А что значит желать добра князю в отношении к его врагам? Во Владимире при кн. Всеволоде Юрьевиче возник мятеж: "всташа бояре и купци, рекуще: княже! мы тобе добра хочемъ, и за тя головы свое складываемъ, а ты держишь ворогы свое просты" (Лавр. лет. 1177 г.). Итак, желание добра заключает в себе и обязательство складывать за князя свои головы в борьбе против его врагов. Такие небескровные жертвы приносились, конечно, недаром: князья должны были "жаловать" своих дружинников. Но постоянного жалованья дружинники не получали; наша древность не знает даже и понятия "государственное жалованье". Наш древний книжник передал византийский термин "жалованье чиновникам" таким современным ему понятием: "честь и власти, яже отъ князя". Почетом и назначением на должности князья награждали своих дружинников. Не подлежит сомнению, что и то и другое сопряжено было с материальными выгодами.
   Как свободно устанавливались отношения между князьями и их дружинниками, так же свободно могли и прекращаться по усмотрению сторон. Имеется ряд указаний, что часть дружины или даже вся целиком по тем или иным причинам покидала своего князя. Кн. Святослав Ольгович уведомил своих союзников и дружину о приближении к Новгороду Изяслава Мстиславича и после совещания решил покинуть город: "И тако побъже из Новагорода Корачеву; дружина же его, они по немъ идоша, а друзии осташа его" (Ипат. лет. 1146 г.). Кн. Ростислав Мстиславич, узнав о смерти дяди Вячеслава, приехал в Киев, похоронил дядю и, "изрядивъ вся, пойма прокъ дружины Вячеславли" (Ипат. лет. 1154 г.); значит, остальные дружинники Вячеслава не захотели остаться у Ростислава. В 1118 г. кн. Ярослав Святополчич вынужден был бежать из Владимира, "и бояре его и отступиша отъ него". Точно так же покинула своего князя дружина (старшая) кн. Владимира Мстиславича, когда тот задумал вероломный поход на Киев: "И рекоша ему дружина его: о собе еси, княже, замыслилъ; а не едемъ по тобе, мы того не ведали" (Ипат. лет. 1169 г.). Но и князья, недовольные тем или другим из своих дружинников, могли их отпустить от себя. Так, кн. Мстислав Изяславич отпустил от себя Петра и Нестера Бориславичей "про ту вину, оже бяху холопи ею покрале коне Мьстиславли у стаде, и пятны свое въсклале, рознаменываюче" (Ипат. лет. 1170 г.).
   Итак, высший класс населения древнерусских земель слагался из двух элементов. Одним из них были успевшие подняться на верхние ступени местные лучшие люди: огнищане и бояре. Вторым были члены старейшей княжеской дружины: княжие мужи и княжие бояре. Эти элементы тесно переплетаются между собой: местные люди входят в состав княжеских дружин, а дружинники, становясь мало-помалу все более оседлыми, переходят в разряд местных землевладельцев и рабовладельцев. Между этими слоями нет иного различия кроме того, что боярин, вступивший в состав княжеской дружины, являлся княжим боярином, а покидая ее, терял звание княжего мужа, но не свое общественное положение. Памятники наряду с боярами того или иного князя упоминают и о местных боярах, и не только новгородских, псковских и галицких, но и о ростовских, владимирских, киевских и др. Естественные выгоды заставляли всю эту местную знать группироваться около князя. Этим она лучше и прочнее укрепляла за собой все унаследованные и благоприобретенные фактические преимущества: материальное благосостояние и политическое влияние.
   В качестве княжих мужей или бояр высший класс пользовался и некоторыми личными привилегиями: жизнь его членов ограждалась двойною вирою в 80 гривен (Ак. сп. Ст. 18 и 21; Кар. сп. Ст. 1 и 3) и усиленною продажею - телесная неприкосновенность: за муку огнищанина взималось 12 гривен продажи, а за муку смерда только 3 гривны (Ак. сп. Ст. 31 и 32; Кар. сп. Ст. 89 и 90). Никаких других юридических отличий этого класса, придающих ему черты сословности, не существовало. Он вовсе не замкнут: возвышение местных людей в верхние общественные слои зависело от благоприятных имущественных условий, а вступление в дружину и выход из нее были совершенно свободными. Князья могли возвести в звание княжего мужа того или иного из своих любимцев. Владимир св. пожаловал званием старшего дружинника того отрока из скорняков, который победил в единоборстве печенежского богатыря: "великимь мужемъ створи того и отца его" (Лавр. лет. 992 г.). В отдельных случаях это было вполне возможно. Но когда Владимир Мстиславич, за отказом его бояр, возвел в звание бояр своих детских (Ипат. лет. 1169 г.: "възръвъ на дъцскы, рече: а се будуть мои бояре"), то осуществление этой меры оказалось выше его сил: превращение всех младших дружинников в старших требовало и соответственного повышения их материальных средств, а это оказалось бы невозможным и для более могущественного князя. О галицких боярах сохранилось известие, что они "Данила княземь собе называху, а самъ всю землю держаху"; в числе этих бояр упомянуты: "Судьичь, поповъ внукъ" и "Лазорь Домажиречь и Иворъ Молибожичь, два безаконьника, отъ племени смердья" (Ипат. лет. 1240 г.). Значит, в состав боярства проникали лица не только из среды духовенства, но и из среды крестьянства. Этот класс и ненаследственен: сыновья бояр вовсе не становятся боярами от рождения; они только дети бояр, а дети всегда ниже отцов. Многие из боярских детей в молодые годы вступают в состав младших дружин. Для них не закрыт доступ и в бояре с достижением возраста и выяснением их материального положения. Им это звание, конечно, доступнее, но не всем. Вероятно, немалое число их по разным причинам не успело подняться на следующую ступень. Все эти неуспевшие так до старости и остались детьми боярскими по происхождению и младшими дружинниками по положению. С XIII в., а особенно в XIV и XV вв., термином "дети боярские" обозначается второй после бояр разряд вольных княжеских слуг.

