Главная » Книги

Андреев Леонид Николаевич - Сатирические миниатюры для сцены, Страница 4

Андреев Леонид Николаевич - Сатирические миниатюры для сцены


1 2 3 4 5 6 7

мнив, радостными кивками подтверждают: "Да, да; да, да. Так вот в чем дело! - совершенно верно: именно двадцатого апреля!"

  
   Толстый римлянин (почтительно). Ну и голова у этих сабинян!
   Анк Марций. И эти похитители - вы, римляне! О, я знаю, вы станете оправдываться, отвергать факты, гнусно искажать юридические нормы, прибегая к той отвратительной казуистике, которая неизбежно сопутствует всякому нарушению права. Но мы готовы. Господа профессора - начинайте!
  

Первый с края профессор начиняет ровным, вне времени и пространства; голосом:

  
   - О преступлениях против собственности. Том первый, раздел первый, глава первая, страница первая. О краже вообще. В древнейшие времена, еще более древние, чем настоящее время, когда птицы, насекомые и жуки бестрепетно порхали в лучах солнца и никакие правонарушения не входили в сознание, так как и сознания не было,- в те далекие времена...
   Анк Марций. Слушайте, слушайте!
   Сципион. А нельзя ли короче?
   Анк Марций. Нельзя!
   - Но они заснут.
   - Вы полагаете?
   - Вы посмотрите: они уже дремлют. А когда они дремлют, они ничего не слышат. Нельзя ли хватить с конца, а? Будьте добры, скажите прямо, чего вы хотите.
   - Воистину странный диспут! Но так и быть,- снисходя к слабости ваших друзей, я скажу прямо: мы хотим доказать, что вы были неправы, похитив наших жен, что вы, римляне,- похитители, что никакими ухищрениями софистики вам не удастся оправдать вашего гнусного поступка. И небо содрогнется!
   Сципион. Позвольте, позвольте, уважаемый: да мы и не спорим.
   Анк Марций. Нет?! Тогда зачем же мы сюда пришли?
   - Не знаю. Гуляли, может быть?
   - Нет, мы пришли именно доказать. Вот странность!.. Так вы согласны, что вы - похитители?
   - Совершенно; нахожу, что слово очень удачно: похитители.
   - Но, может быть, вы не вполне уверены в этом. Тогда профессор с готовностью - не правда ли, господин профессор, вы с гот...
   - Да нет же, не надо! Мы совершенно уверены! Господа римляне, да поддержите же, а то он опять начнет.
  

Римляне.

  
   - Согласны! Согласны!
   Анк Марций. Так в чем же дело?
   - Не знаю.
   - Вот странное недоразумение! Господа сабиняне, торжествуйте: виновные сознались. Один только вид наших грозных приготовлений разбудил в них мощный голос правового сознания, и небо содрогнулось! Нам остается, с сознанием совершенного долга, повернуться и...
  

Дрожащий голос: "А Прозерпиночка?"

  
   - Ах, да! Если выражение не совсем удачно, то мысль все же верна,- вы правы, товарищ! Господа римляне, вот подробный и точный список наших жен - потрудитесь возвратить. За пропажу, какую-либо порчу... и - как там, профессор?
   Профессор. Утечку, усушку...
   - Ах, нет,- ущерб! Да, за всякий ущерб ответственны вы. Прочтите статьи, профессор. Впрочем... вот и наши жены! Внимание, сабиняне, овладейте собою, умоляю вас, сдержите порыв любви, пока не кончен вопрос о праве... два шага вперед - шаг назад, смирр-но! Привет вам, сабинские жены! Здравствуй, Клеопатра!
  

Женщины занимают середину сцены, глаза потуплены, вид скромный, но полный достоинства и покорности.

  
   Клеопатра (не поднимая глаз). Если вы пришли нас упрекать, Анк Марций, то мы не заслужили ваших упреков. Мы долго боролись, и если уступили, то только насилию. Клянусь вам, дорогой Марций, я ни на минуту не перестаю вас оплакивать!
  

Плачет, и за нею плачут все сабинянки.

