Главная » Книги

Дьяконов Михаил Александрович - Очерки общественного и государственного строя Древней Руси, Страница 17

Дьяконов Михаил Александрович - Очерки общественного и государственного строя Древней Руси


1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24

е выше, в тверской вотчине Симеона Бекбулатовича на 305 случаев крестьянского ухода приходится 188 случаев вывоза и 59 случаев незаконного выхода и побега. Так, без всякой законодательной отмены постепенно замирал крестьянский выход, вытесняемый крестьянским вывозом.
   Не менее важно и второе следствие из указанных условий крестьянской задолженности. Отсутствие средств у обедневших и задолжавших крестьян расплатиться с землевладельцем при выходе лишало их возможности воспользоваться правом перехода. А более или менее продолжительное непользование этим правом в связи с возникновением или нарастанием издельных повинностей, повторенное в ряде случаев повседневной жизни, могло дать начало обычаю, в силу которого крестьяне, лишенные возможности воспользоваться правом перехода, стали считаться утратившими это право в силу давности или старины. Так, простой факт, многократно повторенный, мог дать начало обычаю, т.е. превратиться в право. Именно таким путем крестьяне старинные или старожильцы образрвали первую группу владельческих крестьян, утративших право перехода в силу давности или старины. Это - первые наши крепостные крестьяне.
   Старожильство, т.е. известная давность поселения или жительства, само по себе не было основанием крестьянского прикрепления. Применительно к владельческим крестьянам старина жительства явилась лишь формальным обобщением фактической невозможности выхода для задолжавших крестьян. Обычай возник в ограждение интересов землевладельцев-кредиторов. Но раз он возник, то в силу старины жительства считались утратившими право выхода все те крестьяне, которые прожили за владельцем установленный срок давности, уже вне всякого отношения к тому, должны они владельцу или нет. С другой стороны, крепость по старине связывала единственно крестьян и нисколько не ограничивала прав землевладельцев. Они могли и сами отказывать своим крестьянам-старожильцам, т.е. отпускать их на все четыре стороны, или принимать отказы на них от других землевладельцев на известных условиях. Судебники говорят о праве крестьян "отказываться" от аренды в указанный срок и на известных условиях; другие памятники говорят об "отказе" крестьян из-за одних землевладельцев другими с соблюдением тех же правил. А один официальный памятник конца XVI в. предписывает, вследствие жалобы монастырских властей на двух крестьян, выбежавших из-за монастыря, "сыскати накрепко, те крестьяне напередъ того за Корельскимъ монастыремъ живали ли и въ нынешнемъ 100 году безъ отпуску выбежали ли". Так "отказ", т.е. выход или вывоз с соблюдением известных правил, выродился в "отпуск" крестьян, зависящий единственно от усмотрения владельца земли.
   Указания памятников о прикреплении старожильцев восходят уже к самому началу второй половины XV века. В жалованной грамоте 1455 - 1462 гг. Троицкому монастырю стоит предписание: "которого ихъ хрестьянина изъ того села и изъ деревень кто къ собе откажотъ, а ихъ старожилца, и язъ князь велики техъ хрестьянъ изъ Присекъ и изъ деревень не велелъ выпущати ни къ кому". Это был частный указ, изданный, конечно, по челобитью монастырских властей, в виде указной санкции слагающемуся обычаю. Но общей указной нормы о прикреплении старожильцев вовсе издано не было. Это, однако, не служит доказательством, что обычная норма перестала действовать. Из грамоты 1577 г. приказчику дворцового села в Ярославском уезде узнаем, что архимандрит Спасского монастыря в Ярославле обжаловал действия дворцового приказчика, который хотел вывести из монастырской вотчины в дворцовое село Давыдково 17 человек крестьян, потому что "те крестьяне села Давыдкова старожилцы". Архимандрит же утверждал, что "тъ крестьяне въ монастырскихъ селехъ и деревняхъ старожилцы, и за монастырь достались те села и деревни съ теми крестьяны". Возник спор о том, старожильцами какого места следует считать перечисленных крестьян. Но такой спор предполагает согласное мнение спорящих, что старожильцев выводить нельзя, а вышедших надлежит вернуть на старые места. Точно так же по жалобе Троицких властей на Переяславского ключника, который "у нихъ взялъ ихъ троетцкого неводчика Левку неведомо почему", в 1587 г. было предписано произвести сыск, "да будетъ въ обыску скажютъ, что тотъ неводчикъ Левка истари троетцкой, а Олексей будетъ Коробовъ взялъ его насилствомъ, и ты бы его отдалъ назадъ къ Троице". В 1592 г. власти Корельского монастыря жаловались на двух выбежавших крестьян, утверждая, что эти крестьяне "ихъ Никольские вотчины искони вечные" (АИ. Т. I. N 59; ср.: АЮБ. Т. I. N 37; Акт. тягл, пас. Т. II. N 27, 29; РИБ. Т. XIV. N 72).
