Главная » Книги

Чичерин Борис Николаевич - История политических учений. Часть третья. Новое время (продолжение), Страница 12

Чичерин Борис Николаевич - История политических учений. Часть третья. Новое время (продолжение)


1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23

вованными от внутреннего чувства, воздвигает как бы новое творение. Разум с своим холодным беспристрастием не может быть побуждением к деятельности: он направляет только движения чувств, указывая им средства к достижению счастья; вкус, возбуждая удовольствие или страдание, тем самым производит счастье или несчастье, а потому становится мотивом деятельности и первою пружиною желания и хотения*.
   ______________________
   * Hume. An Inquiry concerning the principles of morals. Appendix 1.
   ______________________
   Отправляясь от этих начал, Юм под одну рубрику с полезным подводит и приятное. Добывши мерило нравственности из рассмотрения добродетелей, полезных обществу, он затем прилагает эти выводы к качествам, полезным только самому лицу, ими обладающему, а наконец, и к качествам, приятным себе и другим. Так как все эти явления, говорит Юм, управляются одними и теми же законами, то мы должны заключить на основании всех правил философии, что в основании их лежит одно и то же чувство, точно так же как естествоиспытатели выводят с полною достоверностью, что движения луны и падение тел составляют проявление одной и той же силы тяготения*. В этих выводах всего ярче выступает недостаточность начала пользы для объяснения нравственного элемента человеческой жизни.
   ______________________
   * Ibid. Sect. 6. Parti.
   ______________________
   Одним из существенных доказательств того, что нравственные понятия проистекают не из эгоизма, Юм считает то одобрение, которое заслуживают качества, полезные единственно самому лицу, ими обладающему, например осмотрительность, трудолюбие, воздержность, бережливость, ловкость и т.п. Хваля добродетели, полезные обществу, мы можем еще иметь в виду те выгоды, которые могут проистекать от этого для нас самих, но когда мы хвалим то, что не приносит нам никакой пользы, мы, очевидно, руководствуемся уже не личными побуждениями, ибо поставить себя на место другого, вообразить себя другим лицом нет никакой возможности. Следовательно, здесь, как и везде, основанием одобрения служит то беспристрастное удовольствие, которое доставляет нам созерцание чужого благоденствия*. С той же точки зрения Юм объясняет естественное уважение к богатству и презрение к бедности. Первое нравится нам даже у других, потому что возбуждает в нас приятные мысли о довольстве; вторая, напротив, нам не нравится, потому что мы представляем себе нужду, тяжелую работу и грязь как необходимые ее последствия. Юм оговаривается при этом, что тот, кто знает, что богатство вообще менее содействует человеческому счастью, нежели обыкновенно думают, тот более дорожит внутренними качествами человека, нежели внешними благами. Тем не менее из его начал, несомненно, выходит, что богатство и добродетель имеют одинаковое значение, так как и то и другое возбуждает приятное чувство. Уважение к богатству и презрение к бедности становятся, таким образом, необходимыми нравственными качествами, тем более что люди всего чаще сходятся в этих чувствах**.
   ______________________
   * Ibid.
   ** Ibid. Sect. 6. Part 2.
   ______________________
   Юм соглашается также, что тонкий ум и возвышенный ум, вообще, более одобряются, нежели простой здравый смысл, хотя последний, в сущности, полезнее. "Но, - говорит он, - их редкость и новость, а также благородство их предметов вознаграждают этот недостаток и делают их предметом удивления человечества: так золото, хотя менее полезное, нежели железо, получает от своей редкости гораздо высшую цену"*. Очевидно, следовательно, что полезное и приятное не всегда совпадают и что польза не есть единственное мерило одобрения.
   ______________________
   * Hume. An Inquiry concerning the principles of morals. Sect. 6. Part 1.
   ______________________
   То же самое оказывается и из рассмотрения качеств, приятных как самому обладателю, так и другим. И они одобряются не потому что приносят какую бы то ни было пользу, а потому, что возбуждают непосредственное удовольствие в зрителе. К таким качествам Юм причисляет, между прочим, чистоту. В этом примере, по-видимому, ничтожном, говорит он, мы можем ясно открыть источник нравственных понятий, относительно которых ученые погружались в такую бездну затруднений и ошибок. Отсутствие чистоты возбуждает в нас неприятное чувство; следовательно, это недостаток, а недостаток не что иное, как маленький порок. Следовательно, мы находим здесь то же самое начало, которое мы замечаем и в нравственных суждениях*. С точки зрения Юма, это несомненно так, но из этого можно убедиться только в совершенной недостаточности принятых им начал для объяснения нравственности. Это воззрение прямо ведет к смешению нравственных понятий со всякими другими. Последовательно проводя свою мысль, Юм объявляет пустыми словопрениями все споры о различии добродетелей и талантов, пороков и недостатков. Все это, по его мнению, слова однозначительные, ибо источник похвалы и порицания везде один и тот же, именно возбуждение в нас приятного или неприятного чувства**.
   ______________________
   * Ibid. Sect. 8.