Литература

   Кроме общих пособий: Сергеевич В. И. Древности русского права, 3-е изд. СПб., 1909. Т. 1. С. 359 - 373. 396 - 397, 435 - 427; Владимирский-Буданов М Ф. Обзор - истории русского права. 4-е изд. СПб.; Киев, 1905. С. 26-32; см. еще: Загоскин Н. П. Очерки организации и происхождения служилого сословия в допетровской Руси. Казань, 1875 г Очерк первый; Киевский В. О 1) Боярская дума Древней Руси 3-е изд. М., 1902. Гл. I и II; 2) История сословии в России. М., 1913. Г л. V и VI, Павыв-Сшъванский Н. П. Государевы служилые люди. Происхождение русского дворянства СПб 1898 Гл. I и II; 2-е изд. СПб., 1909; Пресняков А. Е. Княжое право в Древней Руси. очерки по истории X - XII столетий. СПб., 1909.
  

Средние классы

   В их состав входили лица разных общественных положений, занимавшие места между боярами и княжескими дружинниками, с одной стороны, и низшими классами населения - черными людьми и смердами - с другой. Это нередко просто "мужи" или "люди" без ближайших определений их положения, а иногда с указанием на то, что это "житьи" или "житейские" люди. Последнее указание содержит признак некоторой имущественной обеспеченности. Среди этих лиц особенно заметную роль играют люди, занимающиеся торговой профессией: гости и купцы.
   Торговля издревле играет весьма важную роль в экономической, а стало быть, и в общественной жизни Древней Руси. Первоначальная летопись не только знает и подробно описывает "путь изъ Варягъ въ Греки", но отмечает и истоки Днепра и Двины "изъ Волковьскаго леса", из которого "потече Волга на въстокъ и вътечеть семьюдесять жерелъ в море Хвались-ское". И этим путем "из Руси можеть ити по Волзе в Болгары и въ Хвалисы, и на въстокъ дойти въ жребий Симовъ". Эти водные пути и были главными торговыми путями внешней торговли, в которой видное участие принимали разные русские земли. О торговле с греками и немцами была речь выше. "Арабский писатель IX века Хордадбе замечает, что русские купцы возят товары из отдаленных краев своей страны к Черному морю в греческие города, где византийский император берет с них десятину (торговую пошлину), что те же купцы по Дону и Волге спускаются к хозарской столице, где властитель Хозарии берет с них также десятину; выходят в Каспийское море, проникают на юго-восточные берега его и даже провозят свои товары на верблюдах до Багдада, где их и видел Хордадбе" (Ключевский В. О. Курс русской истории. Ч. I. С. 146). Вещественными остатками торговых сношений с востоком служат находимые в Приднепровье клады с арабскими серебряными диргемами VIII - X вв., которые наряду с проникавшей с запада серебряной монетой обращались у нас под именем "щьляговъ" (от skilling). Важное общественное значение внешней торговли подтверждается не только возобновляемыми мирными трактатами с греками и немцами, но и особыми заботами княжеских правительств об охране торговых путей, особенно с тех пор, как в Приднепровье степь занята была кочевниками - печенегами и половцами. Так, по почину кн. Ростислава Мстиславича соединились 12 князей "и стояша у Канева долго веремя, дондеже взиде Гречникъ и Залозникъ, и оттолъ възвратишася въсвояси" (Ипат. лет. 1168 г.), Мстислав Изяславич созвал не меньше князей и убеждал их: "братье! пожальтеси о Руской земли и о своей отцине и дедине... а уже у насъ (половци) и Гречьский путь изъотимають, и Соляный, и Залозный; а лепо ны было, братье, възряче на Божию помочь и на молитву святое Богородици, поискати отець своихъ и дедъ своихъ пути и своей чести". Предпринятый поход увенчался редкой победой. Но в том же году кн. Мстислав снова убеждает князей: "се, братье, половцемъ есме много зла отворили, веже ихъ поймали есмы, дети ихъ поймали есмы, и стада и скоть, а темъ всяко пакостити Гречнику нашему и Залознику; а быхомъ въшли противу Гречнику". Князья согласились и вышли к Каневу (Ипат. лет. 1170 г.).