   Старина, как основание прикрепления, нашла применение не только среди владельческих крестьян, но и среди крестьян черных волостей и посадских тяглецов. В уставной Важской грамоте 1552 г. посадским и волостным людям предоставлено "старыхъ своихъ тяглецовъ хрестьянъ изъ-за монастырей выводить назадъ безсрочно и безпошлинно, и сажати ихъ по старымъ деревнямъ, где кто въ которой деревни жилъ преже того". Почти дословно это предписание повторено в уставной Торопецкой грамоте 1590 - 1591 гг. с тем лишь добавлением, что речь здесь идет о разошедшихся в заповедные лета; посадским людям предоставлено "на пустые места старинныхъ своихъ тяглецовъ изъ-за князей i изъ-за детей боярскихъ, изъ-за монастырей и iзъ волостей, которые у нихъ съ посаду разошлись въ заповедные лета вывозить назадъ на старинные ихъ места, где хто жилъ напередъ того, безоброчно и безпошлинно" (ААЭ. Т. I. С. 238; Побойнин И.И. Торопецкая старина. С. 359). Согласно этому правилу старинных тяглых крестьян и посадских людей можно было возвращать назад без соблюдения правил Судебника об отказе, конечно, потому, что эти старые тяглецы не имели права покидать своих тяглых участков и дворов в силу давности жительства. Но эта старина для крестьян черных волостей и посадских жильцов имела совершенно другое значение, чем для владельческих крестьян; она крепила первых к их тяглым участкам или к тяглой общине, т.е. имела чисто фискальное значение, тогда как владельческие крестьяне закреплялись за владельцами, попадая к ним в личную зависимость. И основания для возникновения прикрепления старожильцев были в том и другом случае совершенно разные. Для владельческих крестьян, как только что указано, таким основанием послужила невозможность пользоваться правом выхода вследствие их несостоятельности и задолженности владельцам; главным же основанием закрепления крестьян черных волостей и посадских тяглецов явилась необходимость обеспечить правильное отбывание государственного тягла, исправное выполнение которого обеспечивалось круговой порукой членов тяглой общины. Одна старина явилась защитой частных интересов землевладельца, другая защищала фискальные интересы государства. Однако обе эти старины могли между собой переплетаться и сталкиваться. В течение XVI в. значительное количество черных земель с проживающим населением было роздано в поместья служилым людям и в вотчины монастырям. И помещики, и монастырские власти, конечно, были склонны "старых волостных тяглецов" считать крепкими и за собою, хотя в ввозных и послушных грамотах населению рекомендовалось только помещика или вотчинника слушать и оброк им платить, чем их изоброчат. Наряду с этим из-за старожильцев могли возникать споры между землевладельцами, с одной стороны, и тяглыми общинами - с другой. В основе притязаний каждой стороны лежали различные интересы, но они были оформлены одним общим началом давности. Споры о старожильцах вообще представлялись к тому же очень запутанными, так как нам неизвестен тот давностный срок, с истечением которого установлялись старожильство и права на старожильца. Но несомненно, что такой срок существовал. В одной сравнительно поздней государевой грамоте (1630 г.) о вывезенных из-за Владимирского Успенского девича монастыря крестьянах указана неправильность действий свозчика, так как те крестьяне "живутъ за девичьимъ монастыремъ старо, съ сверхъ нашихъ указныхъ летъ, за колько вельно свозить" (Арх. Стр. Т. II. N 386). Значит, продолжительность урочных лет для сыска беглых крестьян со времени ноябрьского указа 1597 г. была признана тем наименьшим сроком, по истечении которого возникало старожильство.
   Кроме того, споры из-за крестьян должны были умножиться и осложниться под влиянием двух крупных событий во внутренней жизни Московского государства. С завоеванием Казанского и Астраханского царств открылась широкая возможность колонизационного движения в местности по среднему и нижнему течению Волги, бассейна Камы и верхнего Дона.
   Население хлынуло в эти области и по собственному почину, уходя от тяжелых условий хозяйственной жизни и тяжелого тягла, и по призыву испомещенных в новых областях помещиков, которые могли поселять у себя нетяглых людей, т.е. от отцов детей, от братьев братью, от дядей племянников и пр., не имевших никакого самостоятельного хозяйства. В силу этого с 60-х годов XVI в. во многих центральных уездах заметно начало обнаруживаться возрастающее запустение посадов, сел и деревень, а вместе с тем должна была возрасти и ценность крестьянского труда. Поэтому борьба и споры из-за крестьян между землевладельцами, с одной стороны, и между ними и тяглыми общинами - с другой, неизбежно обострились, а стремления удержать за собой крестьян и вернуть обратно беглых вызывались потребностью спасти расстроенные хозяйства от полного разорения.
   Этот чисто хозяйственный кризис еще более обострился для землевладельцев под влиянием чисто политической меры, какою явилось учреждение опричины. В настоящее время установлено, что опричина была не только институтом политической полиции, но и сопровождалась крупным хозяйственным потрясением для всех заподозренных в верности землевладельцев. В опричину были взяты многие уезды для испомещения в них служилых людей, взятых в опричину, а "вотчинниковъ и помещиковъ, которымъ не быти въ опричнинъ, велелъ государь изъ техъ городовъ вывести и подавати велелъ земли въ то место въ иныхъ городехъ". Оказывается, что "в опричное управление были введены, за немногими и незначительными исключениями, все те места, в которых ранее существовали старые удельные княжества", так что "опричина подвергла систематической ломке вотчинное землевладение служилых княжат вообще на всем его пространстве" (Платонов С.Ф. Очерки по истории Смуты в Московском государстве XVI - XVII вв. СПб., 1899. С. 144 - 146). В результате произошло массовое перемещение вотчинников и помещиков из одних владений на другие, так что во многих уездах многие земли переменили своих владельцев. Такие меры, направленные против служилых людей, существенным образом затронули и крестьянское население. Они не могли не запутать еще более споров из-за крестьян беглых и старожильцев и еще более обострили критическое положение служилого землевладения.
   Наконец, обострению этого хозяйственного кризиса значительно содействовал и чрезмерный рост монастырского землевладения как уменьшением государственного поместного фонда, так и усилением податного бремени ввиду тех широких льгот, какими обычно пользовались монастырские власти в ущерб населению непривилегированных землевладельцев, что констатировано не только оппонентами московского правительства, но и самою властью.
   Этот хозяйственный кризис вызвал со стороны московского правительства ряд частных мер как в ограждение фискальных интересов государства (запрещения принимать тяглых людей и распоряжения о возвращении разошедшихся тяглецов), так и в интересах служилого землевладения (мероприятия против дальнейшего роста монастырского землевладения и в отмену податных привилегий святительских и монастырских имений). Но эти меры проводились далеко не всегда с необходимою строгостью и последовательностью, а потому и не могли привести к намеченным целям. Интересы же отдельных землевладельцев в их взаимных спорах и с тяглыми общинами из-за крестьян нашли отражение только в указе 24 ноября 1597 г., упорядочившем предъявление исков о беглых крестьянах, и опиравшемся на составленные в 1590 - 1593 гг. по многим уездам писцовые книги, которые и были положены в основу решения споров о беглых крестьянах. (Любопытно отметить, что при описях против имен поименованных крестьян нередко встречались указания, что такой-то крестьянин "приходец"). Такое значение упомянутых писцовых книг подтверждается указом 1607 г., в котором сказано: "которые крестьяне отъ сего числа предъ симъ за 15 леть въ книгахъ 101 году положены, и темъ быть за теми, за кемъ писаны". Вследствие этого по указу 1597 г. назначен пятилетний срок для предъявления исков о беглых крестьянах, а в 1607 г. - пятнадцатилетний.
