Главная » Книги

Аскоченский Виктор Ипатьевич - И мои воспоминания о Т. Г. Шевченке

Аскоченский Виктор Ипатьевич - И мои воспоминания о Т. Г. Шевченке


  

В. И. Аскоченский

И мои воспоминания о Т. Г. Шевченке *

  

Оригинал здесь - http://litopys.org.ua/shevchenko/vosp27.htm

  
   Ех Тарасе Тарасе! За що мене охаяли люде? За що прогомон³ли, що я тебе, орла мого сизого, оскорбив, облаяв?.. Боже ж м³й милостивий! Коли ще вони не знали, де ти, ³ як ти, ³ що таке, а я вже знав тебе, мого голуба, слухав твого "Йвана Гуса", слухав друг³ тво¿ думи, котрих не бросав ти, як б³сер перед (нехай вибачають) свинями.
  
   * Редакция "Основы" (см. февральскую книжку) пригласила всех знавших Тараса Григорьевича сообщать читающему миру всякого рода биографические сведения о покойном. С охотою делимся и мы своими воспоминаниями, тем более, что нам не менее других дорога память поэта, хоть на нас и напали за неполюбившийся кое-кому христиански-справедливый упрек, что близкие его не сберегли нашего Тараса и допустили его умереть без напутствования в жизнь вечную.
  
