Главная » Книги

Чужак Николай Федорович - Живой человек истории

Чужак Николай Федорович - Живой человек истории



Н. Чужак

Живой человек истории

("Михаил Лакин". Сборник воспоминаний и материалов. Издание Владимирского истпарта. Владимир, 1928*)

  
   * - Статья печаталась в журнале "Каторга и ссылка", в отделе "Библиография". Приводится как опыт синтетической работы в плане развертывания нового очерка. Производственное назначение вещи - рецензия. Но в то же время это - и работа над живым человеком путем анализа документов. Тут же - и теория фактографических приемов. - Ред.
  
   Работать над живым человеком истории - это вовсе не значит обязательно пересказывать его биографию по восходящей-нисходящей или же описывать документально его корни в окружающем. Все это крайне, конечно, важно, поскольку человек истории круто внедрился в исторический момент и, будучи порождением определенной среды, круто проталкивал свою эпоху в мыслимое завтра. Но. Сколько бесследных человеческих метеоров знает наша история, - особенно история последних лет, - людей различного охвата и влияния, сгоравших в кратком, но отменно-выразительном пробеге по действительности, - метеоров, порожденных притяжением великих революций, но историками революций так и не захваченных! Нащупать хотя бы единственную, но характерную линию такого индивида - не значит ли это сделать нужный вклад в историю живого человека столько же, сколько и в историю революции?
   Михаил Игнатьевич Лакин, муромский рабочий из крестьян, оратель-кряж Иваново-Вознесенского района, всем нутром своим зажегшийся от местного, некнижного огня и после шестимесячного буйного пробега по земле дотла сгоревший, был таким вот самобытным метеором в нашей первой русской революции, без уяснения которого не ясны будут и последующие события и лица. Михаил Игнатьевич Лакин, замечательнейший агитатор и трибун, впервые всплывший на поверхность жизни только летом 1905 г., а в ноябре того же года уже растерзанный пьяной толпой, - Михайла Лакин, несомненно, навсегда пропал бы для истории, если б не группа старых сподвижников безвременно погибшего самородка, надумавшая выпустить в издании Владимирского Истпарта сборник его памяти. Маленький сборничек, всего 40 страниц, но - лучше маленьких сорок страниц, чем ничего.
   Анализируя отдельные подходы в этом сборнике к характеристике Михайлы Лакина, мы уясним себе не только верные или неверные приемы авторов, трактующих живого человека истории, но рикошетом, может быть, и облик Михаилы. Все они, т. е. авторы, делают очень хорошо, что прорабатывают образ своего покойного соратника на живом, т. е. конкретном, очень "местном", бытовом, на близком, на своем и, значит, первосортном материале (первое условие живой подачи человека), но чуть ли не все они во власти той противной псевдогероической, а в сущности ничего уже ровно не обозначающей фразеологии, от которой не свободны, к сожалению, даже лучшие из наших газетных работников. Так, например, сказать: "единодушный отзыв всех товарищей рисует Лакина, как подлинного революционера-пролетария, с беспредельной верой в победу рабочего класса, с беззаветной преданностью"... и т. д. (из предисловия) - многим из них ничего не стоит, как будто бы такими вот "единодушными", но все же проходящими мимо сознания штампами работается облик живого, т. е. конкретного, человека!
   Такими вот неговорящими штампами пытается характеризовать Лакина и первый из авторов сборника - А. Серговский. "Сложил свою голову за общее рабочее дело"; "больших природных дарований и большого ораторского таланта"; "в лице его рабочий класс потерял верного товарища и смелого бойца за революцию"; и т. д. и т. д. Все это, конечно, никак не доходит и просто-напросто ничего не говорит.
   Изрядное количество изобразительных провалов находим и у другого автора сборника - Ф. Благонравова. "Как сильный и своеобразный оратор" (а в чем своеобразие, не сказано); "смерть Лакина была большой потерей для организации"; "старик-крестьянин, мужественно встретивший известие о смерти сына-бойца" (чем вам не псевдоклассицизм?); "склоняясь перед их светлой памятью"; "пролетариат перед их могилами даст клятву" (ох!); и т. д. и т. д. Есть и похуже, чем провалы. "Оратор (т. е. Лакин) еще находился во власти земли; в нем говорил больше поэт, чем политик; ему солнечный майский день (?) так же рад, как (!) рада ему птичка, полевая травка и цветок". Боимся, что и в авторе говорит больше поэт, чем... "Это был дивный человек, с простой, открытой пролетарской душой, прямолинейный, бодрый, энергичный", - здесь уже прощупывается кое-что характерное для рабочего вообще, но рабочего Михаилу это еще не делает. И вообще, делать портрет живого человека гораздо труднее, чем "писать". И этому, как и всему другому, нужно учиться.