   В недавнее время высказано утверждение, "что никакой прямой связи между этими описаниями (при царе Федоре Ивановиче) и указами о 5- и 15-летней давности не было и не могло быть... Ни в ходе описаний, ни в других обстоятельствах и источниках того времени нет указаний, которые бы подтверждали слова Татищева, что царь Федор предпринял описания с целью прикрепить к тяглу государевых тяглецов и частновладельческих крестьян" (Веселовский С.Б. Сошное письмо. М., 1916. Т. II. С. 184 - 185; ср. С. 175 - 180). Необходимо выждать появления новых данных для более обоснованного решения указанных сомнений.
   Во всяком случае постановления Судебника об отказе в Юрьев день в виде общей меры отменены не были. Но одновременно и наряду с ними по разным местам действовали государевы заповеди о невыходе. Такие разнородные порядки не могли не породить большой путаницы в отношениях между землевладельцами и обострили крестьянский вопрос и, в частности, иски о беглых крестьянах. Эти обстоятельства и вызвали, по-видимому, к жизни указы Бориса Годунова 1601 и 1602 гг. о крестьянском выходе.
   Эти указы были общими, а не местными, и по этому своему признаку занимают особое положение. Годунов хотел облегчить положение крестьян и велел дать им "выходъ отъ налога и отъ продажъ". Но эта мера, распространенная на все государство, касалась далеко не всех крестьян. Точно перечисленным категориям помещиков и вотчинников предоставлено "отказывати и возити крестьянъ" по правилам Судебника: "А срокъ крестьяномъ отказывати и возити Юрьевъ день осеннего, да после Юрьева дни две недели". Правом отказа и вывоза могли воспользоваться только мелкие провинциальные дворяне и дети боярские. "А въ дворцовые села и въ черныя волости, и за околничихъ, и за митрополиты, и за архiепископы, и за владыки, и за монастыри, и за бояръ, и за околничихъ, и за дворянъ болшихъ, и за приказныхъ людей, и за дьяковъ, и за столниковъ, и за стряпчихъ, и за головъ стрелецкихъ, и изъ за нихъ крестьянъ возити не велено". А в "Московскомъ уездъ всемъ людемъ промежъ себя, да изъ иныхъ городовъ въ Московскш уездъ потому жъ крестьянъ не отказывати и не возити" (ААЭ. Т. II. N 20, 23, 24). Едва ли не добрая половина крестьян оказалась изъятой от пожалования и правом выхода воспользоваться не могла. Мало того. Разрешено было крестьян вывозить с серьезным ограничением: "А которымъ людемъ промежъ себя въ нынешнемъ во 110 году крестьянъ возити, и темъ возити межъ себя одному человеку изъ за одного же человека крестьянина одного или дву, а трехъ или четырехъ одному изъ за одного никому не возити". Отсюда ясно, что годы 1601 и 1602 оказались выходными для одной категории крестьян и заповедными для другой.
   В исторической литературе обращено внимание на то, что эти указы хотя и упоминают о крестьянском выходе, но понимают его в смысле отказа и вывоза крестьян землевладельцами; выход по этим указам превращен в вывоз. Такова была сила бытовых условий. Действительно, прямой смысл выражений обоих указов и предписание указа 1602 г., чтобы "во крестьянской возкъ промежъ всехъ людей боевъ и грабежей не было, и силно бы дети боярскiе крестьянъ за собою не держали и продажъ имъ никоторыхъ не делали", как бы не оставляют никакого сомнения в том, что указы имеют в виду не выход, а вывоз крестьян. Но такое настроение правящих кругов при проведении в жизнь этих указов могло претворяться и отливаться на местах в иные формы. Мне посчастливилось в отдельных книгах на поместья 7112 - 7114 гг. Бежецкой, Вотской и Обонежской пятин Московского архива министерства юстиции натолкнуться на нередкие указания при описании дворов в деревнях, что крестьяне "въ прошломъ 111 году вышли о сроке о Егорьеве дни", или что крестьянин "вышелъ", "сшолъ" "въ 110 году въ отказной срокъ" туда-то или за такого-то помещика. И наряду с этим ни одного указания на крестьянский вывоз.
   Указы 1601 и 1602 гг. более не возобновлялись. Возможно, что результаты этих мер не оправдали возлагавшихся на них надежд. Но вышеуказанные грамоты 1608, 1610 и 1612 гг. наглядно подтверждают, что крестьянский выход и временная отмена его продолжают существовать и регулируются правительством, хотя и не в виде общих мер, а частными или местными распоряжениями. Известно, что крестьянский выход как раз в то время сильно волновал землевладельческие круги, и высшие, и средние служилые классы добивались официальной его отмены и выговорили при избрании Владислава, чтобы "торговымъ и пашеннымъ крестьяномъ въ Литву изъ Руси и изъ Литвы на Русь выходу не быти, такоже и на Руси промежъ себя крестьяномъ выхода не быть" (ААЭ. Т. П. N 165. С. 284; СГГД. М., 1819. Ч. II. N 200; ср.: Зап. Жолк. Прил. N 20, п. 16). Если этому условию, как и всему договору, не суждено было осуществиться, то оно все же служит показателем землевладельческих пожеланий. Не будь налицо этого тревожного явления, не о чем было бы и хлопотать.