   Но развитие внешней торговли стоит в тесной связи с развитием торговли внутренней. Обилие поселений, именуемых погостами (от гость), и наличность торговищ или рынков в каждом городе, а в некоторых городах и не по одному (по свидетельству Дитмара в Киеве было 8 рынков), указывают, что торговлей как специальной профессией занимались значительные группы населения. Это и были гости и купцы, или купчины. О них упоминают уже договоры с греками; их знает и Русская Правда. Гость (ср. лат. hostis, hospes; гот. gastis; нем. Cast; франц. hole) - это прежде всего пришлец, чужеземец. В поучении Мономаха сказано: "и боле же чтите гость, откуду же к вамъ придеть, или прость, или добръ, или солъ, аще не можете даромъ, брашномъ и питьемъ: ти бо мимоходячи прославять человека по всемъ землямъ, любо добрымъ, любо злымъ". Так и Ольга о посланных за нею древлянах говорит: "добри гостье придоша". Гостями же называются и иноземные, и чужеземные купцы. Это значение термина "гость" явствует из ст. "О долзе" Русской Правды: "Аще кто многымъ долженъ будеть, а пришедъ гость изъ иного города, или чужеземець, а не ведая запустить зань товаръ". Здесь гость - иногородний или чужеземный пришлец с товаром. И далее, в той же ст. гость противополагается "домачным", т.е. местным жителям, и юридически: вырученные из продажи должника деньги поступают прежде всего на уплату долга гостю, а что останется, идет в раздел домашним (Кар. сп. Ст. 69). В том же смысле говорят договоры с немцами о латинском или немецком госте в пределах русских земель и о Новгородском и о русском госте на немецкой территории. Русская Правда употребляет еще термин гостьба в смысле торговли: "Аже кто купець купцю дасть въ куплю куны или въ гостьбу" (Кар. сп. Ст. 45). Но здесь рядом с гостьбой стоит купля также в смысле торговли, и ими одинаково занимаются купцы. Между этими видами торговли только и можно установить то различие, что гостьбой называется торговля за пределами своей земли. Кн. Ярослав Всеволодович после Липецкой битвы прискакал в Переяславль "и ту вбегь изыма новогородци и смолняны, иже бяху зашли гостьбою въ землю его" (Сузд. лет. 1216 г.). Но провести резкую границу как между куплею и гостьбою, так между купцом и гостем, конечно, нельзя. Как торговля вообще не составляла исключительного права купцов, так и вид торга зависел от усмотрения и возможности каждого торгующего. Торговлей создаются крупные состояния (об Исакии Печерском сказано: "яко же сущю ему в мiре, и богату сущю ему, бе бо купець родомъ Юропечанинь" (Лавр. лет. 1074 г.). Св. Авраамий Ростовский, "имъяше имъшя много", творил гостьбу "по градомъ ходя" (ПСтРЛ. СПб., 1860. Т. I), а обладающие ими купцы и гости приобретают соответственное общественное влияние. Они играют поэтому заметную роль в общественной изни, особенно в землях с развитым торговым оборотом, как например овгород. "Вячшее купьце" приглашаются князьями на поряды вместе с огнищанами и дружинниками (Синод, лет. 1166 г.); принимают участие в посольствах (Синод, лет. 1215 г.: "Новъгородьци послаша по Ярослава по Всеволодиця Гюргя Иванъковиця посадника и Якуна тысяцьскаго и купьць старейшихъ 10 мужъ"); играют заметную роль в военных предприятиях (Синод, лет. 1195 и 1233 гг.; Лавр. лет. 1177 г.). Последнее было вполне естественно, так как в то время, при отсутствии надлежащей безопасности, особенно при передвижениях, купцы должны были собственными силами и средствами охранять свои торговые караваны. Для этого они должны были содержать вооруженные отряды, и военное дело было им хорошо знакомо.