  
   Анк Марций. Успокойся, Клеопатра,- они уже сознались, что они похитители. Идем же к пенатам, Клеопатра.
   Клеопатра (не поднимая глаз). Я боюсь, что вы будете упрекать нас. Но мы уже так привыкли к этой местности. Вам нравятся горы, Марций?
   Анк Марций. Я не понимаю тебя, Клеопатра. При чем тут горы?
   - Я боюсь, что вы рассердитесь, но право, мы не виноваты. Я уже оплакала вас, Марций, и теперь совершенно не могу понять, чего вы хотите. Еще слез? О, сколько угодно. Дорогие подруги, они думают, что мы недостаточно их оплакивали,- докажем же противное. О, плачьте, плачьте, дорогие подруги! Я так любила вас, Марций!
  

Все женщины заливаются слезами.

  
   Сципион. Клеопатрочка, успокойся,- в твоем положении это вредно. Милостивый государь, вы слыхали? - Поворачивайте же оглобли. Иди же, Клеопатрочка, приляг и успокойся - я сам присмотрю за супом.
   Анк Марций. Но позвольте, при чем тут суп? Успокойся, Клеопатра,- здесь недоразумение. Ты, очевидно, не понимаешь, что ты - похищена!
   Клеопатра (плача). Ну, я и говорила, что вы будете упрекать. Сципиончик, не у тебя ли мой носовой платок?
   - Вот, душечка.
   Анк Марций. Но позвольте, при чем тут носовой платок?
   Клеопатра (плача). И такие сцены из-за носового платка! Не могу же я без носового платка, если я плачу... по вашей вине. Это жестоко, вы чудовище, Анк Марций.
  

Теперь все плачут: и сабинянки, и сабиняне, и даже некоторые из римлян.

  
   - Прозерпиночка,- ау!
   Анк Марций (зычно). Успокойтесь, господа сабиняне, овладейте собою. Ни с места! Сейчас я все устрою. Здесь, по-видимому, недоразумение юридического свойства. Несчастная женщина думает, что ее обвиняют в похищении носового платка, и не догадывается, что она сама жертва похищения. Сейчас мы докажем ей это. Господа профессора, приступите.
  

Профессора готовятся. Римляне в ужасе. Сципион хватает Клеопатру за руку.

  
   - Сознавайся, Клеопатра! Да скорей же. О, небо! - он сейчас начнет.
   Клеопатра (плача). Мне не в чем сознаваться. Это клевета!
   Анк Марций. Господин профессор, мы ждем.
   Сципион. Да скорей же! Сознавайся! О, Юпитер! - он уже раскрывает рот, он его сейчас раскроет... Господа сабиняне, постойте - она созналась! Закройте рот профессору,- она созналась.
   Клеопатра. Ну хорошо: я созналась. женщинам.) Дорогие подруги, вы также?
   Сципион (поспешно). Все, все сознались. Дело конченое.
   Анк Марций (в недоумении). Но позвольте! Ты, Клеопатра, признаешь, что ты и другие сабинские женщины были похищены в ночь с двадцатого на двадцать первое апреля - не так ли?
   Клеопатра (ядовито). Нет, мы сами убежали.
   Анк Марций. Ну, вот видите - она не понимает. Господин проф...
   Клеопатра. Это гнусно, Марций! Сами же проспали нас, не заступились, оставили, забыли, покинули - и теперь нас же обвиняют в том, что мы убежали! Мы были похищены, Марций, гнусно похищены! Вы можете прочесть об этом в любом учебнике, не говоря (плачет) про энциклопедический словарь.
   Сципион (кричит). Да закройте же рот профессору!
  

Но рот профессора остается открытым. Римляне в панике, некоторые убегают.