   ** Ibid. Appendix 4.
   ______________________
   Таким образом, по определению Юма, добродетелью вообще называются качества полезные или приятные самому лицу, ими обладающему, или другим; противоположное тому есть порок. Источник того одобрения, которое заслуживает первая, заключается в прирожденном нам чувстве человеколюбия, которое возбуждает в нас удовольствие при виде чужого счастья. Как ни слабо это чувство, оно единственное, которое связывает людей между собою, а потому оно одно может служить основанием общих нравственных понятий. Впрочем, оно не противоречит и эгоизму. Исполнение нравственных обязанностей - лучший путь и к собственному нашему счастью. Нужно только сделать верный расчет и всегда предпочитать большее счастье меньшему. Все самолюбивые стремления, в сущности, клонятся к удовлетворению наших чувств. Но в числе этих чувств человеколюбие - одно из тех, которые доставляют нам наиболее удовольствия. Следовательно, действуя на пользу других, мы тем самым удовлетворяем и самих себя. Юм соглашается, однако, что из этого правила бывают исключения: в юридической области можно иногда быть в потере вследствие бескорыстия. Пожалуй, можно даже считать высшею мудростью следовать вообще правилам нравственности, а при случае пользоваться всеми изъятиями. Юм сознается, что на подобное рассуждение трудно отвечать. Чье сердце не возмущается против таких вредных правил, того не убедишь, но благородные души, говорит он, имеют прирожденное омерзение к низости и обману и предпочитают внутреннее спокойствие совести всяким внешним выгодам*.
   ______________________
   * Ibid. Sect. 9. Conclusion.
   ______________________
   Если мы вспомним, что, по сознанию самого Юма, бескорыстное сочувствие к другим несравненно слабее в человеке, нежели эгоистические стремления, то подобный вывод покажется нам весьма неудовлетворительным. В результате оказывается, следовательно, что общая польза и частная могут друг другу противоречить; что нет никакой разумной причины, почему бы мы первую предпочитали последней; что все окончательно сводится к тому, что нам нравится или не нравится, а нравится нам в действительности всего более то, что нам самим полезно или приятно. Очевидно, что Юм в практической области, так же как и в теоретической, вывел все логические последствия из начал сенсуализма, но сам не в состоянии был выработать твердой системы. В познании он пришел к скептицизму, в практической области - к полному смешению нравственных понятий и физических ощущений. Начало пользы по своей неопределенности может совмещать в себе самые разнородные элементы: и собственно полезное и приятное, и общественное благо и личное. Поэтому является возможность обратить его в орудие для самых противоположных направлений - и охранительного и радикального, и умеренного и крайних, но нет возможности вывести из него ни права, ни нравственности.
   Посмотрим теперь на приложение начал Юма к политике. Переходным звеном служит его рассуждение о правде.
   Мы видели уже, что Юм определяет правду или справедливость как уважение к собственности. Эта добродетель, говорит он, отличается от других тем, что в ней польза проистекает не из отдельного действия, а от целой установленной в обществе системы отношений. Отдельное действие может даже быть вредным: в силу юридических правил богатство отнимается иногда у хорошего человека и отдается дурному. Но общественная польза требует, чтобы право собственности охранялось твердыми законами, которые хотя в частных случаях могут приносить вред, но в итоге, несомненно, благодетельны. Спрашивается, как могло возникнуть подобное установление?
   Многие производят правду из договора. Если под именем договора разуметь данное обещание, то ничего не может быть нелепее подобного мнения, ибо соблюдение обещаний само составляет часть правды. Мы, очевидно, не потому обязаны соблюдать обещания, что мы их дали, это был бы логический круг. Но если под именем договора мы будем разуметь соглашение во имя общей пользы, то нет сомнения, что это - единственное основание правды. Люди не могли бы уважать то, что в частных случаях приносит вред, если бы они не руководствовались при этом сознанием пользы, проистекающей от целой системы. Для этого не нужно формальных обещаний. Люди нередко соединяют свои силы просто потому, что чувствуют от этого пользу без всяких формальных обязательств. Этим способом золото и серебро сделались орудиями мены. Тем же путем произошел язык. С этой точки зрения можно сказать, что правда и собственность проистекают из самой природы человека, ибо они установляются в силу естественных его потребностей, руководимых прирожденным ему разумом, который говорит нам, что совокупная деятельность невозможна там, где каждый действует по своим правилам, не обращая внимания на других. В разумном существе нельзя не считать естественным то, что составляет необходимое последствие умственной деятельности*.
   ______________________
   * Hume. An Inquiry concerning the principles of morals. Appendix III.
   ______________________
   Юм прилагает эти начала к учению о первобытном общественном договоре*. Из двух партий, говорит он, на которые разделяется современное общество, каждая создает известную философскую систему для поддержания своих практических стремлений. Одна старается сделать власть священною и неприкосновенною, возводя источник ее к самому Божеству, так что всякое посягательство на нее становится святотатством, как бы она ни поступала тиранически. Другая, напротив, производит всякую власть из воли народной и с этою целью предполагает существование первоначального общественного договора, в силу которого народ безмолвно сохранил за собою право сопротивляться притесняющему его правительству. Можно утвердительно сказать, что обе эти системы справедливы, хотя не в том смысле, как полагают их защитники, и выводимые из них практические последствия верны, хотя не в той крайности, в какой они обыкновенно высказываются партиями.