   Но хотя торговля и была открытой для каждого профессией, однако лица, посвящающие себя этому занятию, помимо необходимых экономических условий должны обладать особыми личными способностями, сноровкою, ловкостью и специальными практическими знаниями. Все это, вместе взятое, совершенно естественно влечет за собою некоторое обособление людей, занимающихся торговлей, в особый класс. В более крупных торговых городах существовали и некоторые торговые организации. Так, в Новгороде существовали купеческие сотни. По договору с кн. Ярославом 1270 г. должны быть отпущены все закладники новгородские: "кто купець, тоть въ сто, а кто смердь, а тотъ потягнеть въ свой погостъ". Любопытные указания на купеческую организацию в Новгороде содержит уставная грамота кн. Всеволода Мстиславича церкви св. Ивана на Петрятине дворище 1135 г. Эта церковь считалась патрональною. церковью новгородского рынка. При ней состояла организация из трех старост от житьих людей, из тысяцкого от черных людей и из двух старост от купцов, "управливати имъ всякiе дъла Иванская, и торговая, и гостиная, и судъ торговый". В эти дела не могли вступаться ни посадник, ни бояре. Для вступления в Ивановское купечество надо было внести "пошлымъ купьцемъ" 50 гривен сер. вкладу. Уплативший вклад становился сам пошлым купцом и передавал это звание по наследству: "а пошлымъ купцемъ ити имъ отчиною и вкладомъ". В купеческие старосты могли избираться только пошлые купцы. Если принять во внимание, что по Русской Правде за убийство свободного человека, и в частности купца, взыскивалась вира в 40 гривен кун или 10 гривен серебра (1 гривна серебра равнялась 4 гривнам кун), то вклад в 50 гривен серебра надо признать очень крупным. Отсюда надо заключить, что пошлое Ивановское купечество состояло из крупной денежной аристократии, которая принимала видное участие в управлении торговыми делами.
  

Низшие классы

   Низшие классы образуют главную массу населения преимущественно сельского, отчасти городского. Они называются "черные люди" и "смерды". Между этими терминами существует, однако, некоторое различие. С одной стороны, термин "черные люди" объемлет все группы низшего населения, в том числе и смердов. А термин "смердъ" может обозначать все население в отличие от князя или самых высших классов населения. Русская Правда противопоставляет в одном случае князя смерду, говоря о княжем коне и о княжей борти в отличие от смердья коня и от смердьей борти (Ак. сп. Ст. 25 и 30 с дополн. по Ростов, сп.); в другом случае смерд противополагается огнищанину (Ак. сп. Ст. 31 и 32; Кар. сп. Ст. 89 и 90). С другой стороны, смерды как сельское население отличаются от черных людей как низших классов населения городского (ПСРЛ. Т. V. 1485 - 1486 гг.).
   Смерды. Выяснение юридического и хозяйственного их положения вызвало в исторической литературе большие разногласия. Причиной этого являются разные толкования постановлений Русской Правды о смердах. Два правила в особенности остановили на себе внимание исследователей. Одно из них касается вознаграждений рабовладельца за убийство холопов и читается в краткой редакции так: "А въ смердъ и въ хопъ 5 гривенъ" (Ак. сп. Ст. 23); в пространной же редакции стоит: "А за смердъ и холопе 5 гривенъ, а за робоу 6 гривенъ" (Кар. сп. Ст. 13). Обе статьи сопоставляют убийство холопа и смерда, назначая одинаковое за них вознаграждение. Другое правило касается наследования после смердов: "Ожо смердъ умреть безъ дети, то задница князю; оже будуть у него дыцери дома, то даятц часть на ня; аже ли будуть за мужьми, то не дати части" (Кар. сп. Ст. 103). Вслед за этим правилом указан иной порядок наследования для других групп населения: "А иже въ боярехъ или же въ боярьстъи дружинъ, то за князя задница не идеть; но оже не будеть сыновъ, а въ дщери възмуть" (Кар. сп. Ст. 104). Эти правила понимались и до сих пор толкуются некоторыми в том смысле, что после смердов наследуют только сыновья, а дочери получают только выдел, если не выданы замуж: за отсутствием сыновей дочери не наследуют, и имущество смерда идет князю. После же бояр и членов боярской дружины к наследству, за отсутствием сыновей, призываются и дочери, и князь не получает этого имущества. Такая особенность в порядке наследования после смердов в связи с указанием других памятников, что князья считают смердов своими (Лавр. лет. 1071 г.: в Ростовской области появились волхвы; туда же за сбором дани от кн. Святослава пришел Ян Вышатич. "Янъ же испытавъ, чья еста смерда, и уведевъ, яко своего князя, пославъ к нимъ, иже около ею суть, рече имъ: выдайте волхва та семо, яко смерда еста моего князя"), и привела некоторых исследователей к предположению, что смерды находятся в личной зависимости от князя, а потому за убийство их взыскивается то же вознаграждение, как и за убийство холопов.
   Такой вывод, однако, не может быть принят. Проф. П.П. Цитович (см. его соч. "Исходные моменты в истории русского права наследования". Харьков, 1870) в корне поколебал его правильность. В ст. о наследстве после смерда сказано: если смерд умрет бездетным, то наследство идет князю, т.е. указаны условия наступления выморочности имущества, а вовсе не говорится о том, что смерд умрет без сыновей. Правило - "оже не будеть сыновъ, а дчери возмуть" - является общим и не исключает смердов. У князя существует право на выморочное имущество вообще, но из этого правила изъемлется наследство после дружинников боярских. Если же наследование после смердов не установляет никаких особых прав князя на их имущество, то и основа всей догадки об имущественной зависимости смердов (вопреки мнению самого автора) отпадает.