  
   Анк Марций. Господа римляне, господа сабиняне, смирр-но! Я сейчас все устрою. Здесь недоразумение механического свойства. Позвольте осмотреть вас, господин профессор... Ну да, конечно, я так и знал: затвор испортился, и он не может закрыть рта. Но это пустяки - дома мы все поправим. Теперь я слышал собственными ушами: они сознались в том, что они похищены. Цель достигнута, и небо содрогнулось. Идем же к пенатам, Клеопатра!
   Клеопатра. Не хочу к пенатам!
   Сабинянки. Не хотим к пенатам! Долой пенаты! Мы остаемся здесь! Нас оскорбляют! Нас собираются похитить! Спасите! Помогите! Защитите!
  

Римляне, бряцая оружием, становятся между женщинами и сабинянами и понемногу оттесняют женщин в глубину сцены. Бросают на сабинян гневные взгляды. Голоса: "К оружию, римляне! В защиту жен! К оружию, римляне!"

  
   Анк Марций (звонит в колокольчик). В чем дело? Сейчас будет драка. Мой ум мутится. Господа сабиняне, мой ум мутится!
  

Выступает Прозерпина и говорит спокойно и положительно:

  
   - Успокойтесь, римляне. Я одна поговорю с Марцием.
  
  

Из рядов сабинян дрожащий голос, тоскливый призыв любви:

  
   - Прозерпиночка, дружочек,- ау!
   Прозерпина (положительно). Ау, мой дружок,- как твое здоровье?.. Подойдите-ка сюда, Анк Марций - не бойтесь: ваше войско не уйдет. Вы поняли, что ни ваша жена Клеопатра, ни я, ни другие сабинянки не желаем возвращаться. Понимаете?
   Анк Марций. Мой ум мутится. Как же я буду без Клеопатры? Я не могу без Клеопатры. Она моя жена совершенно законная. Вы думаете, что она ни за что не пойдет?
   Прозерпина. Ни за что.
   Анк Марций. Что же мне делать? Я ведь ее люблю. Как же я буду без нее жить? (Плачет.)
   Прозерпина. Успокойтесь, Марций. (Шепчет.) Мне вас жалко, и я скажу вам по секрету, что есть еще одно только средство, единственное: похитить ее.
   Марций. И она пойдет?
   Прозерпина (пожимая плечами). Как же она может не пойти, когда вы ее похитите?
   Марций. Но это ведь гнусно! Вы предлагаете мне совершить насилие! Куда же я дену мое правовое сознание? Или для вас, женщины,- где сила, там и право? О, женщины, женщины!
   Прозерпина. Слыхали уж мы это: о, женщины, женщины! Ах, Марций: в плохую минуту тебя создали боги, ты ужасно глуп! Да, я хочу сильного, самого сильного, но только потому, что я хочу быть верной. Ты думаешь, нам так приятно, чтобы нас похищали, крали, требовали назад, возвращали, теряли, находили...
   - Прозерпиночка, дружочек,- ау!
   Прозерпина. Ау, дружок,- как твое здоровье?..
   Чтобы с нами обращались, как с вещью. Только я привыкла к одному - приходит другой и увозит меня; только я привыкла к этому - приходит старый и требует: возвращайся. Ах, Марций, если хочешь, чтобы женщина была твоя, на что ты так претендуешь, то будь же самый сильный, не уступай ее никому, дерись за нее ногтями и зубами, наконец, умри, защищая ее. Поверь мне, Марций, для женщины нет высшей радости, как умереть на гробе мужа, который пал, ее защищая. И узнай, Марций, что женщина изменяет только тогда, когда ей изменил мужчина.
   Анк Марций. У них мечи, а мы безоружны.
   Прозерпина. Вооружитесь.
   - У них сильные мускулы - у нас их нет.
   - Станьте сильными. Вообще, Марций, ты непроходимый дурак.
   Анк Марций (отскакивая). А ты, женщина, безумна и ничтожна. Да здравствует закон! Пусть грубой силой отнимут у меня жену, пусть разрушат мой дом, погасят мой очаг - я не изменю закону! Пусть весь мир будет смеяться над несчастными сабинянами - они не изменят закону. И в рубище почтенна добродетель! Сабиняне, вертайте вспять! И плачьте, сабиняне, горькими слезами, рыдайте, бейте себя в грудь и не стыдитесь слез! Пусть в вас бросают камнями, пусть над вами смеются - вы плачьте! Пусть вас забрасывают грязью - плачьте, сабиняне, ибо вы плачете над попранным законом. Вперед, сабиняне! Смирр-р-но! Трубачи, трубите. Два шага вперед - шаг назад. Два шага вперед - шаг назад!
  