   ______________________
   * Hume. Essays. Vol. I. Part. 2. Essays XII: Of the original contract.
   ______________________
   Всякий, кто признает божественное Провидение и общий план мироздания, согласится, что Бог - высший источник всякой власти. Человек не может жить без правительства, и везде они существуют; поэтому несомненно, что установление их лежало в намерении Создателя. Но так как воля Божия не проявляется здесь непосредственно, путем чудесного вмешательства в человеческие дела, так как установление правительств является только последствием всеобщего и тайного ее действия в мире, то нельзя назвать князя наместником Бога на земле в ином смысле, как и всякая сила может считаться действующею по изволению Божьему. Все в мире происходит по воле Божьей, поэтому власть самого законного князя точно так же происходит от Бога, как и власть последнего чиновника или даже власть похитителя престола, разбойника и пирата. Из этого учения следует, что полицейский служитель, так же как монарх, действует как наместник Божий, а потому имеет неприкосновенную власть.
   С другой стороны, если мы обратим внимание на то, что люди по природе почти равны между собою как телесными силами, так и умственными способностями, пока последние не развиты воспитанием, мы должны прийти к заключению, что подчинение одних другим могло первоначально произойти не иначе как с их собственного согласия. Дикие народы, несомненно, сами отказались от прирожденной своей свободы и подчинились законам и власти в виду пользы, проистекающей от мира и порядка. Если только это разумеется под именем первоначального договора, то нет сомнения, что правительства основаны на договоре. Но эту первобытную связь мы никак не можем представить себе в виде всецелого государственного подданства. Подобная мысль выходит далеко за пределы понятий, доступных диким племенам. Подчинение сначала было весьма слабое и шаткое, власть усиливалась только мало-помалу, по мере ощущаемой от нее пользы, и сообразно с этим изменялись и ее права.
   Вот все, что можно уступить защитникам теории договора. Но они этим не довольствуются. По их мнению, не только правительства первоначально возникли из свободной воли народов, но и в настоящее время они держатся исключительно на этом основании. Они утверждают, что и теперь все люди рождаются равными и подчиняются власти единственно в силу собственного согласия, в виду тех благ, которые они могут от этого получить; если же правительство нарушает свои обязанности, то подданные имеют полное право сопротивляться. Подобное учение противоречит всему, что мы видим в действительности. Почти во всех государствах в мире есть князья, которые считают себя законными обладателями престолов помимо воли граждан, и подданные, которые признают себя по самому рождению подчиненными установленному правительству. Неужели же право, которое выдается за неотъемлемую принадлежность каждого человека, может оставаться неизвестным огромному большинству человеческого рода? В действительности существующие правительства почти все основаны на захватах и завоеваниях; от первобытных договоров, которые заключались дикими обществами, не осталось никаких следов. Если в настоящее время власть установляется иногда на основании выбора, то и здесь обыкновенно действует или соглашение немногих влиятельных лиц, которые решают за всех, или неистовство толпы, следующей за каким-нибудь бесстыдным демагогом. Неужели же эти редкие и беспорядочные примеры выборного начала могут считаться единственным законным основанием власти? Это может быть тем менее допущено, что именно в эпохи переворотов, когда является возможность воздвигнуть новое государственное устройство, страсти до такой степени разнузданы, что всякий благоразумный человек желает скорее всего водворения военной диктатуры, которая одна способна восстановить порядок в обществе. Наконец, если мы возьмем самые широкие демократии, какие существовали в мире, например афинскую, то и здесь мы увидим, что с устранением женщин, детей, рабов и иностранцев едва ли десятая часть граждан принимала участие в выборах или в составлении законов. Тут далеко еще до всеобщего права голоса. Невозможно, следовательно, утверждать, что все правительства должны быть основаны на народном согласии, когда устройство человеческих дел не допускает этого согласия.
   Очевидно, что мы должны искать другого основания власти. Это основание заключается в пользе, ею приносимой. Хотя бы правительство первоначально возникло из завоевания и держалось только силою, оно мало-помалу принимает другой характер: время смягчает неудовольствия, устраняет затруднения и скрепляет связь между государем и подданными. Сначала повиновение было следствием страха, со временем оно превращается в обязанность. Подданные не воображают, что их признание дает князю законное право на престол, но они признают это право, потому что считают его освященным давностью, независимо от их воли. Если бы одно поколение разом сменяло другое, оно могло бы еще устроить себе новое правление по собственному желанию; но так как человеческие общества находятся в непрестанном движении, так что одни члены беспрерывно входят, а другие выходят, то для сохранения некоторого постоянства в правительстве необходимо, чтобы вновь приходящие вступали в следы своих предшественников и примерялись к существующему порядку. Конечно, нужны и преобразования, но они должны делаться постепенно; внезапные же нововведения всего опаснее для государства.