   Но как тогда понять статьи Русской Правды о вознаграждении за убийство смерда, как и за убийство холопа? Для выяснения поставленного вопроса необходимо прежде всего принять во внимание, что в одном списке краткой редакции (Археографическом) указанная статья читается иначе: "а въ смердьи въ холопе 5 гривенъ". Тот же смысл имеет соответственная статья Троицкого сп.: "А за смердии холопъ 5 гривенъ". В этой редакции смысл правила оказывается совершенно иным: им определяется размер вознаграждения за холопа, принадлежавшего смерду. Но и редакция статьи по спискам Ак. и Кар., при ином лишь написании ее, допускает то же понимание: "А въ смердеи хопе 5 гривенъ"; "А за смердъи холопъ 5 гривенъ". Которому же чтению следует отдать предпочтение? Правильный ответ может быть получен при сопоставлении рассматриваемой статьи с другими, определяющими юридическое положение смердов. Во 2-й половине краткой Правды в двух статьях противопоставляется имущество князя имуществу смерда; за княжего коня с пятном указано вознаграждение в 3 гривны; за смердьего коня - только 2 гривны; точно так же за княжую борть - 3 гривны, а за смердью - 2 гривны (Ак. сп. Ст. 25 и 30 с дополн. по Ростов, сп.). Выше речь идет о вознаграждении за истребление княжих холопов: "А въ сельскомъ старость, княжи и въ ратаинъмъ 12 гривнъ; а въ рядовници княже 5 гривенъ" (ст. 22); и далее стоит разбираемая статья. Представляется поэтому весьма вероятным, что она содержит правило о вознаграждении за смердьего холопа как противоположение княжим холопам. Почему княжий холоп сравнивается со смердьим холопом, тогда как типичным рабовладельцем является боярин, можно объяснить лишь тем же, чем объясняется сравнение княжего коня со смердьим и княжей борти с бортью смерда. Здесь термин "смердiй" имеет более широкое значение, обнимая все свободное.население, которое по положению стоит, конечно, ниже князя. В пространной редакции уже идет речь о конях "иных"; "будеть былъ княжь конь, то плати ти зань 3 гривны, а за инехъ по 2 гривны" (Тр. сп. Ст. 40).
   Но такое значение термина "смерд" вместе с тем указывает, что смерды и в более тесном смысле свободные люди. У них имущественные и личные права. Помимо только что рассмотренных статей о смердьем холопе, смердьем коне и смердьей борти Русская Правда в особой статье определяет, что имущество смерда передается по наследству (Кар. сп. Ст. 103). Здесь речь идет о смерде в тесном смысле, потому что в следующей статье говорится о наследстве после бояр и дружинников. Признание за смердами личных прав отразилось в двух статьях Русской Правды: по одной назначается продажа в 3 гривны за муку смерда без княжа слова (за муку же огнищанина 12 гривен продажи. - Кар. сп. Ст. 89 и 90); в другой установляется общее правило, что смерды облагаются уголовными карами (Кар. сп. Ст. 42: "то ти уроци смердомъ, оже платять княжю продажу"). Личная правоспособность смердов как свободных людей особенно ярко вскрывается из сопоставления последней статьи со следующей, где сказано, что "холоповъ же князь продажею не казнить, занеже суть несвободни" (Кар. сп. Ст. 43).
   Хозяйственное положение смердов было, конечно, весьма разнообразно. Они занимались охотою, бортничеством и земледелием. Но в качестве земледельцев, например, они могли жить на чужой земле в качестве арендаторов или могли быть хозяевами-собственниками. Из вышеприведенного указания В.Н. Татищева явствует, что по селам проживает "огневщина" и "смердина". Здесь идет речь о больших имениях, населенных челядью и смердами. Для древнего времени нет никаких свидетельств о положении смердов, поселившихся на чужой земле. Наряду с этим памятники рисуют смерда как мелкого землевладельца. На съезде в Долобьске между князьями произошли разногласия в том, удобно ли предпринимать поход против половцев весною. Кн. Святополк с дружиной доказывает, "яко негодно ныне весне ити, хочемъ погубити смерды и ролью ихъ", т.е. он считал невозможным отрывать смердов от пашни в самом начале полевых работ, так как смерды входили в состав ополчения. Но Владимир Мономах возразил на это "дивно ми, дружино, оже лошадий жалуете, еюже кто ореть, а сего чему не промыслите, оже то начнеть орати смердъ, и приехавъ половчинъ ударить и стрелою, а лошадь его поиметь, а в село его ехавъ иметь жену его и дети его, и все его именье?" (Лавр. лет. 1103 г.; ср.: Ипат. лет. 1103 и 1111 гг.) Из этих слов Мономаха надо заключить, что у каждого смерда свое собственное село, в котором он ведет обособленное земледельческое хозяйство. Это свидетельство особенно важно потому, что является почти единственным ясным документальным указанием при решении вопроса о формах древнего крестьянского землевладения.