  
   Случайно познакомился я в Киеве с Тарасом Григорьевичем Шевченком. Это было 1846 г. в квартире А-вых на Старом городе. Нас собралось тогда, как теперь помню, что-то много; вечер был такой теплый, влажный, благоуханный. После чаю все наше общество вышло в небольшой садик, с огромными, однако ж, фруктовыми деревьями, и расположилось, кто как мог. Тарас (я еще не знал его тогда) в нанковом полупальто, застегнутый до горла, уселся на траве, взял гитару и, бренча на ней "не до ладу", запел: "Ой не шуми, луже". Я перестал болтать с одной из дочерей хозяйских и обратился весь в слух и внимание. Тарас пел неверно, даже дурно, чему много способствовал плохой аккомпаниман, но в каждом звуке слышалось что-то поющее, что-то ноющее, что-то задевавшее за душу.
   - Кто это такой? - спросил я сидевшую подле меня девицу В. А-ву.
   - Шевченко, - отвечала она.
   - Шевченко? - почти вскрикнул я и в ту ж минуту встал и подошел поближе к любимому мною поэту, "Кобзаря" которого (в прескверном киевском издании) я знал почти наизусть. Опершись о дерево, я стоял и слушал; вероятно, заметив мое внимание, Шевченко вдруг ударил всей пятерней по струнам и запел визгливым голосом: "Черный цвет, мрачный цвет", пародируя провинциальных певиц, закатывающих глаза под лоб. Все захохотали, но мне стало грустно, даже досадно, что человек, на которого я глядел с таким уважением, спустился до роли балаганного комедианта. Я отошел от Шевченка и сел на пенек срубленной не то вишни, не то черешни. Тарас положил гитару на траву и, выпив рюмку водки, которую поднес ему (тогда гимназист) П. А-ч, стал закусывать колбасою, беспрестанно похваливая ее.
   Меня окружили дамы и просили "спеть что-нибудь". Тарас это услышал и, подавая мне гитару, сказал: "Ану, засп³вайте". Я отказался тем, что не умею аккомпанировать себе на гитаре. "То ход³м к фортоплясу", - сказал он, поднимаясь. Мы пошли, за нами потянулись барыни и барышни. Я запел "Погляди, родимая". Тарас стоял передо мною, опершись на фортепьяно и пристально смотрел мне в глаза.
   - А хто це скомпонував ц³ в³рш³? - спросил он, когда я перестал петь.
   - Я.
   - Ви? Спасиб³ вам, козаче. [А все ж таки ви - москаль.
   - Да, москаль, - отвечал я. - А впрочем, разве только малороссам доступна поэзия?
   Тарас, вместо ответа, махнул рукой, и тем дело кончилось на этот раз.]
   Дней через несколько забрел я как-то на взгорье Михайловской горы, позади монастыря, откуда открывается удивительный вид на все заднепровье. Над крутым обрывом горы я увидел Шевченка; он сидел на земле, подпершись обеими руками, и глядел, как говорят немцы, dahin {Dahin - туда (нем.).}.
   Он так был углублен в созерцание чего-то, что даже не заметил, как я подошел к нему. Я остановился сбоку, не желая прерывать дум поэта. Тарас Григорьевич медленно поворотил голову и сказал: "А, бувайте здоров³! Чого ви тут?"
   - Того ж, чого ³ ви, - отвечал я с усмешкой.
   - Еге, - сказал он, как будто тоном несогласия. - Ви з яко¿ сторони?
   - Я - воронежский.
   - С³дайте, паничу, - сказал он, отодвигаясь и подбирая под себя полы своего пальто.
   Я сел.
   - То ви, мабуть, козак?
   - Був колись, - отвечал я. - Предки мои точно были козаками; прапрадедушка, есаул войска донского, звался Кочка-Сохран.
   - Який же гаспид перевернув вас на Аскоченського?
   - Того уж не знаю.
   - Ученье, кажуть, св³т, а неученье - тьма; може, й так воно, я не знаю, - с улыбкой сказал он, решительно не понимаю к чему.
   Мы оба замолчали. Я достал сигару и закурил.
   - Ой, паничу, москаль над³йде, буде вам!
   Я засмеялся. И долго сидели мы потом молча. Мельком я взглядывал на Тараса: лицо его то становилось суровым, то грустным, то делалось так светло и привлекательно, что расцеловал бы его. Не знаю, воображение ли мое помогало мне в этом случае, но мне чудилось, что в голове поэта "ко¿ться" что-то чудное, формируется, быть может, целая поэма, которой не суждено выйти в свет и которая останется невысказанным словом. Мне хотелось передать Тарасу мечту мою, но я боялся нарушить эту созерцательную тишину поэта и, кажется, хорошо сделал.
   - Ход³м, - сказал он, поднимаясь.
   Мы сошли с горы на Крещатик; расставаясь, я просил его бывать у меня.
   - А де ви живете?
   Я сказал.
   - А, - отвечал он, - то великий пан. Нам, мужикам, туди не можна.
   - Но у этого пана, - возразил я, - тоже живут мужики, и первый из них - я.
   - Правда? - спросил он, крепко сжав мою руку.
   - Правда, - отвечал я.
   - То добре.
   Мы расстались.
   Когда все это было, определительно сказать не могу; знаю только что весною 1846 года, ибо в дневнике моем, откуда я заимствую все это, дни и месяцы не обозначены. Мая 26 Тарас Григорьевич был в первый раз у меня с В. П. и Н. П. А-выми, из которых первый (уже покойник) был жандармским, а последний армейским офицером. Вместе с ним был, кажется, и А. С. Чужбинский с четками в руках, серьезный и неразговорчивый. Несмотря на это, все были, как говорится, в ударе. Тарас, с которым я успел уже сблизиться, читал разные свои стихотворения и между прочим отрывок из поэмы своей "Иоан Гус". Несколько стихов из нее доселе не вышли из моей памяти:
  
   Народ сумуº там * в невол³,
   ² на апостольськ³м престол³
   Чернець годований сидить:
   Людською кров³ю в³н шинкуº,
   У найми царство в³ддаº.
   Великий боже! Суд тв³й всуº
   I всуº царств³º твоº...
  
   * В Риме.
  
   Не могу забыть снисходительности поэта к таким убогим стихоплетам, каким был я, грешный, во время оно. Шевченко заставлял меня читать мои тогда еще не печатанные изделия и, помню хорошо, что некоторыми главами из "Дневника", помещенного в собрании моих стихотворений, оставался чрезвычайно доволен. У меня доселе хранится рукопись этого семейного рассказа, [на котором Тарас мазнул на полях следующих стихов прескверным своим почерком "спасыби, панычу".
  