   Недостаточность теории первобытного договора открывается из самого свойства человеческих обязанностей. Есть нравственные обязанности, которые исполняются в силу природного инстинкта, другие, в которых прирожденные человеку самолюбивые влечения воздерживаются только мыслью об общей пользе. К последнему разряду принадлежит гражданское повиновение. Побуждением к нему служит сознание, что без этого общество не могло бы существовать. Защитники теории договора выводят эту обязанность из верности данному обещанию; но спрашивается, почему же мы обязаны соблюдать данные обещания? Опять потому, что без этого общество не могло бы существовать. Следовательно, первой причины было достаточно, и незачем прибегать к дальнему объяснению, которое опять приводит нас к тому же основанию. Таким образом, мы должны сказать, что подчинение власти основано не на первобытном договоре, а на общественной потребности. Этот ответ ясен и понятен для всех. Но спрашивается далее, кому же в силу этого начала обязаны мы повиновением? Этот вопрос представляется более затруднительным, решение его может быть различно, смотря по обстоятельствам. Всего лучше, когда в государстве есть законное, признанное всеми правительство. Общественная польза всего более склоняет весы на сторону существующей власти, и как бы мы ни уважали право, разум убеждает нас, что в человеческих делах невозможно доискиваться вполне безупречной его преемственности. Во имя общественной пользы давность освящает фактическое владение и в частном, и еще более в государственном праве.
   С той же точки зрения следует обсуждать и вопрос о границах повиновения, которые обе означенные выше партии решают в противоположном смысле. Защитники монархии требуют от подданных безусловного повиновения во всем. Но если обязанность повиновения основана на общественной пользе, то нет сомнения, что во имя того же начала необходимо иногда и отклонение от принятого правила. Самые упорные приверженцы законной монархии признают правомерность сопротивления в крайних случаях, когда дело идет о спасении общества. Но, с другой стороны, также несомненно, что сопротивление власти может быть допущено только в самых крайних обстоятельствах как редкое исключение; в обыкновенном же порядке общественная польза требует, чтобы повиновение соблюдалось как можно строже, ибо иначе расшатаются все основы общества. Поэтому нет ничего опаснее учения о праве сопротивления. Защитники его могут быть оправданы только тою нелепою крайностью, до которой противники их доводят свои начала*.
   ______________________
   * Hume. Essays. Vol. I. Part 2. Essays XIII: Of passive obedience.
   ______________________
   Во всех этих рассуждениях Юма весьма много справедливого. Общественная польза составляет, без сомнения, существеннейший элемент политической жизни: здесь это начало совершенно уместно, и Юм с полным основанием отвергает теории, которые хотят утвердить государственную власть единственно на началах права. Возражения его против революционных учений неопровержимы. Тем не менее, становясь исключительно на точку зрения пользы, Юм сам впадает в односторонность. Политическая жизнь слагается из разнородных элементов, и право, так же как и польза, играет тут весьма существенную роль. Этого не отвергает, впрочем, и сам Юм, когда он говорит о признании со стороны подданных права правителей на власть, но у него это начало лишено всякого значения: не видно, откуда оно может происходить.
   В другом "Опыте", где он подробнее разбирает различные основания государственной власти*, Юм точнее разграничивает оба начала, хотя и тут обнаруживается значительная неясность понятий. Он отправляется здесь от того положения, что сила не может быть основанием власти, ибо подчиненные всегда многочисленнее правителей, а потому сильнее последних. Следовательно, власть может опираться только на мнение. Это мнение может быть двоякого рода: сознание пользы и сознание права. Сознание пользы, приносимой правительством, без сомнения, составляет лучшую его поддержку. Что же касается до сознания права, то оно относится или к власти, или к собственности. Признание за правительством права на власть рождает ту привязанность, которую народ обыкновенно питает к правительствам, освященным временем, ибо старина всегда внушает мнение о праве. Относительно же права собственности нет сомнения, что охранение его составляет одну из существенных основ государственной власти, хотя несправедливо мнение Локка, который считал это основание единственным. Источник власти немногих над многими лежит во всех этих трех видах общественного мнения: в сознании общественного интереса, права на власть и права собственности. К этому присоединяются и другие начала, как-то: личные выгоды, получаемые от правителей, страх и, наконец, привязанность. Но последние сами по себе не имеют значения: они только подкрепляют и видоизменяют действие первых начал, поэтому они должны считаться второстепенными.
   ______________________
   * Hume. Essays. Vol. I. Part 1. Essays IV: Of the first principles of gouvernment.
   ______________________
   Очевидно, что право собственности совершенно напрасно поставлено здесь наряду с двумя другими началами. Это право принадлежит не правительству, а подданным, и относится не к государственному, а к частному праву. Если же для охранения его требуется установление правительств, то это опять сводится к началу пользы. Сильный в практических соображениях, Юм оказывается слабым в юридическом разграничении понятий.
   В другом "Опыте" он прямо выводит всю государственную власть из охранения правосудия, т.е., с его точки зрения, из уважения к собственности. Все устройство правительства, говорит он, короли и парламенты, флоты и армии, не имеют иной цели, как поддержание судей. Для всех ясно, что мир и порядок не могут существовать в обществе без правосудия, но несмотря на то, человеческие страсти беспрерывно побуждают нас нарушать это начало - отсюда необходимость власти, установляемой для его поддержания. Потребность правосудия влечет за собою обязанность повиновения. Однако человечество не вдруг к этому приходит. Правительства возникают случайно и утверждаются постепенно. Вероятно, первою причиною признания власти одного над другим было предводительство на войне. Более или менее продолжительное пребывание в этом состоянии приучило народ к повиновению; военачальник, выказавший столько же справедливости, сколько и храбрости, остался и в мире судьею распрей. Польза, приносимая правительством, возбудила в народе привязанность к власти, и если сын обладал такими же качествами, как отец, то правление естественно могло перейти на него. Таким образом, привычка мало-помалу упрочивает то, что возникло из других начал человеческой природы. Людям, родившимся в известном состоянии, не приходит уже в мысль покинуть ту колею, по которой шествовали их предки*.