Женщины начинают плакать.

  
   Клеопатра. Марций, подожди!
   Анк Марций. Прочь, женщина, я тебя не знаю. Шагом мар-р-ш!
  

Трубы заунывно воют. Женщины с плачем и громкими криками тянутся к прежним мужьям, но римляне удерживают их силой. Хохот победителей. Не обращая внимания ни на слезы, ни на смех, согнувшись под тяжестью законов, сабиняне медленно удаляются: два шага вперед - шаг назад.

  

Занавес

  

КАЮЩИЙСЯ

ПРЕДСТАВЛЕНИЕ В ОДНОМ ДЕЙСТВИИ

  

Действующих лиц двое: купец Краснобрюхов, кающийся,- и лицо со служебным положением. Есть еще некто Гавриленко, который привел кающегося, и другие живые механизмы, которые его выводят.

Канцелярия: нечто вроде фабрики на ходу. Лицо со служебным положением отрывисто лает, удивляется и гневается по телефону. Гавриленко, почтительно держа всего двумя пальцами, вводит купца Краснобрюхова, толстого, здорового, рыжебородого старика, вспотевшего от волнения. Шапки на нем нет, одежда в некотором подозрительном беспорядке, несмотря на явную почтительность Гавриленки.

  
   Лицо (у телефона). Кто? Кого? Почему? Да, конечно, слышу, если говорю... зарезанный? Ага! Да, да, двое... Да слышу же я. Что такое? На какой почве? - Ну? - Ничего не понимаю. Кто убежал - раненый убежал? Что вы городите: куда раненый побежал?
   Гавриленко. Ваше благородие, как я привел...
   Лицо. Не мешать! Ага: один убежал, другого везут... А убийцы? - что, тоже убежали - послушайте, вы мне вашей почвой очков не втирайте - что такое? - Ничего не понимаю.- Если вы хотите докладывать, вы слышите, то и докладывайте, а не свистите носом, я вам не кларнет! - Что, какая музыка? - это я кларнет - вы слышите? Алло! А, чтоб тебя черт. Алло!
  

Вешает трубку, мельком сердито оглядывает Краснобрюхова и садится.

  
   Ну? Чего там?
   Гавриленко. Как, ваше благородие, позвольте доложить, они задерживали движение екипажей, стамши по середки площади, где езда, говоримши, что как они купец и как они убимши, я их взямши...
   Лицо. Пьяный? Ишь, борода, напился - в приемной!
   Гавриленко. Никак нет, ваше благородие, окончательно тверезый, а только как они стамши по середки площади, где езда, и говоримый, так что, ваше благородие, никакого движения екипажей. И трамвай стамши... народ собрамши, кричат голосом: убил я, православные, каюсь! Как я их взямши, так что: совесть замучила, ваше благородие!
   Лицо. Так бы сразу и говорил, тетеря! Вы что?.. Пусти его, Гавриленко, чего вцепился... Вы кто?
   Краснобрюхов. Купец Прокофий Карпович Крас-нобрюхов. (Становится на колени, другим, покаянным голосом.) Каюсь, православные, берите меня, вяжите меня: человека я убил!
   Лицо (вставая). А! Так вот ты как!
   Краснобрюхов. Каюсь, православные, желаю принять искупление грехов. Не могу больше! Берите меня, вяжите меня - человека я убил! Злодей я непокаянный, изверг естества! Человечка я зарезал! (Кланяется в землю.)
   Гавриленко. Вот так они и орамши, ваше благородие, по самой по середки, где езда.
   Лицо. Молчать! Встань! Рассказывать толком. Кого убил?
   Краснобрюхов (тяжело вставая, бьет себя в грудь). Я убил. Желаю искупления грехов, больше не могу, нет моего терпения. Совесть замучила, православные! На, брей!
   Лицо. Что брей?
   Краснобрюхов. Голову брей, кандалы давай: желаю искупиться. (Громко плача.) Человека я зарезал, простите, православные!..
  