   Небесный гость-переселенец,
   Лежал в объятиях младенец.
   Прильнув ко груди молодой
   Своей кормилицы родной, -
   И мать счастливая, шутя,
   Ласкала милое дитя,
   И грустный взор ее прекрасный,
   Взор тихий, полный неги страстной,
   Понятливо наедине
   Тогда покоился на мне...
  
   Вытянув от Тараса согласие на посвящение его имени одного из моих стихотворений, я просил его написать что-нибудь и мне на память.
   Тарас обещался, но не исполнил своего обещания. Г. Ч-кий был добрее: он через несколько дней прислал мне стихотворение, написанное его собственной рукою [...]
   В. П. А-ч, юморист и остряк, какими бывают только малороссы, сыпал самые уморительные анекдоты; мы помирали со смеху. Тарас часто повторял, хватаясь "за боки": "Та ну-бо, Василю, не бреши!" После чаю ["с возлиянием"] Тарас [стал веселее и,] седши к фортепьяну, начал подбирать аккомпаниман, что, однако ж, ему не удалось.
   - Паничу, - сказал он наконец, - чи не втнете нам яко¿-небудь нашенсько¿?
   - Добре, - сказал я и запел: - "Злет³в орел поп³д небо, жал³бно голосить..."
   - Сучий я син, - сказал Шевченко по окончании песни. - коли ви не козак!.. Козак, щирий козак!
   [В. А-ч тоже сел к фортепьяно и, бренча как попало, запел самым прескверным образом: "ты душа ль моя". Тарас рассердился и, подошедши к певцу, сказал резко: "це свинство, свинство! Коли не п³п, то не суйся в ризи. Дурень ºси, Василь!"
   Это незначительное само по себе обстоятельство чуть не расстроило прекрасно начатого вечера. Тарас сидел пасмурный и неохотно отвечал на вопросы и приставания В. А-ча. Подали закуску. Шевченко повеселел, а дальше и совсем развязался: он принялся читать стихотворения, наделавшие ему потом много беды и горя.
   - Эх, Тарасе, - говорил я. - Та ну-бо покинь!
   Ей же богу, не доведуть тебе до добра так³ поган³ в³рш³!
   - А що ж мен³ зроблять?
   - Москалем тебе зроблять.
   - Нехай! - отвечал он, отчаянно махнув рукой. - Слухайте ж ще кращу!
   И опять зачитал.
   Мне становилось неловко. Я поглядывал на соседние двери, опасаясь, чтобы кто-нибудь не подслушал нашей слишком интимной беседы. Вышедши на минуту из кабинета, где все это происходило, я велел моему слуге выйти ко мне через несколько времени и доложить, что, мол, зовет меня к себе...
   Гости оставили меня.]
   В июне (1846 г.), не помню, которого числа, зашел я к Шевченку в его квартиру на "Козьем болоте". Жара была нестерпимая. Тарас лежал на диване в одной рубашке. Сняв с себя верхнее платье, я повалился на кровать. Разговаривать не было никакой возможности: мы просто разварились. Отдохнув несколько, я принялся осматривать все, окружавшее меня: бедность и неряшество просвечивались во всем. На большом столе, ничем не покрытом, валялись самые разнородные вещи: книги, бумаги, табак, окурки сигар, пепел табачный, разорванные перчатки, истертый галстук, носовые платки - чего-чего там не было! Между этим хламом разбросаны были медные и серебряные деньги и даже, к удивлению моему, полу- империал. В эту пору подошел к окну слепой, загорелый нищий с поводырем. Я встал и взял какую-то медную монету, чтобы подать.
   - Стойте, - сказал Тарас, - що це ви йому даете?
   Я сказал.
   - Е, казна-що!
   И в ту же минуту, встав с дивана, взял полуимпериал и подал его нищему. Слепец, ощупав монету и спросив о чем-то своего поводыря, протянул руку в окно с полученным полуимпериалом.
   - Спасиб³ вам, пане, - сказал он, - але я тако¿ не в³зьму, нехай ¿й всячина! У старц³в таких грошей не буваº. В³зьм³ть ¿¿ соб³, а мен³ дайте шматок хл³ба, чи що.
   Тарас дал ему полтинник; нищий, постояв и подумав немного, пошел от окна, бормоча молитвы и разные благожелания.
   - О, бачите! - сказал Тарас - Що то значить б³дака! I гро-шей бо¿ться великих, бо то панам т³льки можна мати ¿х. Жарко, паничу! - заключил он и опять повалился на диван.
   Встречался я с Тарасом Григорьевичем и еще несколько раз; бывал и он у меня, и я у него, но, собираясь к переезду из Киева в Житомир и, главное, занятый предстоявшею мне женитьбою, я не вносил в мой "Дневник" разговоров с Шевченком. Под 26 июля значится там у меня только вот что: "Превосходно проведенный вечер, в полном смысле литературный. Шевченко - дивный поэт. На досуге я поговорю об нем".
   Но этого досуга не оказалось. Я выехал в Житомир, и через несколько времени весть о судьбе, постигшей Тараса Григорьевича, поразила меня несказанною скорбию...
   По приезде моем в Петербург я навестил Шевченка, который, как известно, жил в Академии художеств. Он принял меня довольно радушно, говорил о своем способе гравирования, обещая "втерти носа н³мцям"; рабочая его насквозь пропитана была какими-то сильно разящими кислотами, и я поспешил расстаться с дорогим хозяином. В это посещение мое, помню, я просил у Шевченка переложений его псалмов, которые читал я еще в 1856 г. в Киеве, разумеется, в рукописи. Шевченко сослался на С. С. Артемовского, уверяя, что у него все его стихотворения. Узнав от меня о том, что я издаю "Домашнюю беседу", Тарас сказал: "Добре", но когда я изложил перед ним мои убеждения и цель, к которой я решил идти не спеша, Тарас сделался серьезным и, оттягивая огромные свои усы, проговорил: "Трудно вам проти рожна перти". Холодно и безучастно слушал он после этого мои воспоминания, и каждым движением показывал, что я как-будто ему в тягость. На прощанье я просил его бывать у меня, но Тарас Григорьевич отвечал мне отрывисто: "Я не вихожу н³куди; прощайте".
  