   ______________________
   * Ibid. Essays V: Of the origin of gouvernment.
   ______________________
   Итак, отвергнув теорию Локка о происхождении правительств из охранения собственности, Юм сам возвращается к тому же. В этом опять выказывается шаткость его взглядов на философские основания государства. Вообще, разбросанные замечания Юма не представляют достаточно связности и полноты. Держась неопределенного начала пользы, он не выработал из него цельной системы, а ограничивался частными соображениями, чему благоприятствует и самое свойство этого начала. Несмотря, однако, на эти недостатки, мы не можем не признать за Юмом весьма существенной заслуги в области политического мышления. Исходя от практических требований, он постоянно указывал на преемственность государственного порядка как на необходимое условие его прочности. Сила привычки, которой он с своей скептической точки зрения придавал такое значение, получила здесь должное место, и если он не дошел до понятия о развитии, то все же его учение представляет значительный шаг вперед против предыдущих теорий. Мы видели, что предшествующие философы строили политический союз целиком из общих начал человеческой природы; индивидуалисты этим путем довели государство до полного разложения. Всякая связь между поколениями была порвана; самая связь между лицами была поставлена в зависимость от случайной воли каждого. Юм во имя общей пользы восстановлял общественное единство и преемственность поколений, он требовал для власти более прочности и тем давал твердую точку опоры охранительным элементам общества. При этом он не упускал из виду и свободы. Стараясь держаться практической середины между партиями, он указывал на необходимость обоих противоположных элементов общежития. "Во всех правлениях, - говорит он, - существует постоянная внутренняя борьба, тайная или явная, между властью и свободою, и ни одна из них не может безусловно остаться победительницею в этом споре. Значительная доля свободы должна по необходимости быть принесена в жертву при всяком правлении; но, с другой стороны, даже власть, которая подавляет свободу, никогда не может, а может быть, и не должна сделаться совершенно полною и безотчетною... Надобно сознаться, - говорит он далее, - что свобода представляет совершенство гражданского устройства, но все же власть должна быть признана необходимою для самого его существования, и в той борьбе, которая так часто происходит между обеими, последняя может в силу этого требовать предпочтения"*.
   ______________________
   * Hume. Essays. Vol. I. Part 1. Essays V: Of the origin of gouvernment.
   ______________________
   С этой точки зрения Юм обсуждает вопрос о государственном устройстве. Многие утверждают, говорит он, что правительство хорошо или дурно не потому, что оно так или иначе устроено, а потому, что оно хорошо или дурно управляет государством, поэтому все различие заключается не в учреждениях, а в людях. Но подобное мнение не выдерживает критики. Оно может еще прилагаться к абсолютной монархии, где перемена лиц влечет за собою и перемену правления, но в свободных государствах самые учреждения установляют задержки и способы контроля, которые заставляют даже дурных правителей действовать в видах общественной пользы. Можно сказать, что известные образы правления сами по себе имеют такое значение и так мало зависят от случайной воли людей, что мы можем вывести из них все необходимые их последствия с такою же достоверностью, как математические теоремы. Так, например, если мы возьмем демократию, то увидим, что непосредственная демократия, каковая была в Риме, при увеличении территории ведет к сосредоточению всей власти в руках городской черни, которая вследствие того становится предметом всеобщего заискивания, лести и подкупов и сама предается самой буйной анархии. Поэтому для Рима не могло быть большего счастья, как водворение тирании цезарей. Точно так же если мы возьмем аристократию, то убедимся, что аристократия, подобная венецианской, где власть сосредоточена в руках целого сословия, а не отдельных лиц, бесконечно выше аристократии польской, где отдельные члены имеют власть независимую от целого. В первой необходимо существует более порядка, более уважения к закону, менее притеснений, менее частных распрей, нежели во второй. Наконец, если мы сравним избирательную монархию с наследственною, то увидим a priori несомненные преимущества последней. В избирательной монархии при всяком выборе народ раздирается на партии; для достижения столь высокой почести употребляются подкупы и всевозможные интриги; тут легко может возгореться даже междоусобная война. Если выбирается иностранец, он не знает государства; если туземец, он возносит на престол свои частные отношения. Таким образом, можно считать всеобщею аксиомою в политике, что наследственный монарх, дворянство без вассалов и народ, действующий через представителей, составляют лучшую монархию, аристократию и демократию, какие возможно придумать. Отсюда же можно вывести общее правило, что законодатель никогда не должен предоставлять управление государством случаю, но должен заботиться об установлении прочной системы законов, которая бы устроила общественные дела даже на отдаленное потомство. Следствия всегда вытекают из своих причин, а мудрые учреждения составляют лучшее наследство, какое можно оставить будущим поколениям. В этом же заключается и самое сильное побуждение к заботливому поддержанию тех государственных форм и установлений, которые обеспечивают свободу, охраняют общественные интересы и воздерживают алчность и честолюбие отдельных лиц*.