   Крестьянский выход и правила о нем Судебника так и умерли без законодательной их отмены. После Смуты нет никаких намеков на их существование в действительной жизни. О них сохранились только одни воспоминания, иной раз чрезвычайно живые, одухотворенные верой в их возрождение. Среди записанных в Псковской приказной избе многочисленных крестьянских порядных половины XVII в. встречаются некоторые со своеобразным условием жить за землевладельцами "до государевыхъ выходныхъ летъ" и "изъ деревни до государевыхъ выходныхъ летъ не сбежать". Воеводская изба никаких возражений и замечаний на это условие не заявляла и беспрекословно вносила такие порядные в книги. Выходные лета, конечно, стоят в тесной связи с заповедными летами, взаимно сменяясь одни другими. Отсутствие выхода в XVII в. претворилось в народном сознании в период заповедных лет, на смену которых должны будут наступить выходные лета. Эта смена должна совершиться по государеву указу, а потому выходные лета называются государевыми, как некогда государевыми назывались заповедные годы. От воли государя зависит выбрать для этой смены подходящий момент. И его ждут. Одни, как псковские порядчики, спокойно, в наивной надежде соглашаясь жить до выходных лет; другие - радостно, предугадывая подходящий для того момент, как случилось в Арзамасе в 1633 г., когда туда дошла весть о рождении царевича: "Далъ намъ Богъ, родился царевичъ, будетъ намъ выходе"; третьи - нервно, с нетерпением и досадой обманутых надежд, как это было в 1646 г. в Шацком, когда на замечание одного идеалиста - "Далъ де намъ Богъ государя молодова; любо де онъ, государь, пожалуеть, дастъ имъ крестьяномъ выходъ" - другой скептически заметил: "До смерти де вамъ, крестьяномъ, выходу не будетъ"; или, как это было в Одоеве в 1647 г., когда пошла молва, что "прежнiе государи выходъ давали и тюрьмамъ роспускъ бывалъ, а нынешнiй государь къ намъ немилостивъ"; или в Ряжском в 1650 г., когда стали говорить, что "при прежнихъ государяхъ бывали выходы, а при нынешнемъ государь выходовъ нетъ" (Новомбергский Н.Я. Слово и дело государевы. М., 1911. Т. I. С. 71, 198, 249; Смирнов П.П. Челобитные дворян и детей боярских всех городов в первой половине XVII столетия // ЧОИДР. 1915. Кн. 3. С. 70). Если псковским порядчикам не возбранялось заносить в условия свои чаяния, то скептиков и критиков не поощряли, и им приходилось иматься за кожу и испытывать встряски. Но выхода по государеву указу в Московском государстве в XVII в. так и не дождались.
   После смуты установлена была пятилетняя давность для исков о беглых крестьянах. Правда, еще в указе 1606 г. подтверждено, что "на беглыхъ крестьянъ по старому приговору далъ пяти леть суда не давати", где, очевидно, разумелся старый указ 1597 г. Но эта давность указом 1607 г. изменена в 15-летнюю. При царе Михаиле, однако, состоялся указ и боярский приговор, по которому "на беглыхъ крестьянъ во крестьянства велено судъ давати до челобитья за пять леть, а далъ пяти летъ на беглыхъ крестьянъ во крестьянства суда давати не велено", о чем неоднократно уведомлялись областные приказные люди. По челобитьям заинтересованных эти "урочныя или указныя лета" для исков о беглых крестьянах были постепенно увеличиваемы. Первым такою привилегией воспользовался Троицкий Сергиев монастырь, которому разрешено вывозить беглых крестьян за 9 лет. Затем для дворцовых сел, посадов и черных волостей, по особым пожалованиям, разрешено свозить беглых крестьян и посадских людей за 10 лет. По челобитьям дворян и детей боярских, а потом иноземцев, им "указаны урочныя лета противъ Троице-Серпева монастыря". Наконец, в 1640 - 1641 гг. последовал указ об установлении одной общей исковой давности в 10 лет для всяких беглых крестьян и 15-летний для сыска вывозных крестьян (Дьяконов М.А. Очерки из истории сельского населения... С. 49 - 51).
   Урочные лета были, конечно, невыгодны для землевладельцев. Если беглые или вывезенные крестьяне за кем-либо "урочныя лета зажили", то прежние землевладельцы, не предъявившие исков в установленный срок против тех, за кем их крестьяне жили, теряли на них право, так как крестьяне их "изъ урочныхъ леть вышли" и "застарели" за другими землевладельцами. Они, в особенности мелкие среди них дворяне и дети боярские, неоднократно обращались к правительству с просьбами об отмене урочных лет. Такие челобитья сохранились от 1637, 1639, 1641, 1645 и 1648 гг. (АИ. Т. III. N 92, XXXIII; Смирнов П.П. Челобитные дворян и детей боярских... Приложение II // ЧОИДР. 1915. Кн. 3; ААЭ. СПб., 1836. Т. IV. С. 24 - 25; АИ. Т. IV. N30). Правительство впервые в 1646 г., в наказе о переписи дворов, дало обещание, "какъ крестьянъ и бобылей и дворы ихъ перепишуть, и по темъ переписнымъ книгамъ крестьяне и бобыли, и ихъ дети, и братья, и племянники будутъ крепки и безъ урочныхъ леть". Выполнение обещания последовало с изданием Уложения 1648 г., хотя с отступлением от первоначальных предположений.
   Глава XI Уложения, под заглавием "Судъ о крестьянехъ", заново нормирует вопрос о сыске и возвращении беглых крестьян и считается некоторыми историками первым законом об окончательном прикреплении крестьян. В какой мере правильно это мнение, видно из дальнейшего изложения. В основание сыска беглых крестьян положены были, однако, не переписные книги, как предполагалось, а писцовые книги, "которые книги писцы подали въ Поместной и въ иные приказы после московскаго пожару прошлаго 134 г.". Права на беглых крестьян должны были доказываться тем, если "беглые крестьяне или техъ ихъ беглыхъ крестьянъ отцы въ техъ писцовыхъ книгахъ за ними (владельцами) написаны, или после техъ писцовыхъ книгъ тъ же крестьяне или ихъ дети по новымъ дачамъ написаны за кемъ во отдельныхъ или во отказныхъ книгахъ" (ст. 2). После издания Уложения беглых крестьян можно было искать "безъ урочныхъ леть", а вместе с тем виновные в приеме и укрывательстве беглых крестьян на будущее время должны не только возвратить этих крестьян со всем их имуществом прежним их владельцам, но, сверх того, должны были уплатить 10 р. в год за владенье каждым крестьянином. Действие этого закона распространялось не только на крестьян-дворохозяев, но и на подчиненных членов семьи, которых раньше разрешалось называть на пустые тяглые места и в тяглые дворы.