Опять валится на колени и кланяется земно.

  
   Лицо. Встать! Говорить толком!
   Гавриленко. Вот так они, ваше благородие, стамши по самой середки и орамши.
   Лицо. Молчать! Эй, послушайте, как вас: это не ваша корзина?
   Краснобрюхов (встав и вытирая пот и слезы). Какая корзина? Никакой корзины я не знаю. Овощью мы торговали. Эх, Господи! Что уж: овощью мы торговали.
   Лицо. Какая корзина? Теперь не знаешь? А как запрятывать в корзину, знаешь? А как по железной дороге трупы отправлять, знаешь?
   Краснобрюхов. Никакой корзины я не знаю. Водички бы мне. (Гавриленке.) Дай-ка, милый, водички, охрип я (густо вздыхает). Эх!
   Лицо. Не давать! А какая корзина, не знаешь? Гавриленко, сколько у нас корзин?
   Гавриленко. Четыре корзины, ваше благородие, да один чемуданчик. Три корзины распечатамши, ваше благородие, а четвертую никак не успемши.
   Лицо (купцу). Слыхал?
   Краснобрюхов (вздыхая). Никакой корзины не знаю.
   Лицо. А где же твой?
   Краснобрюхов. Кто мой?
   Лицо. А я почем знаю, кто твой, кого ты там зарезал, удушил, убил. Труп где?
   Краснобрюхов. Труп-то? Да уж истлел поди. (Снова валится на колени.) Православные: каюсь я, человечка я зарезал, Господи! В землю его закопал. Думал я, православные, народ обмануть, а видно, не обманешь его: совесть меня замучила. Ни сна, ни покою, одно мученье-мучень-ское, свету я в глазах лишился. Желаю искупиться - на, брей!
   Лицо. Встать! Говорить толком!
   Краснобрюхов (вставая и вытирая пот). Я толком и говорю: ну, думаю, пройдет времячко, авось и забуду, радостями какими развлекусь, на помин души свечечку поставлю, ан не тут-то было: замучился сверх естественно, всякого покою лишился! И что ни год, то все тяжелее: нет, думаю, потерплю еще, авось пройдет, авось забудется. Каюсь, православные! Имущества я жалел, овощью мы торгуем, детей, жены стыдился; как же это вдруг, что же это такое: был человек, а вдруг злодей, смертоубивец, изверг естества!
   Лицо. Толком говорите!
   Краснобрюхов.Я толком и говорю: плачу ночью-то, разливаюсь, а жена и говорит: чем плакать-то да подушки мочить, пошел бы ты, Карпыч, да и покаялся, народу православному земно преклонился, мучение принял. И что тебе, говорит, ты уж старый и на каторге проживешь, а мы за тебя помолимся - иди, говорит, Карпыч, не моргай. Плакали мы с ней, плакали, а все решиться не можем: жалко, страшно, православные! Как это посмотришь округ себя, овощью мы торгуем, морковкою всякою, капусткой, лучком... (плачет). А она все решает, все решает: иди, Карпыч, не моргай, попей чайку, побалуйся да иди, несчастненький, преклонись. Раз уж и пошел было, рубашку она на меня чистую надела, чаем с медком попоила, волосы мне сама рукой пречистой своей причесала - да не осилил! Ослаб! Дух потерял! До самой этой площади уж дошел и как раз на середку вышел, а тут трамвай - я в трактир и повернул. Каюсь, миленькие: заместо честного покаяния три дня и три нощи стойку трактирную лощил, полбуфета вылакал: что значит совесть-то, и куда только лилось!
   Лицо. Да, что, брат, вот оно, совесть! Но приятно, приятно наконец приветствовать... Гавриленко, слышишь?
   Гавриленко. Вот так они и орамши, ваше благородие...
   Лицо. Молчать! Ну! Продолжай, мой друг.
   Краснобрюхов. Какой я друг, недруг я человеческий, изверг естества. Бери меня, вяжи меня, человечка я зарезал, к злодеям сопричислился! Вот он я, бери! Вяжи! Брей!
   Лицо. Так, так, приятно приветствовать!.. Гавриленко, не помнишь такого случая относительно убийства? Какие у нас есть?
   Гавриленко. Не могу помнить, ваше благородие.
   Краснобрюхов. Вяжи!
   Лицо. Так, так, я понимаю твое благородное нетерпение, но... А когда это было, человечка-то? Конечно, мы все знаем, но столько случаев вообще... Видал корзин одних сколько, точно багажная станция! - и вообще... Кого ты и когда, одним еловом, мой друг?