   Были ли еще какие-либо формы хозяйства у смердов, кроме двух указанных, и как велика была каждая из указанных групп, - решить нельзя, не вдаваясь в область малодостоверных, а потому опасных догадок. В частности, извлечь какие-либо данные для выяснения этого вопроса из статей Русской Правды о верви совершенно невозможно, так как вервь по этим статьям является только фискально-полицейским союзом для разыскания преступников или уплаты за них уголовных штрафов.
   Но как бы ни было различно хозяйственное положение смердов, они все признавались самостоятельными хозяевами. Поэтому они обложены данями. А так как смерды составляли главную массу свободного населения древнерусских земель, то они считались главными плательщиками дани. Памятники неоднократно отмечают, что дань взимается со смердов. Так, новгородец Даньслав Лазутиниць отправился собирать дань за Волок; дорогой на него напали суздальцы, но были побеждены; "и отступиша новго-родьци, и опять воротивъшеся, възяша всю дань, а на суждальскыхъ смърдъхъ другую". Югра, осажденная новгородцами, лестью убеждает их: "копимъ сребро и соболи и ина узорочья, а не губите своихъ смьрдъ и своей дани". Новгородцы призвали к себе черниговского кн. Михаила Всеволодовича, который целовал крест на всей воле новгородской "и вда свободу смьрдомъ на 5 летъ даний не платити, кто сбежалъ на чюжю землю, а симъ повеле, къто еде живеть, како уставили передний князи, такс платите дань" (Синод, лет. 1169, 1193 и 1229 гг.; ср.: Гагемейстер Ю.А. О финансах древней России. СПб., 1833. С. 104 - 105, примеч. 65 и 66). Ввиду такого значения смердов князья считают своей обязанностью заботиться о смердах, "блюсти ихъ". Новгородцы изгнали кн. Всеволода за разные вины и первой виной поставили ему то, что он "не блюдеть смердъ" (Синод, лет. 1136 г.). Мономах ставит себе в заслугу, что "тоже и худаго смерда и убогые вдовицъ не далъ есмъ силнымъ обидъти".
   Помимо того значения, какое имели смерды в качестве главной податной силы страны, они составляли массу народного ополчения. Из переговоров князей в Долобьске явствует, что они, предпринимая походы, должны были сообразоваться с периодами хозяйственной жизни смердов, чтобы отвлечением их в походы не подорвать их хозяйств. Имеются известия, что смерды в составе ополчений являлись пешими воинами (Ипат. лет. 1245 г.: "вшедшу ему собравше смерды многы пыцьце и собра я в Перемышль").
   Однако хозяйственная самостоятельность смердов была чрезвычайно слабо обеспечена. Не в меньшей мере это замечание относится и к тем из них, которые являлись собственниками освоенных ими участков земли.
   Как только среди общественных классов появились крупные собственники, в частности крупные землевладельцы, между ними и смердами естественно должна была возникнуть борьба за хозяйственное преобладание. При слабости государственной власти она не могла в большинстве случаев оказать поддержку в этой борьбе мелким хозяевам. Предоставленные своим силам, они должны были искать защиты против сильных людей у других сильных лиц или учреждений, отдаваясь под покровительство их. Поэтому нужно предположить повсеместный процесс сосредоточения недвижимой собственности в руках крупных землевладельцев за счет мелкого землевладения. Намеки на такую борьбу сохранили памятники XI - XIII веков. Мономах свидетельствует, что не давал худых смердов в обиду сильным людям. Значит, уже в его время обозначилась борьба классов: сильные люди стремились поставить в зависимость от них наименее самостоятельных мелких хозяев. Митрополит Климент в послании к пресвитеру Фоме отстраняет от себя упрек в стремлении к славе: "да скажу ти сущихъ славы хотящихъ: иже прилагають домъ къ дому, и села к селомъ, изгои жъ, и сябры и бортiи и пожнии, ляда же, и старины, отъ нихъ же окаанныи Климъ зело свободенъ". Итак, стремящиеся к славе мира сего (богатые) умножают свои имения, в частности свои земельные владения, и привлекают на них поселенцев, которые, конечно, попадают в их зависимость. Эта последняя черта процесса сосредоточения крупной собственности отмечена в одном из поучений епископа Серапиона: он указывает, что сильные люди не только "именья не насыщашеся", но и "свободные сироты порабощають и продають" (Памяти, древн. письм. N ХС; Православный собеседник. 1858. Июль). "Сироты" - это новый термин для обозначения низших классов свободного населения; так нередко именовали себя крестьяне, прозываясь "государевыми сиротами". Так же естественно было назвать и обедневших смердов, нуждавшихся в особом попечении. По свидетельству Серапиона, они оказались уже в такой зависимости от сильных людей, что последние порабощают их, т.е. обращают в рабство, и распоряжаются как челядью.