   Эти постановления Уложения возбуждают ряд сомнений как с формальной стороны, так и по существу. Прежде всего новое правило об отмене урочных лет должно было иметь силу только на будущее время. До Уложения сохраняла силу исковая давность (5 - 10 лет) на беглых крестьян. Как же надлежало согласовать старое правило с новым законом? В указе о переписи 1646 г. имеется об этом совершенно определенная оговорка: "а где наедуть пустые дворы и учнуть имъ помещики и вотчинники сказывать, что отъ нихъ изъ техъ дворовъ крестьяне и бобыли побежали, и имъ о томъ роспрашивать подлинно и писать техъ крестьянъ и бобылей... кто въ которомъ году выбежалъ, въ указные десять летъ, а далъ десяти леть не писать" (ААЭ. Т. IV. С. 26). Значит, выбежавших до 1637 г. крестьян по пустым дворам за старыми помещиками писать было запрещено.
   8 писцовых же книгах, представленных после 1626 г., пустые дворы и беглые крестьяне писались по простым заявлениям землевладельцев без всяких ограничений, и этим созданы были большие затруднения при применении нового закона. Хотя в Уложении предусмотрены некоторые из возможных коллизий старого правила с новым законом (XI, 5 и 8), но далеко не все. Поэтому, надо думать, для смягчения резких столкновений между землевладельцами из-за беглых крестьян в Уложении предписано "владенья за беглыхъ крестьянъ на прошлые годы до сего нынешняго Уложенья не указывати и по беглымъ девкамъ мужей ихъ прежнимъ владельцамъ не отдавать, потому что по нынешней государевъ указъ государевы заповеди не было, что никому за себя крестьянъ не прiимати, а указаны были беглымъ крестьяномъ урочные годы" (XI, 3).
   Это правило, и в частности его мотивировка в исторической литературе, толкуется как несомнитсльное свидетельство об окончательном, в силу закона, прикреплении крестьян. Но такой вывод едва ли можно признать правильным, так как и указанные постановления Уложения возбуждают ряд сомнений. Правительственной практике первой половины XVII в. хорошо были известны не только взыскание владенья за беглых крестьян, но и пени за прием их. Так, уже по указу 1607 г., помимо возвращения беглых крестьян, предписано было с принявшего "на царя государя за то, что принялъ противо уложения, доправити 10 рублевъ, не принимай чужого, да съ него же за пожилое тому, чей крестьянинъ, за дворъ на всякой годъ по 3 рубли". В отдельных распоряжениях по поводу сыска и вывозки на прежние места беглых крестьян предписывалось взыскивать за них государевы подати и доходы, а также пеню с тех, кто принимал и держал беглых крестьян, "чтобы имъ впередъ не повадно было воровать, сошлыхъ и беглыхъ крестьянъ за себя прiимать и за собою держать". В этих же распоряжениях не раз повторялся "заказ крепкой", т.е. та же государева заповедь, запрещавший принимать беглых крестьян. В указе 1641 г., когда установлена была исковая десятилетняя давность на беглых крестьян, предписывалось "крестьянства и крестьянскихъ животовъ и владенья крестьянского искати вместе со крестьяны" (Дьяконов М.А. Очерки из истории сельского населения... С. 57 - 62). Одним словом, ссылка Уложения, будто до его издания не было установлено государевой заповеди о неприеме беглых крестьян, совершенно неправильна, и предписание его - не указывать владенья за беглых крестьян на прошлые годы - было новостью.
   Сомнительно, что правило ст. 3 оказалось более удачным в практическом его приложении и содействовало смягчению столкновений между землевладельцами. Превосходной иллюстрацией тому, какие затруднения вызывало на практике применение правил Уложения о сыске и возвращении беглых крестьян, является челобитье дворян и детей боярских "розныхъ городовъ" около 1660 года, где между прочим сказано: "А изъ за которыхъ, государь, крестьяня и бобыли вышли до переписныхъ книгъ, а въ писцовыхъ книгахъ за помещики и за вотчинники написаны, и тъ люди тъхъ нашихъ крестьянъ и бобылей и готово не отдаютъ потому, что въ твоемъ государеве указе и въ соборномъ Уложенье за техъ крестьянъ и бобылей за владенье ничево не указано, и имъ теми нашими крестьяны и бобыли и впредь мочно владеть безстрашно и безо всякiя боязни, потому что отъ тебя, государя, ни едина заповедь, ни вина не лежитъ; и техъ, государь, намъ крестьянъ ни которыми делы безъ суда и безъ московсюе болыше волокиты сыскивать нельзя, и до днесь мы, холопи твои, отъ техъ своихъ крестьянъ разоряемся" (Библиогр. записки. 1892. N 1). Эта жалоба показывает, какие серьезные неудовольствия вызвали на практике статьи 3 и 5 гл. XI Уложения.
   Несомненно, важнейшею новостью гл. XI Уложения была отмена урочных лет, т.е. уничтожение исковой давности на беглых крестьян. Однако и это правило оказалось далеко не столь простым. Выше отмечено, что дворяне и дети боярские неоднократно обращались к правительству с просьбами об отмене урочных лет. В одной из них (1641 г.) челобитчики сослались на то, что "въ прежнихъ годехъ и при прежнихъ государехъ въ тпхъ бпглыхъ крестьянпхъ урочныхъ лптъ не (вы) бывало; и государь бы ихъ пожаловалъ, беглымъ изъ за нихъ крестьяномъ урочные лета велелъ отставить". Какие порядки имелись в виду в этой ссылке? Урочных лет не существовало у нас до указа 1597 г. Не возрождения ли этой отдаленной старины добивались просители? Может быть, хотя им не были знакомы обстоятельства, вызвавшие указ 1597 г. Но они могли иметь в виду и более близкие к ним по времени факты возврата беглых крестьян без урочных лет. Действительно, во многих правительственных распоряжениях первой половины XVII в. о сыске и вывозе беглых крестьян вовсе не упоминается об указных годах, и крестьян возвращают за 8 и 12 лет во время действия пяти- и десятилетней исковой давности. В наказах писцам, отправленным в Тотемский и У сельский уезды в 1645 г., предписано сыскивать и возвращать назад разошедшихся крестьян с 1609 и 1613 гг. (Дьяконов М.А. Очерки из истории сельского населения... С. 67 - 71). Но во всех перечисленных случаях идет речь о старинных крестьянах, записанных в писцовых книгах или неродившихся в данной вотчине или деревне. Поэтому надо признать догадку проф. В.О. Ключевского, что "на старинных беглых крестьян, по-видимому, не простиралась давность побега", заслуживающую полного внимания. А если это так, то, вопреки категоричному указанию Уложения (XI, 3), не всем категориям крестьян "указаны были урочные годы".