   Значительно удачнее работает над Лакиным третий участник сборника - А. Самохвалов. Пустот в его описании почти не встречается; у него есть сдержанный, весь внутренний какой-то пафос, который не разменивается на слова; спокойной марксистской наметкой обстановки, в которой действовал Лакин, он дорисовывает образ Михаилы. Главное же - у него есть глаз рабкора. В целом и получается мастерство:
   "Из года в год, после окончания полевых работ, владимирская деревня двигалась на отхожие промыслы. Около 100 тысяч человек плотников и столяров, каменщиков и штукатуров, ткачей, прядильщиков и рабочих других профессий шли сплошной стеной, как вобла в путину, в города на заработки"... "В очередную путину, больше четверти века тому назад, прибыл в Иваново-Вознесенск на заработки и безвестный крестьянин Муромского уезда Михаила Лакин. Был он выше среднего роста (характерна тяга к уточнению: у предыдущего автора сказано бегло: "высокого роста". - Н. Ч.), худой с крупными чертами лица, с высоким лбом и густыми, назад отброшенными волосами".
   Так начинаем мы знакомиться с Лакиным.
   Описание фабрично-заводской житухи. Думы Михайлы. Первое знакомство с Некрасовым. Ошеломляющее впечатление от "Парадного подъезда". Первый шаг к политике. Однажды на массовке:
   "В одну из таких минут боязни образования пустоты (антрактов после ораторов), увлекаемый внутренним энтузиазмом, Лакин влез на бочку, служившую трибуной, и с огромным подъемом, рождаемым только ощущением массы, продекламировал "У парадного подъезда". Двадцать лет спустя мы с умершим недавно тов. Диановым, активнейшим участником борьбы на протяжении 25 лет, вспоминали этот эпизод и должны были признать, что никогда впоследствии ни один лучший декламатор, читавший "У парадного подъезда", не производил столь сильного впечатления, как Лакин. Очевидно, это была общая оценка, потому что, наряду со слезами у массы, вызванными декламацией, укрепилась за Лакиным кличка Савонарола".
   Здесь опять-таки отличие от предыдущего товарища. Тот пишет, что читал Михаила, "как заправский артист". Нет, видимо, тут как-то было... по-другому. Нужно лишь уметь это видеть.
   А. Самохвалов продолжает:
   "Это первое публичное выступление Лакина сделало его любимым оратором массы, посеяло к нему большое доверие и определило его жизненный путь: он стал профессионалом-партийцем. Победив в себе вековую забитость и приниженность подчиненного класса, поверив в себя, Лакин вместе с тем с необычайной реальностью оценил силу и мощь пролетарской массы и партию, как авангард рабочего класса. Однажды во время забастовки рабочие пошли с Талки в город, где заседали фабриканты. Путь к последним был загражден казаками. Головной отряд рабочих приостановился перед вооруженными людьми. Лакин пробрался вперед и с горящими глазами, держа в руке пистолет, должно быть, времен Очакова и покоренья Крыма, громко и уверенно крикнул: "Товарищи! Мы - непобедимая сила! Вперед!" Масса двинулась, казаки освободили путь".
   Тюрьма. Духовный рост Михаилы. Освобождение по манифесту 17 октября. Борьба с черной сотней. Поездка с агитацией на фабрику в село Ундол.
   "Перед поездкой Михайлы в Ундол, - рассказывает А. Самохвалов, - мы шли с ним по Б. Нижегородской улице во Владимире (подчеркнуто нами, как характерный очерковый прием. - Н. Ч.). Шел он солдатской походкой, с поднятой головой, несгибающийся. Мы продолжали не оконченный в комнате разговор о том, что борьба отнюдь не кончена, что она только разгорается. Михаил умел иногда очень образно сказать. "С земного шара нас не столкнут, а в борьбе мы победим. Мы - сила"".
   Лакин был характернейшим человеческим метеором в истории 1905 года, и, пожалуй, вот без этой фразы-мысли, схваченной рабкором Самохваловым, образ живого самородка Ларина Михаилы был бы не ясен. Можно и очень длинно говорить, но не сказать самого главного. Автор воспоминаний, к счастью, так же скуп на слова, как и Лакин. Ему незачем сравнивать Лакина с "птичкой, полевой травкой и цветком", поскольку дело не в "поэтичности" сравнения, а всего-навсего лишь... в точности. Кряжистый Лакин не хотел, чтобы его "столкнули"...
   "Должно быть, веру в рабочий класс и энтузиазм, - читаем далее у Самохвалова, - вложил Михаила и в свое выступление на ундольской фабрике, если бывший ее владелец Бажанов, узнавший о выступлении, так взбесился и мобилизовал черную сотню на борьбу с Лакиным. Бажанов, сам вечно пьяный, культивировал спаивание вином и рабочих. У него всегда находились прихлебатели из наименее культурных, падших элементов"... "Задача Лакина сводилась к тому, чтобы заострить перед рабочими политические вопросы, приобщить их к движению. Но черная сотня, пьяная на деньги Бажанова, сделала свое гнусное дело: Лакин был убит".
   Любопытно, что, если не считать статьи А. Самохвалова, самые точные и показательные характеристики Михаилы Лакина находим в некоторых сухих, казенных документах, рассыпанных по сборнику.