   ______________________
   * Ibid. Essays III: That politics may be reduced to a science.
   ______________________
   Однако Юм не является безусловным противником чистой монархии. Со своей утилитарной точки зрения он взвешивает выгоды и недостатки различных образов правления, и обыкновенно сам становится посередине. Так, он сравнивает свободные правления с абсолютными и говорит, что предположивши себе доказать превосходство первых, он пришел, однако же, к сомнению, видя, как часто новые опыты изменяют мнения, почерпнутые из прежних. Существовало всеобщее убеждение, что науки и искусства могут преуспевать только в свободных странах, но примеры Италии, Германии и в особенности Франции доказывают, что процветание их возможно и в абсолютных государствах*. Единственное, что можно сказать, это то, что науки и искусства первоначально возникают только под условием свободы. В каком бы варварском состоянии ни находилась республика, она необходимо установляет у себя законы; закон же водворяет безопасность; безопасность рождает любопытство, а любопытство ведет к знанию. Напротив, в абсолютных государствах законный порядок всегда шаток и народ угнетен; у него нет никакого побуждения к утонченностям умственной жизни. Восполнить этот недостаток можно только высоким образованием, а оно возникает единственно на почве закона. Свободные государства составляют, следовательно, настоящий питомник наук и искусств, но как скоро последние развились, так они могут беспрепятственно пересаждаться на всякую почву, и здесь можно только сказать, что республики более благоприятствуют развитию наук, образованные монархи - более изящным искусствам**. То же самое относится и к торговле. И тут общее мнение было, что она может процветать только в свободных государствах, но и это опровергается новейшими примерами, хотя в неограниченной монархии есть условие, которое неизбежно препятствует высокому значению торговли: необходимая здесь лестница чинов делает ее менее почетною. Но это не мешает весьма широкому ее развитию. Вообще, надобно сказать, говорит Юм, что с успехами образования абсолютные правительства значительно изменяются к лучшему и приближаются к свободным. В настоящее время и к ним можно приложить изречение, что это правления не людей, а законов. В них господствуют порядок, метода и постоянство в изумительной степени; собственность в них обеспечена, промышленность пользуется покровительством, искусства процветают, и монарх живет безопасно среди своих подданных, как отец между детьми. Однако несмотря на все это, надобно признаться, что в итоге эти правительства все-таки хуже других. Успехи просвещения могут смягчать, но не уничтожают вполне присущих им недостатков***.
   ______________________
   * Ibid. Essays XII: Of civil liberty.
   ** Ibid. Essays XIV: Of the rise and progress of the arts and sciences.
   *** Hume. Essays. Vol.1. Parti. Essays XII: Of civil liberty.
   ______________________
   Прилагая эти мысли к Англии, Юм приходит даже к убеждению, что если бы английской конституции суждено было пасть, вследствие конца, неизбежно постигающего все человеческие дела, то лучше ей превратиться в абсолютную монархию, нежели в республику. Нет сомнения, говорит он, что свобода лучше рабства почти во всех отношениях; несомненно также, что можно вообразить себе народное правление, которое будет не только лучше абсолютной монархии, но и лучше настоящей английской конституции. Но дело не в том, что может быть предметом кабинетных мечтаний, а в том, чего можно ожидать в действительности. Если Палата общин сосредоточит всю власть в своих руках, то при каждых новых выборах будет возгораться междоусобная война. Партии будут подразделяться на партии, и общество будет страдать от их тирании. А так как столь насильственное правление не может долго существовать, то в конце концов после долгих смут и междоусобий народ будет искать успокоения в абсолютной монархии. Следовательно, лучше, чтобы она с самого начала водворилась мирным путем. Из этого можно вывести, заключает Юм, что если опасность ближе со стороны монархии, то она страшнее со стороны народной власти. Это должно служить нам уроком умеренности в наших распрях*.
   ______________________
   * Ibid. Essays VII: Whether the british gouvernment inclines more to absolute monarchy or to a republic?
   ______________________
   Умеренность вообще составляет любимую тему Юма. Он старается постоянно внушать ее противоположным партиям, указывая им на односторонность их убеждений. Уничтожение всякого различия партий, говорит он, в свободном государстве едва ли возможно, да, может быть, и не желательно. Опасны только партии, которые имеют различные взгляды на самые основы правительства, ибо тут нет уже места для сделок и соглашений, и постоянно можно ожидать насилий и междоусобий. Но в настоящее время в Англии эта старинная вражда резко противоположных друг другу сторон исчезает, между ними является общее стремление к сближению. Такое расположение представляет самый надежный залог будущего благоденствия, оно должно поддерживаться всяким истинно любящим свое отечество. Лучшее средство для достижения столь желанного результата - стараться предупреждать взаимные оскорбления, обыкновенно сопровождающие торжество одной партии над другою, поддерживать умеренные мнения, находить середину во всех спорах, убеждать каждого, что его противник может быть в некоторых отношениях прав, и держать равновесие похвалы и порицания, которые расточаются обеим сторонам*. В "Опыте о первобытном договоре" Юм, как мы видели, хотел исполнить эту задачу относительно философских оснований государства. В других рассуждениях он с той же точки зрения разбирает исторические вопросы, разделявшие английское общество, стараясь в особенности убедить приверженцев изгнанной династии Стюартов, что им нет уже причины держаться вдали от настоящего правительства, ибо хотя свобода и осталась победительницею в борьбе, но она с течением времени приобрела такую прочность и покоится на таком твердом основании, что ниспровержение существующих учреждений могло бы произвести только величайшее зло**. С той же умеренной точки зрения Юм написал и свою знаменитую историю Англии.