   Краснобрюхов. Когда? Да уж двадцать один год минул, да еще с привеском поди. А то и двадцать два считай, не ошибешься.
   Лицо. Двадцать два? Так что же ты?
   Краснобрюхов. Думал оттерпеться, говорю. А какое тут терпение: что ни год, то тяжеле, что ни день, то горше. То хоть явлений не было, а то и явления начались: вчистую приперло. Каюсь, православные, убил!
   Лицо. Но, позвольте... двадцать два. Вы какой гильдии?
   Краснобрюхов. Первой. Оптом мы торгуем.
   Лицо. Так, так. Гавриленко, подать стул. Прошу садиться.
   Краснобрюхов. Водички бы мне, охрип я.
   Лицо. А чаю-то с медком опять попили, чудак!
   Краснобрюхов. Попил, как же, попил.
   Лицо. Гавриленко, два стакана чаю: один покрепче... небось жиденький пьете? Имя, отчество?
   Краснобрюхов. Прокофий Карпович Краснобрюхов. Когда же, ваше благородие, вязать?
   Лицо. Садитесь. Так-то, Прокофий Карпыч,- это не ваша торговля на углу?., знаете, еще такая вывеска - удивительная вывеска. Искусство! И до чего теперь эти вывески хорошо пишут, знаете, я прямо удивляюсь. Мне знакомые говорят, отчего вы, Павел Петрович, не пройдетесь в картинные галереи, там Эрмитаж и вообще... но я отвечаю - зачем? У меня весь квартал - одна картинная галерея, хе-хе! Ну, а медку у нас не водится, хе, уж извините. Канцелярия!
   Краснобрюхов. Какой уж тут мед! Детям я торговлю передал, пусть торгуют. Когда же, ваше благородие, вязать-то будете? Поскорей бы, замаялся я.
   Лицо. Вязать? Гавриленко, пошел вон! И раз почтенное лицо на площади, то можешь поделикатнее. Шапка ихняя где?
   Гавриленко. Там и осталась, публика ногами затоптамши. Да они, ваше благородие, голосом орамши...
   Лицо. Пошел вон! Вот народ, извольте, попробуйте с ним провести начало, так сказать, законности-с! Надоели, как горькая редька! Знакомые и то говорят: и что это такое, Павел Петрович, слова от вас толком не услышишь - а какой тут может быть толк! Разве я бы не рад - только о том и мечтаю, чтобы светский разговор, мало ли чего на свете! Война, крест на св. Софии и вообще... дипломатия!
   Краснобрюхов. Уж вязали бы поскорей! Не мучали бы.
   Лицо. Вязать? Чистейшее недоразумение, Прокофий Карпыч, чистейшее недоразумение. Но от чего ж вы чайку? Ваше благородное волнение делает вам честь и вообще приятно приветствовать, но - давность! Изволили забыть: давность. Надеюсь, не родителей изволили зарезать?
   Краснобрюхов. Ну, ну, родителей. Девицу одну, в лесочку, да там же и закопал.
   Лицо. Ну вот видите: я и сразу понял, что не родителей, сразу видно человека! Вот если бы родителей изволили, ну там отца или мать, тогда действительно печально: на родителей давности нет. А за девицу и вообще всякие уголовные преступления, убийства там и вообще покрываются десятилетней давностью. Как же-с, как же-с, изволили не знать? Конечно, нужно будет там кое-какое расследование, подтверждение, но это пустяки, не стоит и волноваться. Торгуйте себе овощью, а мы ваши покупатели... Ну что же чайку?
   Краснобрюхов. Какой уж тут чай? Тут уголья под ногами, а не чай.
   Лицо. Напрасно мучились! Напрасно мучились! Но, конечно, незнание законов. Вот вам бы вместо жены да к адвокату и пойти, адвокат бы...
   Краснобрюхов (падает на колени). Вяжите, не мучайте!
   Лицо. Ну, ну, встаньте же, наконец! Нельзя же, наконец, вязать, чудак! Если всех таких вязать, так и веревок не хватит! Ступайте себе и... адрес ваш мы знаем...
   Краснобрюхов. Да куда ж я пойду? Я пришел. Вязали бы уж, ей-Богу, ну зачем эти слова? Веревок, говорите, нету, ну и зачем такая насмешка. Я по чистой моей совести, а вы издеваетесь... (вздохнув). Но, конечно, заслужил я. Смиряюсь. Вяжи! Бей! Издевайся надо мною, народ православный! Тычь пальцем в старую харю, не жалей бороды моей холеной: изверг я!
  