   Так, например, в жандармском донесении от 12 июля 1905 г. Трепову, приведенном Ф. Благонравовым, читаем: "Толпа образовалась человек в 200, среди которой выдавался неизвестный приезжий мужчина, державший к толпе какого-то революционного содержания речь. После вся толпа демонстрантов переехала на пароме через реку и направилась по улицам города, подошла к зданию тюрьмы, остановившись против коего, тот же агитатор, указывая на тюрьму, сказал: "Здесь сидят невинные, и я тоже сидел в Иванове, но меня выпустили, а теперь пусть вновь арестуют, но я все-таки буду стоять за правое дело и свободу"".
   Но самые точные документы относятся к смерти Лакина.
   В "Материалах из следственного дела об убийстве М. И. Лакина", который на всем протяжении документов именуется безымянно "оратором", между прочим, значится: "По снятии рогож оказалось, что на пространстве 4 арш. 12 верш, в длину и 1 арш. 12 верш. в ширину снег окрашен и пропитан кровью, причем водном месте прямо стоит лужа крови. Тут же валяются и орудия убийства: 6 штук осколков березового кола размером от 1/4 до 1/2 арш. со следами крови на всех; диаметр кола 1 1/2 вершка; отломок другого, елового кола диаметром в 1 вершок и длиною в 13 в.; и третий, дубовый кол того же диаметра длиною в 35 верш.; оба со следами крови; и еще: четыре различного размера, веса и формы осколка кирпичей, также со следами крови".
   Вот - лишенные даже и тени изящества - не "птички", не "цветки", не "травки" и не "майский день", но полные действительного аромата первой русской революции - "дубовые", "еловые", "березовые" и даже "кирпичные" живые образы, без протокольной выборки которых ровно ничего не скажешь о трагическом пробеге безымянного человеческого метеора по русской земле!
   Не плохо по-своему, хотя и не без опасливой мужицкой хитрецы, рассказывает о Михаиле и свидетель - староста ундольский Бурдаков.
   "Пришел какой-то человек. Впоследствии - "оратор". Спросил постояльца Шкоклева. Тот не пришел еще со смены. "Ну так я подожду". Сказал и прошел во двор. Я за ним. Он, не раздеваясь, сел на лавку. Скоро стал собираться в избу народ. Пришедшего называли "оратором". О чем он говорил народу - не знаю, потому что спал, а только выбранил Сергея, что "водит всяких". Оратор тоже лег спать. Не прошло, я думаю, и полчаса, как в окна стали стучаться. "Андрей Васильевич, вышли нам оратора!"
   Я встал, а он уже надел пальто, но что-то ежился.
   Я стал ему говорить: "Ступай, ведь тебя зовут". Он вышел, а на улице шум усиливался, и кричали: "Так что же он не выходит?" Я подошел к окну и увидел, что около дома толпа народа, человек, думаю, было больше сотни. Я им крикнул, что он вышел, а сам засветил фонарь, вышел в сени. Оратор стоял здесь, подобрав пальто, и, должно быть, был босиком. "Ну, что же, выходил!" - сказал я, а он просит выпустить его в задние ворота, на что я не согласился и стал выпроваживать его в калитку. Лишь только он выскочил в калитку, бросился прямо в толпу, и она закричала еще сильнее. Что было дальше, не знаю; ушел в избу и лег, было, спать, как вдруг на улице снова зашумели, толпа подошла к моему дому, кто-то колом разбил раму, а потом в окна полетели кирпичи и камни. Мы все бросились из дома и спрятались во дворе, кто где пришлось. Толпа кричала: "Ну, давай, выходи, кто там еще есть!.." Больше ничего не знаю. Неграмотный".
   Свидетель Шкоклев - грамотный, по-видимому, "служба связи" Лакина - показывал:
   "Оратор говорил много и хорошо - и про тяжелое крестьянское житье, и про жизнь на фабриках, про самовольство начальства. Что не надо государя и что бога нет - не говорил, а только сказал, что "вот и мы, как спаситель, идем в народ страдать за правду". Потом раздавал какие-то листки; что в них написано, не знаю. В 8 часов вечера все мы ушли на работу. Во время работы никаких разговоров про то, что написано в листках, не слыхал, так как в нужник не выходил. Листки от рабочих отбирали хожалый Иван Степанов и ночной мастер Павлов. Больше сказать ничего по делу не могу. Сергей Шкоклев".
   Замечательные в отношении лаконической сдержанности, простоты и явно сквозящего большого чувства, мы бы сказали, плебейского достоинства - показания дал следователю отец убитого, старик Игнатий Никаноров Лакин:
   "Я работаю на фабрике Суздальцева, близ Мурома. Услыхав, что в Ундоле убили какого-то агитатора, и предполагая, что это убили не моего ли сына Михайлу Игнатьева, я тотчас же и отправился во Владимир, а оттудова, не застав вас, г. следователь, дома, проехал сюда. Паспорта своего я не захватил, и личность мою здесь никто удостоверить не может. Мой сын Михаил Лакин был большого роста (не правда ли, это звучит почти как символ? - Н. Ч.). С молодости рос дома, приучился к хозяйству и крестьянское дело понимал хорошо. Потом он отправился на фабрику в Иванове. Был арестован и сидел в тюрьме. 17 октября, когда его выпустили, он пришел домой, но вскоре скрылся неизвестно куда. В сказываемой мне одежде я признаю, что убит мой сын Михаил. Где он проживал последний месяц, не знаю. Дома в деревне остались жена и двое детей, да третьим беременна, без всяких средств к жизни. Работник он был хороший, - когда жил в Иванове, высылал деньги. Больше сказать нечего. Игнатий Лакин".