   Но и отмена урочных лет по Уложению не была столь полной, как можно заключить из категоричного правила Уложения. Они вновь возродились после Уложения в силу специально изданных указов, но в форме гораздо более невыгодной для интересов землевладельцев. Вместо точно определенного и всем заранее известного срока для исков о беглых крестьянах, отдельные указы установляли совершенно произвольные сроки давности, устраняя совсем неожиданно для владельцев приобретенных прав их исковые притязания о возвращении крестьян по принадлежности. Вот примеры такой указной политики. При отписании к посадам прилегающих слобод, поместий и вотчин было разрешено вывозить из них пашенных крестьян, "будетъ которые объявятся по роспросу ихъ поместей и вотчинъ старинные крестьяне" (XIX, 5). Уже в 1649 г. возникло много таких дел. В числе отписанных со слободами и взятых в посады старинных крестьян оказались и беглые. Один помещик бил челом о возвращении беглого своего крестьянина, который сбежал в 1645 г. и жил в с. Спасском за боярином Н.И. Романовым, но вместе с другими жильцами этого села взят в Калугу в начале 1649 г. В июле того же года "по той челобитной и объ иныхъ такихъ же" докладывал государю боярин кн. Ю.А. Долгоруков, которому поручено было заведование сыском посадских жильцов, и государь по всем таким делам указал отказать челобитчикам, "потому что о техъ крестьянехъ на б-на Ивана Никитича и на сына ево б-на Никиту Ивановича государю не бивали челомъ". Со времени бегства крестьянина прошло всего четыре года, и по правилам до Уложения его можно было искать еще в течение шести лет; но с уничтожением урочных лет, сейчас же после издания Уложения, все такие иски признаны не подлежащими удовлетворению только потому, что заинтересованные не били челом о своих крестьянах раньше. Мало того. Уложение, предоставив возвращать из отписанных к посадам слобод старинных крестьян, не установило никакого срока для этих дел. Многие возбудили такие дела уже после приписки разных людей к посадам, объясняя это тем, что иные об этом ранее не знали, а иные и знать не могли, находясь на государевой службе. Но на эти доводы предъявлен был только один формальный отвод: по указу государя все отписанные к посадам люди переписаны в переписные книги, и розыск им был с 19 ноября 1648 г., "а техъ всякихъ чиновъ челобитья съ того году и числа на техъ новопринятыхъ людей не бывало". На этом основании состоялся доклад государю 12 марта 1652 г., "и той выписки бояре слушали и приговорили: челобитчикомъ всемъ сказывать съ сего числа, которые прежъ сего (не) били челомъ о крестьянехъ своихъ и о бобыляхъ, и въ Приказъ Сыскныхъ Делъ челобитья ихъ, какъ селъ б-нъ кн. Ю.А. Долгоруковъ, не было и по се время, и темъ всъмъ отказывать и челобитья ихъ съ сего числа не принимать". Итак, челобитья отклонены единственно в силу того, что не возбуждены были раньше, вскоре после издания указа, хотя с тех пор едва протекло три года. В 1684 г. декабря 17 издан новый важный указ, в силу которого всем крестьянам и бобылям, если они пришли в города после Уложения 1649 г. и записаны в переписных книгах 1678 - 1679 гг. или хотя и не записаны и пришли после составления переписных книг вплоть до указа 1684 г., велено жить на посадах бесповоротно, "а помещикомъ и вотчинникомъ и всякихъ чиновъ людемъ ихъ во крестьянство и въ холопство отдавать не велено, а велено темъ помещикомъ и вотчинникомъ отказать, для того что они великимъ государемъ не били челомъ многiе годы, и на техъ всехъ пришлыхъ людей во крестьянства и въ холопствъ и въ побегь и въ сносныхъ животахъ суда давать не указано" (Дьяконов М.А. Очерки из истории сельского населения... С. 37, 63 - 67). Из этих примеров видно, как неожиданно воскресали урочные годы, и притом без всякой возможности для заинтересованных воспользоваться их применением.
   Запретив взыскание владенья за держание беглых крестьян на прошлые годы, Уложение на будущее время установило заповедь, в силу которой не только подлежали возвращению по суду и по сыску беглые крестьяне и бобыли "съ ихъ животы и съ хлебомъ стоячимъ и съ молоченымъ и съ землянымъ" без урочных лет, но сверх того предписывалось на тех, за кем беглые крестьяне "съ сего государева Уложенья учнуть жити, за государевы подати и за помещиковы доходы взята за всякого крестьянина по десяти рублевъ на годъ и отдавати истцомъ, чьи те крестьяне и бобыли" (XI, 10). Эта заповедь, совсем не являющаяся новостью Уложения, не только не прекратила, но и не уменьшила крестьянского бегства. Крестьяне не только продолжали бегать, но, как свидетельствует указ 1658 г., сверх того дворян и детей боярских "разоряютъ, животы ихъ грабять и дома ихъ пожигають, а иныхъ и самихъ и женъ ихъ и детей до смерти побиваютъ". Указ предписал назначить сыщиков для сыска беглых, а последним за разорение помещиков чинить наказанье - бить кнутом нещадно, за убийство же казнить смертною казнью. В 1661 г. назначено наказание кнутом приказчикам имений за прием беглых; а если такой прием допускали сами землевладельцы, то должны были не только доставить беглых на своих подводах, но еще отдать потерпевшим за каждого принятого беглого крестьянина своего крестьянина с семьей и с имуществом. По указу 1664 г. число таких "наддаточных" крестьян за каждого принятого беглого было увеличено до четырех. Дальнейшие указы 1681, 1682, 1683 и 1698 гг. в борьбе с крестьянским бегством то возвращаются к правилам Уложения, то повторяют правила указов 1661 и 1664 гг., то видоизменяют их увеличением платы за крестьянское владенье до 20 р. в год (ПСЗ. N 220, 307, 364, 891, 972, 985, 1623, 1625). Но частое повторение таких указов и усиление строгости наказаний за прием беглых самым наглядным образом доказывают безрезультатность правительственной борьбы с неизбежными последствиями разрастающегося крепостного права.