   ______________________
   * Ibid. Part 2. Essays XIV: Of the coalition of parties.
   ** Ibid. Essay XV: Of the protestant succession.
   ______________________
   Несмотря, однако, на это практическое искание середины, вытекавшее из его философских воззрений, Юм однажды соблазнился начертать в своем кабинете проект наилучшего государственного устройства*. Поводом к этой работе послужило, по-видимому, чтение Гаррингтона, которым Юм был не совсем доволен, хотя он видел в "Океане" единственный серьезный проект, появившийся в литературе. Юм сознается, впрочем, что подобные философские опыты неприложимы к действительной жизни. Существующий порядок всегда имеет огромное преимущество перед новизною, и всякий мудрый правитель всегда будет стараться улучшить то, что есть, а не строить новое здание на основании чистого умозрения. Тем не менее в теории один образ правления, несомненно, имеет преимущества перед другим, а потому вопрос о совершеннейшем государственном устройстве, какое можно придумать, не лишен интереса. Но, обсуждая его, надобно отправляться не от воображаемого, а от действительного состояния человечества. Фантастические проекты вроде "Республики" Платона или "Утопии" Мора не имеют никакой цены. Что касается до "Океаны" Гаррингтона, то этот план ближе к действительности, хотя и он страдает существенными недостатками. Рекомендуемые им аграрные законы совершенно неприложимы; занятие должностей по очереди устраняет способность; наконец, предоставление инициативы законов исключительно Сенату оставляет народу слишком мало участия в решении дел, а потому недостаточно обеспечивает свободу.
   ______________________
   * Ibid. Essays XVI: Idea of a perfect commonwealth.
   ______________________
   Юм со своей стороны предлагает следующий план, в котором, по его мнению, трудно найти какой-нибудь существенный пробел. Данная страна должна быть разделена приблизительно на сто графств и каждое графство на сто приходов. Жители каждого прихода ежегодно выбирают тайною подачею голосов одного представителя в собрание графства. Но право голоса предоставляется здесь "не безразличной сволочи, как на английских выборах, а только людям с состоянием и воспитанием", именно: в селах землевладельцам, имеющим 200 фунтов дохода, а в городах владельцам домов ценою в 500 фунтов. Представители графства ежегодно же из среди себя выбирают местных должностных лиц и одного сенатора. Сенат составляет единственное общее собрание в государстве. Он облечен исполнительною властью и пользуется всеми правами английского короля, кроме отрицательного голоса в законодательных вопросах. Для непосредственного управления делами он выбирает из себя протектора, двух государственных секретарей и шесть правительственных советов. Что касается до законодательной власти, то она предоставляется совокупности представителей графств, но они не собираются в одно собрание, а обсуждают в каждом графстве отдельно проекты законов, присылаемые им от Сената, причем проект, отвергнутый Сенатом, должен быть им представлен на обсуждение, если десять сенаторов того потребуют. Юм видит в этом устройстве способ устранить неудобства большого собрания представителей. В многочисленном собрании дела всегда обсуждаются беспорядочно; если же оно должно без прений принимать или отвергать предложения Сената, то права его становятся слишком ничтожными. Для избежания этих недостатков нужно только разделить общее представительство, и тогда каждому отделению можно безопасно предоставить право суждения. Закон должен считаться принятым, если за него высказалось большинство собраний; в случае разделения голосов мнение Сената дает перевес. Кроме того, Юм предоставляет каждому отдельному собранию право установлять законы для своего графства. Последнее, таким образом, составляет как бы особую маленькую республику. Но для того чтобы оно не могло действовать вопреки интересам целого, постановляется правилом, что эти частные законы могут быть отменены как Сенатом, так и всяким другим графством; в этом случае дело переносится на обсуждение всех. Наконец, для надзора учреждается особое собрание компетиторов, составленное из кандидатов на сенаторскую должность, получивших наибольшее число голосов после выбранных. Этому собранию предоставляется право рассматривать счеты и обвинять всякое лицо перед Сенатом, в случае же оправдания апеллировать к представителям народа. Кроме того, они могут предлагать Сенату законы, и отвергнутые последним проекты переносить на обсуждение представителей. Этим способом установляется между различными политическими органами противоположность интересов, охраняющая свободу, но эта противоположность не порождает бесконечных факций, как в английской конституции, ибо компетиторы могут только обвинять, а сами не имеют никакой власти. Следовательно, в этом проекте достигается добро и устраняется зло.