   Михаила Лакин был убит в ночь с 28 на 29 ноября 1905 г. Сейчас же большевистской организацией были приняты меры. С. В. Дегтярев направился за отцом Михайлы Игнатьича. В своих воспоминаниях, - свидетельствует Ф. А. Благонравов, - т. Дегтярев "делится тем огромным впечатлением, какое на всех произвел старик-крестьянин, мужественно встретивший известие о смерти сына-революционера". Сизов с запиской от одного судейца едет к следователю, с целью выяснить подробности убийства. А. С. Самохвалов отправляется пешком в район Ундола для распространения прокламации на смерть Михаилы.
   "Спустя несколько дней, - с сдержанным волнением участника вспоминает т. Самохвалов, - я шел на Ундол из Владимира, чтобы разбросать листовки Владимирского комитета партии по поводу убийства Лакина. Подонки населения в каждой деревне вынюхивали, не пахнет ли где политикой. Поздним вечером, когда Ундол заснул, я выполнил партийное поручение".
   Так - показание за показанием, штрих за штрихом - работается образ человека - вообще и в частности. Живого человека современности точно так же, как и живого человека истории.
   Нужно ли при этом пересказывать всю биографию человека по восходящей-нисходящей, нужно ли показывать документально его корни в окружающем или же достаточно приведения двух-трех, но самых выразительных штрихов его, его био-изюминки, - это вопрос не столь существенный. Существенны только две вещи. Это - то, во-первых, что строится живой человек путем сличения действительно живых, документальных фактов; и - то, во-вторых, что строить человека можно только совершенно специфически - в его среде и окружении, в его надеждах и возможностях, с его привычками и языком. Поменьше иллюзорной отвлеченности, хотя бы и псевдогероического свойства, - побольше цепкого врастания в землю, с целью реальной ее перестройки.
   В жизни - это точно так же, как в литературе, и в науке, и в истории.
   Люди думают, что стоит только отделаться от памяти ушедшего, переименовав его именем любую завалявшуюся вывеску, как тотчас совершится акт жизнестроения. Это едва ли верно. Поменьше легковерных перекрашиваний и краткосрочных монументов, - побольше реального дела!
   Вот и в этом сборнике, и в этой жизни - люди думали, по-видимому, что нужно как можно больше вещей подать под кличкой "М. И. Лакин", и память о пробеге незабвенного человеческого метеора по владимирской земле окончательно укрепится. "Памятник М. И. Лакину в селе Ундол", а рядом чистенькие мальчики в матросках; "Фабрика имени М. И. Лакина при селе Ундол"; "Дома для рабочих имени М. И. Лакина"; "Бумаготкацкая фабрика т-ва Ставровской м-ры имени М. И. Лакина"; "Новая бумагопрядильная фабрика имени М. И. Лакина". Снимки приведены в сборнике. "Как пышно, как богато живет человек!".
   Не слишком ли, однако, много вывесок?
   Воистину, не стоило бы человеческому метеору Лакину свершать свой пламенный пробег по кольями засеянной земле, если б другая чья-то твердая рука не делала бы, рядом с выводящей "имени", еще и прочной социально значимой работы.
   "Борьба за переход фабрики в руки рабочих, - говорится в заключительной статье, - непосредственное участие в управлении фабрикой после ее конфискации и национализации, восстановление фабрики после гражданской войны и разрухи - все это высоко подняло самосознание рабочих и сделало их подлинными строителями социализма. Общественная жизнь на фабрике в настоящее время бьет ключом.
   Из 3.500 чел. рабочих, работающих на фабрике, в ВКП (б) состоит свыше 300 человек, в комсомольской организации свыше 900, пионеров 240, женделегаток 186 человек. Если во времена Бажанова на фабрике не было никаких культурно-просветительных учреждений, то сейчас там имеются: школа 1-й ступени, школа 2-й ступени, клуб, библиотека, театр, кино, детские ясли, детский сад, детский дом, детская площадка, больница, амбулатория, школа ФЗУ; проводится радиотрансляция; строится спортивный стадион, рабочие выписывают свыше 1.500 экземпляров разных газет и свыше 300 экз. журналов. Из всех рабочих - неграмотных только 450 человек, которые сейчас обучаются на ликпунктах. 80 % всех рабочих состоят членами кооперации".
   Вот это уже называется жизнестроением, - хотя мы знаем, что и тут еще на месте дела кое-где торчит подкрашенная вывеска. Борьба за дело против вывесок есть первая задача нового строительства. Литература здесь - наша сотрудница. Наука и история - точно так же.
   Товарищи, объединившиеся вокруг Владимирского Истпарта, сделали очень хорошее дело, выпустив свой сборник о Михайле Лакине. Но - сделано это ими как-то слишком наспех, и многие места звучат еще как неприятные провалы. Товарищи не думали, конечно, над тем, что слово лишь тогда является жизнестроением, когда оно равновелико делу, и что в слове, как и в деле, нужно многому учиться. Может быть, поэтому слова их о Михайле Лакине порою так разительно и отстают от лакинского дела?
  