   Правила гл. XI Уложения об отмене урочных лет для сыска беглых крестьян и о взыскании владения за прием беглых еще и потому не могут считаться общим действительным законом о прикреплении крестьян, что ими вовсе не завершается развитие крепостного права. Следить за этим развитием и его характерными особенностями позволяют отчасти данные указной практики, но преимущественно практики бытовой, начиная с конца XVI в. Изменения в условиях крестьянского порядка и рост землевладельческих прав над населением вотчин и поместий заслуживают преимущественного внимания.
   Отразилось ли и в какой форме прекращение крестьянского перехода на условиях крестьянского поряда? Этот вопрос в исторической литературе решается весьма различно. Одни думают, что "порядные, писанные при свободном крестьянском переходе, и порядные по прикреплении крестьян и после Уложения 1649 г. совершенно одинаковы, и вся разница состоит только в том, что по прикреплении стали писать: "а съ той земли мнъ не сойти и ни за кого не порядиться и не задаться"; но и это условие, требуемое Уложением (?), не было постоянным" (И.Д. Беляев). Другие, наоборот, полагают, что в положении крестьян произошла существенная перемена: "Указ 1597 г. установил неразрывность договоров между крестьянами и землевладельцами. Таким образом, прикрепленными оказывались только те крестьяне, у которых были заключены договоры с владельцами, и судебные иски о беглых крестьянах должны были опираться на эти договоры, наличность которых предстояло доказывать истцам; по-прежнему речь шла о частно-правовой сделке. Напротив, в писцовом наказе (1646 г.) договор оставлен совершенно в стороне, решающее значение получил факт внесения в переписные книги... Крестьянин и его наследники считались крепкими земле не потому, что они заключили договор об аренде участка земли, а потому, что крестьянин был приписан в книгах к такому-то имению; все его потомки должны были остаться в том же имении, и владелец имел право посадить их на землю, не заключая с ними нового договора" (И.Е. Энгельман). Как дальнейшее следствие нового порядка отмечают далее, что "порядные XVII в. - остаток старины, факт переживания, не более. Они не соответствуют новому строю жизни, а потому Уложение и вводит новый способ поступления в крестьянство: записку в крестьяне в Поместном приказе... Порядные с этого времени долее не нужны. Записка в крестьяне (в приказе) делает вечным крестьянином и без особого на то условия порядной" (В.И. Сергеевич).
   Нельзя не признать эти мнения одинаково крайними. Уложение действительно вводит новый порядок поступления в крестьяне. По новому правилу помещики и вотчинники о всех желающих поступить к ним в крестьяне должны подлинно проведывать, не беглые ли они чьи люди или крестьяне, и после такой проверки приводить поступающих к записке в книге Поместного приказа или воеводских приказных изб (в Казани, Новгороде и Пскове), где показания поступающих снова проверялись, их расспросные речи записывались в книги, и при отсутствии сомнений приведенные отдавались под расписку тем людям, кто их к записке приведет. Если бы отданные по записи в приказе или приказных избах оказались чьими-либо чужими крестьянами, то принявшим за плохое проведывание угрожалось взысканием в том же размере, как за заведомый прием беглого крестьянина (Ул. XI, 20 и 21). Но как плохо прививался этот порядок, видно, например, из того факта, что в псковских записных книгах таких "отдачъ" в крестьяне по расспросу отмечено менее 30 на тысячу, по крайней мере крестьянских порядных, записанных в те же книги. Отсюда видно, что порядные записи в течение XVII в., как до Уложения, так и после него, заключались между крестьянами и землевладельцами.
   Поряжающимися в крестьяне прежде всего являлись "вольные люди", именующие себя нередко "гулящими людьми". Таковыми являлись отпущенные на волю холопы или крестьяне и бобыли; выходцы из-за рубежа, особенно по польско-литовской границе; дети и родственники тяглых людей, не занесенные еще ни в какие официальные описи, хотя лица последней группы и могли возбудить сомнения и споры касательно их вольности. Гораздо чаще, однако, поряжающиеся в крестьяне, именуя себя вольными людьми, не давали подробных указаний о своем происхождении. Но кроме вольных людей выдавали на себя порядные записи и старинные крестьяне своим прежним господам землевладельцам по каким-либо специальным поводам, например после возвращения из бегов или из полона, в случае утраты прежних порядных записей, при перемене их хозяйственного положения в случае перехода или перевода на другой участок, при переходе имения из одних рук в другие и т. п. Но порядные на старинных крестьян только подтверждали или разъясняли землевладельческие права на крестьян по старине.
   Самые ранние порядные XVII в. по содержанию почти тождественны с порядными XVI в., и по ним невозможно отметить какие-либо изменения в условиях крестьянской аренды, кроме лишь одного условия, ранее не встречающегося: о невыходе из-за землевладельца. Сначала это условие формулируется довольно мягко. Порядчики обязуются "изъ за монастыря не сбежати", "за волость имъ не выйдти", "на сторону пнуды никуды не рядитца". Затем уже определеннее: "никуда вонъ не выйти и впредь жити неподвижно", "вонъ не сойти и впредь безъ выходу жити", "а впредь во крестьянства, крепокъ" или "прочен", иногда с прибавлением "безвыходно" или "вечно". Такие условия нередко сопровождались санкцией, в силу которой, если порядившийся сойдет или сбежит, то его "волно взять и вывесть въ вотчину и въ деревню на участокъ посадить", где землевладелец прикажет; или: "и где насъ (помещикъ) сыщетъ, и мы крепки ему во крестьянствъ въ его поместье, на тое деревню, где онъ насъ посадить". Это условие составляет первое существенное отличие порядных записей после прекращения свободы переходов. Правда, И.Д. Беляев совершенно правильно отметил наличность порядных, в которых крестьяне выговаривают себе право перехода. Но если выделить такие среди них, в которых переход предоставлен лишь в пределах владений того землевладельца, на чье имя выдана порядная, то останется совершенно ничтожное число других, которые предоставляют крестьянам право выхода после смерти данного землевладельца, куда им угодно. Вольный человек мог, конечно, ограничить свою аренду любым сроком, и Уложение, вопреки Беляеву, этого вовсе не запрещает. Как редкое исключение, такие срочные порядные нисколько не подрывали обычного правила, что в XVII в. крестьяне поряжались жить "безвыходно" или "вечно".