   В доказательство приложимости своего плана, Юм ссылается на то, что он весьма близок к устройству Нидерландских Штатов, с тем только различием, что местная аристократия заменяется демократиею и Сенат облекается большими, а местные собрания меньшими правами, вследствие чего целое становится сильнее. Ясно, что Юм, подобно другим писателям XVIII века, имел в виду федеративную республику, которую он считал высшим идеалом государственного устройства. Он прямо говорит в объяснении своего проекта, что маленькая республика внутри себя - счастливейшее правление в мире; но невыгода ее состоит в том, что она легко может быть покорена внешнею силою; этот недостаток устраняется в предлагаемом плане, который, таким образом, соединяет в себе выгоды больших и малых государств. Не имея еще перед глазами Соединенных Штатов, которые представили собою высший образец союзного устройства, Юм обратился за примером к Нидерландам, стараясь только исправить замеченные им недостатки согласно со своими понятиями об умеренном правлении. Нельзя, однако, сказать, что сочиненная им конституция вышла удачною. Весь его проект не что иное, как плохая середина между союзным государством и союзом государств. При разрозненных собраниях невозможны ни единство действия и интересов, ни крепкое правление. Самая задача, которую предположил себе Юм, в сущности, неразрешима: сохранить раздельность интересов, которою обеспечивается свобода, и устранить их противоположность и борьбу. Преследуя середину, он хотел умеренной демократии, которая не имела бы никаких невыгод демократического правления. Подобный идеал, как бы он ни был применяем к практике, все-таки должен оставаться в области мечтаний.
   В том же духе Юм указывает и на те преобразования, которые следует сделать в английской конституции для того, чтобы приблизить ее к совершеннейшему образцу ограниченной монархии. Касательно нижней палаты, реформа должна состоять в уравнении представительства с предоставлением права голоса только собственникам, имеющим 200 фунтов дохода. Верхняя же палата для того, чтобы служить надежным противовесием такому представительству, должна быть совершенно преобразована: пэрия должна быть пожизненная, а не наследственная, с тем чтобы самой палате было предоставлено право выбирать своих членов и никто не имел бы права отказываться. При таком устройстве верхняя палата будет состоять из способнейших людей страны; вместе с тем она получит возможность парализовать демагогов, принявши их в свою среду. При всем том, замечает Юм, ограниченная монархия всегда будет страдать тремя главными недостатками: 1) предложенными преобразованиями смягчается, но не устраняется различие придворной и народной партий; 2) личный интерес короля всегда будет иметь значительное влияние на дела; 3) меч и тут находится в руках одного лица, которое будет нерадеть о милиции, с тем чтобы поддерживать постоянную армию*. И эта критика страдает тем же недостатком, как и изложенный выше проект. Юм желал устранить некоторые невыгоды конституционной монархии, в том виде, как она установилась в Англии; но вместе с невыгодами уничтожались и тесно связанные с ними преимущества. Каждый образ правления имеет свою оборотную сторону, с которою надобно примириться, как скоро одобряется самое его начало. Поэтому при оценке каких бы то ни было учреждений невозможно ограничиваться частными соображениями; необходимо возвыситься к более общей точке зрения, принявши во внимание всю совокупность элементов и интересов, входящих в их состав. Неопределенное начало пользы, которого держался Юм, ведет именно к такого рода ошибкам. Неприложимое к праву и к нравственности, оно, несомненно, имеет существенное значение в политике, которая руководится главным образом видами общественного блага. Но пока это начало остается чисто практическим, пока оно лишено тех философских оснований, которые дают ему надлежащую точку опоры, оно не может идти далее частных соображений о выгодах и недостатках тех или других учреждений. Между тем таких частных соображений может быть бесчисленное множество, притом совершенно противоположных друг другу, ибо во всяком учреждении есть хорошие и дурные стороны, а начало пользы не заключает в себе никакого мерила, по которому можно бы было судить о преимуществе тех или других. С чисто практической точки зрения, по-видимому, всего лучше придерживаться освященного временем порядка, ибо здесь только можно найти твердую точку опоры, которую дает вековой опыт. Это советует и Юм, который, как мы видели, постоянно вооружается против радикальных воззрений. С этой стороны начало пользы могло служить лучшим орудием охранительной политики, ибо нет ничего очевиднее пользы, проистекающей от упроченного порядка и от постепенного развития. Юм является здесь родоначальником новых английских консерваторов. Но с другой стороны, так как установленный порядок всегда содержит в себе бесчисленные неудобства, то это же самое начало пользы может быть обращено в орудие самой ожесточенной критики существующего. На основании различных соображений о том, что полезно или вредно, можно требовать самых радикальных перемен и строить фантастические здания, представляющие остроумные воззрения в частностях, но совершенно удаленные от действительности. Если в своих доводах против революционеров Юм указал дорогу Берку и другим, то в своем проекте совершеннейшей республики он проложил путь будущим английским радикалам. Он является здесь родоначальником Бентама. Таким образом, и в политике начало пользы, взятое с чисто практической стороны, по своей шаткости и неопределенности может служить почвою для самых разнородных направлений. С этой точки зрения можно и держаться середины, как Юм, и отстаивать охранительные начала, как Берк, и, наконец, требовать радикальных преобразований, как Бентам.
   ______________________

Категория: Книги | Добавил: Armush (25.11.2012)
Просмотров: 362 | Рейтинг: 0.0/0
Всего комментариев: 0
Имя *:
Email *:
Код *:
Форма входа