Снова валится на колени.

  
   Лицо (с некоторый нетерпением). Но позвольте, это уж слишком. Встать! Вам говорят, чтоб вы домой шли, некогда мне с вами, домой!
   Краснобрюхов (не вставая). Нету у меня дома, православные, нету у меня пристанища, окромя каторги! Вяжи меня! (Орет.) Брей!!
   Лицо (также орет). Да что я тебе, парикмахер? Встать!
   Краснобрюхов. Не встану! Каюсь я, и должен ты меня уважить: совесть меня замучила! Не хочу я твоего чаю: вяжи меня, на руки, крути лопатки. Брей!
   Лицо. Гавриленко! Скажи как разорался тут, а? С совестью своей, а? Есть мне с тобою время... Гавриленко, поднять!
  

Гавриленко старается поднять купца, тот сопротивляется.

  
   Гавриленко (бормочет). Вот так-то они и орамши... Его не подымешь, ваше благородие, упирается.
   Лицо. А, упирается? Петрученко! Сидоренко! Ющенко - поднять.
  

Означенные поднимают упирающегося купца, пока лицо продолжает гневаться.

  
   Нет, скажите: прямо на площадь прет, движение экипажей задерживает, я тебе задержу! Я тебе покажу, я тебе поору в присутственном месте!
   Краснобрюхов. Не смеешь так. Вяжи - а то жаловаться буду! Ни на кого не посмотрю! До самого министра дойду! Поиздевался и буде! Православные, братцы, человечка я зарезал. Совесть замучила! Каюсь!
   Лицо. Совесть? - скажите, обрадовался! А где ж ты раньше был, ты чего раньше не приходил с твоей совестью? А теперь прямо на площадь прешь, беспорядок делаешь - ты чего раньше не шел?
   Краснобрюхов. Оттого и не шел, что не домучился еще. Вот домучился, оттого и пришел! Не смеешь ты мне отказывать!
   Лицо. Не домучился! Нет, скажите, какое издевательство. Тут их ищут, тут их разыскивают, одних корзин пять штук, собак для них завели - так вот нет: спрячется, подлец, и сидит, и ни гу-гу, и как будто его и нет! А теперь прямо на площадь: совесть, вяжите меня - какая цаца! Тут с очередными голову потеряешь, вздохнуть некогда, а он еще со своей девицей? Вон! Уходи!
   Краснобрюхов. Не пойду. Не смеешь выгонять! Я уж с женой попрощался - не пойду.
   Лицо. Ну и поздороваешься: скажите пожалуйста, с женой попрощался, чай с медом пил, рубашку чистую надел, цаца какая! Небойсь стаканов двадцать выдул, пока пузо налил, а теперь извольте!.. Вон!
   Краснобрюхов. А ты видал, как я его пил? Может, там-то чаю всего наполовину, а наполовину-то слезы моей горькой! Не пойду вон! Каторгу мне давай, кандалы желаю - брей!
   Лицо. Нет тебе каторги. Скажите пожалуйста, каторги захотел! Ну и нанимай себе... комнату на каторге, квартиру с мебелью, а у нас нет для тебя каторги.
   Краснобрюхов. Нет, ты мне дашь! Не уйду без каторги - последний мой сказ. Православные, мучения к хочу, каторгу мне на двадцать лет за злодейство мое. К злодеям сопричислился, человечка я убил.