   Источник текста: Литература факта: Первый сборник материалов работников ЛЕФа / Под ред. Н. Ф. Чужака [Переиздание 1929 года]. М.: Захаров, 2000. 285 с.
   Оригинал здесь: http://teatr-lib.ru/Library/Lef/fact/
  
  
  
  

Другие авторы
  • Левитов Александр Иванович
  • Бунина Анна Петровна
  • Башкирцева Мария Константиновна
  • Лебон Гюстав
  • Елисеев Григорий Захарович
  • Невельской Геннадий Иванович
  • Скворцов Иван Васильевич
  • Чехов А. П.
  • Лунц Лев Натанович
  • Ожешко Элиза
  • Другие произведения
  • Тургенев Иван Сергеевич - Эпиграммы. Сатирические стихотворения и пародии. Альбомные записи (1848-1881)
  • Стасов Владимир Васильевич - Академическая выставка 1863 года
  • Евреинов Николай Николаевич - Введение в монодраму
  • Венгеров Семен Афанасьевич - Случевский К. К.
  • Поуп Александр - Послание Элоизы к Абеляру
  • Берг Николай Васильевич - Особая грамматика
  • Никитенко Александр Васильевич - А. В. Никитенко: биографическая справка
  • Аксаков Иван Сергеевич - О значении областной России и необходимости областной печати
  • Блок Александр Александрович - Непонимание или нежелание понять?
  • Полевой Ксенофонт Алексеевич - Сочинения и переводы в стихах Павла Катенина, с приобщением нескольких стихотворений князя Николая Голицына
  • Категория: Книги | Добавил: Ash (10.11.2012)
    Просмотров: 292 | Рейтинг: 0.0/0
    Всего комментариев: 0
    Имя *:
    Email *:
    Код *:
    Форма входа