   Подробности этого процесса, однако, не могут быть изучаемы в рассматриваемый период за отсутствием документальных данных. Но хотя самый процесс не завершился и может быть наблюдаем и даже подробнее изучаем в московское время, все же результаты его ярко выразились по крайней мере в некоторых землях: мелкие собственники совершенно заслонены густою массою арендаторов. Такое превращение собственника в арендатора должно было отразиться на понижении хозяйственной обеспеченности земледельца. Незавидное хозяйственное положение смерда нашло свой отзвук в том презрении, с каким произносится иногда это слово. В новгородских договорных грамотах XIV - XV вв. встречаются уже условия о выдаче забежавших смердов и половников, о суде над ними лишь в присутствии господарей и о непринятии от них жалоб на господ (СГТД. Т. I. N 10 и 11; АЗР. Т. I. N 38; ААЭ. Т. I. N 87). В рассказе о столкновении псковичей с великим князем из-за смердов хотя далеко не все ясно, но едва ли может быть сомнение в том, что смерды все арендаторы (ПСРЛ. T.V. 1485 - 1486 гг.).
   Чрезвычайно яркую картину положения земледельческого и промышленного населения в Псковской земле дает Псковская грамота. Она не знает термина "смерд" и говорит об изорниках, огородниках и кочетниках. Это все арендаторы. Изорник (от изорати - вспахать) - съемщик пахотного участка, огородник - съемщик огорода и кочетник (от очет колышек у лодки, к которому привязывается весло) - съемщик пыбных ловель. Аренду все они уплачивают натурой: изорник - четверть упожая, двое последних - половину добытых продуктов, почему и называются еще половниками. Грамота, впервые в виде общей меры, ограничивает прекращение аренды одним сроком в году, в Филиппово заговенье (14 ноября). Это ограничение одинаково связывало арендатора и землевладельца ("государя"): "а иному отроку не быти, ни отъ государя, ни отъ изорника, ни отъ кочетника, ни отъ огородника". При отказе изорник должен уплатить двойной оброк или половину урожая, чем значительно затруднялся переход изорника в интересах землевладельца. Кроме того, прекращение аренды осложнялось и другими хозяйственными расчетами арендаторов с хозяевами. Последние ссужали съемщиков земли и угодий деньгами и хлебом, что называлось покрутой ("своей покруты и сочити, серебра, и всякой верши по имени, или пшеница ярой или озимой"). Грамота дает подробные правила о взыскании покруты в разных случаях - доказательство, что задолженность съемщиков была явлением широко распространенным. Право взыскания покруты обеспечено за землевладельцем прежде всего в случае прекращения аренды. Значит, сама по себе задолженность не являлась помехой к прекращению договора аренды и уходу арендатора. Но после предъявления иска, по приговору суда, съемщик, хотя и ушедший, должен был расплатиться с хозяином, иначе его ожидала судьба несостоятельного должника. Нередко, по-видимому, задолжавшие съемщики скрывались бегством за пределы Псковской земли. Грамота предусматривает случаи взыскания покруты с изорников, сбежавших за рубеж: взыскание обращается на имущество беглеца, а в случае недочета остаток долга кредитор мог взыскать с изорника, когда он явится. Такими же гарантиями обставляет грамота взыскание покруты после смерти изорника. Если изорник умрет бессемейным, то государю предоставлено "животъ изорничь попродавати, да за свою покруту поимати"; если же после изорника останутся жена и дети, а на покруту будет запись, хотя бы в ней не стояло имен жены и детей: "ино изорничи жене и детямъ неть откличи о государеве покрутъ"; если же записи не окажется, дело решается судом по псковской пошлине.
   Эти подробные правила взыскания покруты указывают на то, что покрута была обычным явлением и что, значит, без покруты трудно было съемщику земли приняться за хозяйство. Грамота постоянно предполагает задолженность арендаторов: они живут в долгах, бегут от долгов и умирают в долгах. При таких строгих правилах взыскания ссуды задолжавшие изорники фактически очень редко могли осуществить право отказа от аренды, так как в случае несостоятельности их в уплате долга им грозила участь попасть снова к прежнему государю, но не в качестве уже изорника, а в качестве его холопа. При наличности таких условий и появились старые изорники, которые, по выражению грамоты, "возы везутъ на государя", т.е. отбывают в пользу землевладельца особые барщинные повинности сверх установленного оброка. Следует думать, что именно старые изорники и подобные им лица и оказались первым элементом в составе сельского населения, навсегда утратившим свободу перехода. Это первые звенья в Цепи возникающего крепостного права на крестьян (Об изорниках см. след. статьи Псковской грамоты по изд. М.Ф. Владимирского-Буданова: 42, 44, 51,63,76, 84, 85 и 75). 88
   Литература
   Сергеевич В.И. Древности русского права. 3-е изд. СПб., 1909. Т. 1. С. 203 - 214, 244, 246 - 247. 250 - 251, 271 - 274; Владимирский-Буданов М.Ф. Обзор истории русского права. СПб.; Киев, 1905. С. 34 - 36; Чичерин Б.Н. Холопы и крестьяне в России до XVI в. // Чичерин Б.Н. Опыты по истории русского права. М., 1858; Каченовский М.Т. О смердах // Вестник Европы. 1829. Август; Беляев И.Д. Крестьяне на Руси. 4-е изд. М., 1903. Гл. I; Лаппо-Дапшевскии А.С. Очерк истории образования главнейших разрядов крестьянского населения в России // Крестьянский строй. Сб. статей. СПб., 1905. Т. 1. С. 1 - 12; Пресняков А. Е. Княжое право в Древней Руси. СПб., 1909. С. 206 - 214, 279 - 293: Михайлов П.Е. Юридическая природа землепользования по Псковской Судной Грамоте // Летние занятия Археографической комиссии. СПб., 1914. Т. XXVII; Богословский М.М. Крестьянская аренда в Псковской грамоте // ИИ. 1917. N2.