  

ПРИМЕЧАНИЯ

   Впервые опубликовано в ж. "Домашняя беседа" (1861. - No 33. - С. 645-651). Печатается по первой публикации.
   Аскоченский Виктор Ипатиевич (1813-1879) - русский журналист и историк реакционного направления. Преподавал в духовной семинарии в Киеве, был гувернером племянника генерал-губернатора Д. Г. Бибикова - Синягина. После переезда в Петербург издавал еженедельник "Домашняя беседа" (1856-1877). Сатирическое упоминание о нем содержит стихотворение "Умре муж вел³й в власяниц³".
   ...в квартире А-вых... - Речь идет об Андреевиче (Андреевичеве) Павле Максимовиче, чиновнике военного интенданта, и его семье. В воспоминаниях В. И. Аскоченского дальше упоминаются дочь П. М. Андреевича Варвара (под криптонимом "В. А-ва") и сыновья Василий и Николай (также под криптонимом: "с В. П. и Н. П. А-выми"). Расшифровку криптонимов см.: Жур П. Дума про Огонь: З хрон³ки життя ³ творчост³ Тараса Шевченка. - К., 1985. - С. 246 - 249. Квартира Андреевичевых находилась в доме полковника Гуреева в Старокиевской части города.
   ...Кобзаря... (в прескверном киевском издании)... - Здесь - неточность мемуариста. Все прижизненные издания "Кобзаря" вышли в Петербурге: в 1840, 1844 и 1860 годах.
   Полуимпериал - 5 рублей.
   Гулак-Артемовскмй Семен Степанович (1813-1873) - украинский композитор и оперный певец. Автор первой украинской оперы "Запорожец за Дунаем" (1862). Один из ближайших друзей Шевченко. Познакомился с ним в Петербурге в 1838 году, переписывался с поэтом, посвятил ему песню "Сто¿ть яв³р над водою", помогал в годы ссылки материально.
  

Категория: Книги | Добавил: Ash (10.11.2012)
Просмотров: 375 | Комментарии: 1 | Рейтинг: 0.0/0
Всего комментариев: 0
Имя *:
Email *:
Код *:
Форма входа