   Вторая существенная перемена в условиях крестьянского поселения возникла на старой почве крестьянской задолженности. Выдача подмоги или ссуды, между которыми едва ли возможно провести какую-либо разницу в XVII в., была явлением широко развитым: как при заведении хозяйства вновь, так и при расширении или поддержании старого призванием новых поселенцев выдача ссуды является необходимым условием и во всех таких случаях всегда предполагается; без средств на выдачу ссуды нельзя и крестьян призвать. Но подмога или ссуда теперь вовсе не являлись уплачиваемым вперед вознаграждением за особые труды и затраты по приведению крестьянских участков в положение, необходимое для сельскохозяйственной культуры: за расчистку пашни, возведение новых построек и т.п. Поряжавшиеся на девственные или запустевшие участки, конечно, и теперь нуждались в особой поддержке со стороны землевладельцев. Но эта поддержка выражалась большею частью не в выдаче подмоги или ссуды, а преимущественно в предоставлении порядчикам льгот от государственных податей и повинностей и от землевладельческих сборов и сделья. Сверх такой льготы подмога или ссуда были необходимым пособием земледельцу исключительно для того, чтобы доставить его самого в возможность приняться за крестьянское хозяйство. Нередко искатели "крестьянской пристани" являлись с очень малыми достатками, даже без всяких достатков, с одним желанием приняться за крестьянское хозяйство. Если порядчик приносил "своего живота полтора рубли денегь да кафтанъ серой", то это можно признать сравнительно благоприятным условием для заведения крестьянского хозяйства. Другой приносил с собой только "шапку да кафтан", третий "своего живота не принесъ ничего". А были и такие, которые характеризовали свое имущественное положение простодушными, но выразительными словами: пришли де они "душою да теломъ". Как можно было при таких условиях приняться за крестьянское хозяйство без помощи со стороны землевладельца? Таким поселенцам нужен рабочий и иной хозяйственный скот, хлеб на посев, да сверх того хлеб же "на емена", "на еству", "на прокормъ" до первого урожая. Все это и выдавалось землевладельцами натурой или деньгами. Денежная ссуда во всех записях второй половины XVII в. определенно выдавалась "на лошади, и на коровы, и на дворовое строенье, и на всякую мелкую животину, и на всякую дворовую спосуду"; или: "на лошади, и на коровы, и на всякую животину, и на хлебъ, и на семена, и на всякой крестьянской заводъ". Размеры этой ссуды колебались от 5 до 10 руб., иногда поднимаясь выше этой нормы, пока указом 1680 г. не было предписано писать крестьянские ссудные записи в 10 р.
   Но если без землевладельческой ссуды крестьянин не мог обзавестись необходимым в крестьянском хозяйстве инвентарем, то, значит, все крестьянское хозяйство создавалось землевладельческим капиталом и крестьянским трудом. В тех случаях, когда выговаривалось возвращение ссуды, и она была крестьянином выплачена, еще можно было наглядно выделить собственное крестьянское имущество, созданное его трудом. Но когда ссуда выдавалась бессрочно и возврат ее выговаривался лишь на случай ухода или бегства крестьянина, - а такая практика с половины века становится господствующей, - провести грань между крестьянскими "животами" и господским имуществом не представлялось возможности. На этой почве уже довольно рано и возникла естественная склонность землевладельцев налагать свою руку на крестьянские животы в целом ряде случаев для ограждения собственных интересов. Такая точка зрения нашла свое отражение и в указанной практике. Указы и Уложения, правда, говорят о крестьянских животах, как бы признавая за крестьянином право собственности на его имущество. Но рядом с этим то же имущество часто не отличается от землевладельческого. Например, в 1628 г. возник вопрос, как взыскивать долги с дворян и детей боярских, которые долгов не платят и на правеже отстаиваются, но у которых имелись поместья и вотчины. По этому докладу состоялся указ, предписывавший посылать для взыскания долгов в вотчины и поместья "и велети править на людехъ ихъ и на крестьянехъ". Этот порядок ответственности крестьян за долги землевладельцев всецело сохранен Уложением и новоуказными статьями (АИ. Т. III. С. 101; Ул. X, 262; ПСЗ. N 667). По указам и Уложению предписывалось беглых крестьян возвращать прежним владельцам "со всеми ихъ крестьянскими животы". Об этих животах беглых крестьян мог возникнуть спор, но не между выданным из бегов крестьянином и помещиком, от которого крестьянин возвращен, а между помещиками - укрывшим и тем, которому отдан беглый крестьянин. Собственник имущества остается в стороне, об его имуществе спорят владельцы крестьянина. Мудрено ли, что в практике притязания землевладельцев на крестьянские животы выходили далеко за пределы указных рамок.
   Общераспространенностью обыкновения давать крестьянам при поселении ссуду надо объяснить и тот факт, что крестьянские порядные записи все чаще и чаще стали называться ссудными крестьянскими записями. Последнее название встречается в памятниках 20-х годов XVII в. и мало-помалу становится во второй половине века господствующим. Многочисленные новоуказные статьи говорят только о ссудных записях на крестьян. Но изменилась ли крестьянская запись по форме и содержанию, переименовавшись из порядной в ссудную? Сравнение этих двух форм записей дает совершенно ясный ответ на поставленный вопрос. Предметом порядной записи является поселение за кем-либо в крестьянство или бобыльство на определенный участок земли с пашней или без пашни. В XVII в., когда такие записи заключались с условием жить вечно или безвыходно, едва ли можно приравнивать крестьянский поряд договору об аренде земли. Уже в самых древних из известных порядных к условию об аренде участка земли присоединяются обязательства, кроме уплаты государственных сборов и доходов в пользу землевладельца, делать на последнего всякое дело, т.е. нести в его пользу барщинные повинности, которые иногда заменялись оброком. В крестьянской порядной как бы соединены два договора: аренды участка земли (locatio conductio rei) и найма личных услуг (locatio conductio operarum). К этим двум

Категория: Книги | Добавил: Armush (25.11.2012)
Просмотров: 385 | Рейтинг: 0.0/0
Всего комментариев: 0
Имя *:
Email *:
Код *:
Форма входа