  

ЗАВИСИМЫЕ ЛЮДИ

   Свободное население не отделяется резкой чертой от несвободных людей. Древность успела создать и юридически закрепить переходные ступени от свободы к неволе: в составе населения можно отметить группы лиц с ограниченною свободой. К этому разряду людей по древнерусскому праву относятся закупы.
   Русская Правда говорит просто о закупах и о "ролейныхъ" закупах (ролья - пашня). Существенным признаком социального и юридического положения закупа является то, что у него есть господин. Постановления Русской Правды (Кар. сп. Ст. 70 - 73, 75, 77; Тр. сп. Ст. 52 - 55, 57, 59) и посвящены исключительно выяснению отношений между господином и закупом.
   Закуп живет в доме или при хозяйстве господина. И если он убежит от господина, то становится холопом; если же явно (с ведома господина) идет искать денег или жаловаться князю или судьям на обиды своего господина, то за это не только не обращается в рабство, но получает удовлетворение, согласно правилам ("дати ему правда"). Итак, у закупа право иска на господина, и в этом его существенное отличие от холопа. У господина, далее, право наказывать закупа за вину; если же господин бьет его "не смысля, пьянъ, безъ вины", то за такие побои закуп вознаграждается так же, как и свободный. В последнем случае закуп приравнивается свободному, но из этого приравнения явствует, что он не свободный человек. Если закуп у кого-нибудь уведет коня или вола или возьмет товар, то ответственность за кражу, совершенную закупом, падает на господина: он или должен удовлетворить потерпевшего и в таком случае обращает закупа в холопство, или может продать его и из вырученной суммы покрыть прежде всего убытки потерпевших, а остаток оставляет себе. Если же господин, помимо указанного случая, без всякого повода продаст закупа в холопство, то закупу прощается весь долг ("наймиту свобода во всехъ кунахъ"), а господин платит сверх того 12 гривен продажи. Кроме того, Русская Правда ограждает интересы закупа и от других посягательств господина: последний не может уменьшать причитающейся закупу платы ("увередить цъну"), наносить ущерб его имуществу ("копа" - копить; "купа" - купить; термином "старица" переведен технический термин римского права peculium. Ср.: РИБ. СПб., 1908. Т. VI. Стб. 208, примеч.), обеспечивать личностью закупа свой долг ("паки ли прииметь на немь кунъ"). За все эти злоупотребления господин не только обязан возместить ущерб, причиненный закупу, но еще платить уголовный штраф.
   Какие же бытовые условия могли поставить свободного человека в положение закупа? Только хозяйственная необеспеченность. Когда не было озможности завести собственное хозяйство, нужда заставляла пристраиваться к чужому хозяйству в качестве работника. Закуп работает на господина на пашне или при дворе и получает в свое заведование тот или иной хозяйственный инвентарь, за целость которого он ответствует. Но у него может быть своя лошадь ("свойскы конь"), он может заниматься каким-то своим делом в отличие от хозяйского ("орудiя своя деять" в противоположность тому, когда "господинъ отошлеть его на свое орудiе"), может иметь свою копу или отарицу. Работает на господина он, конечно, не даром, а за плату ("цену" или "копу").
   Какова же была юридическая природа обязательств, в какие вступал закуп к господину? Вопрос этот в исторической литературе решался и продолжает решаться двояко: одни (А.М. Рейд, В.И. Сергеевич) считают закупа наемным рабочим, наймитом, как он действительно и назван в одной статье Русской Правды (Кар. сп. Ст. 73); другие (К.А. Неволин, Д.И. Мейер, М.Ф. Владимирский-Буданов) полагают, что обязательства закупа возникли на почве займа, обеспеченного личным залогом; наконец, высказано мнение, что в положении закупа нельзя не видеть соединения личного найма с личным закладом (Б.Н. Чичерин). Нельзя при этом не отметить, что Русская Правда, называя закупа наймитом, в том же месте точно указывает, что закуп - должник своего господина (Кар. сп. Ст. 73: "наймиту свобода во всехъ кунахъ"). Поэтому исследователи, считающие закупа наймитом, прибавляют, что закуп получал наемную плату вперед и своею работою погашал долг. При т

Категория: Книги | Добавил: Armush (25.11.2012)
Просмотров: 326 | Рейтинг: 0.0/0
Всего комментариев: 0
Имя *:
Email *:
Код *:
Форма входа