   Лицо. Нету тебе каторги, слыхал? Раньше бы приходил, а теперь нету тебе каторги! Скажите пожалуйста: тут для настоящих каторги не хватает, а он еще со своей совестью: замучился, подлец! Ну и мучайся - нет тебе каторги.
   Краснобрюхов. Не дашь?
   Лицо. Не дам.
   Краснобрюхов. Нет, ты меня обреешь!
   Лицо. Сам брейся!
   Краснобрюхов. Нет, ты меня обреешь. (Старается стать на колени, поджимает под себя ноги, но вышеозначенные держат его на весу.} Православные, смилуйтесь, вяжите меня, да неужто ж обрывочка не найдется, хоть мочалкой вяжи, я не развяжусь, православные. Совесть меня замучила. Хоть обрывочком, хоть мочалочкой! Эх, каторга матушка,- да неужто ж местечка не найдется, ваше благородие? Много ли мне надо, ваше благородие, православные. Окажите милость божескую, да скрутите ж вы меня, голову мою седую обрейте! Эх, Владимирка, дорожка, мать ты моя родная, дай хоть по краюшку пройти, пылью твоею опылиться, в слезе твоей вековечной душу нечистую омыть. Эх тузик бубновый, каторжный, палачушко-братушко, клещи огневые родненькие, клеймо каиново ужасное!
   Лицо. Гавриленко! Вывести его! Сидоренко, помоги!
   Краснобрюхов (упираясь). Не пойду! Волоком волоки, так не пойду! - Ты меня обреешь.
   Лицо. Ющенко, поддержи! Ты у меня пойдешь!
   Краснобрюхов (барахтаясь). Ты меня обреешь! Жаловаться буду! Не смеешь!
   Лицо. Гавриленко - выноси!
   Гавриленко. За ногу, да за ногу! Хватай под мышки!
   Краснобрюхов (барахтаясь). Не вынесешь!
   Лицо. Выноси!
  

Купца почтительно выносят. Лицо оправляет усы и берет стакан чаю, но он оказывается холодным.

  
   Василенко! Чаю горячего! Черт знает что... Чаю горячего! Да... Раненого привезли?
   Василенко. Они уже умерли, ваше благородие, так что охолодамши.
   Лицо. Пошел вон!
  

Занавес

  

УПРЯМЫЙ ПОПУГАЙ

СИМВОЛИЧЕСКАЯ ПОЭМА

  

Ворон каркнул: никогда.

Эдгар По

  

КАРТИНА ПЕРВАЯ

  
   Некто. Посюшьте... Я, ей-Богу, очень рад, что вы пришли. Нет, честное слово, я очень рад - посюшьте?
   Тимофеев. Весьма счастлив приветствовать ваше превосходительство.
   Некто (удивленно). Нет, посюшьте, я действительно очень рад. Но почему вы зовете меня: ваше превосходительство?
   Тимофеев. Для удобства произношения, ваше превосходительство.
   Некто. Как странно: для удобства... Но, может быть, я действительно!.. Посюшьте, но о чем я говорю?
   Тимофеев. Не уяснил, ваше превосходительство. Изволили приказать явиться?
   Некто. Ах, да. Но я же сам знаю!.. Тимофеев, дорогой мой, вы еще не видали моего попугая? Очаровательная штучка!.. Попка, покажись!..
   Тимофеев. Еще не имел чести... Но какая великолепная птица!.. Орел!..
   Некто. Не правда ли? Очаровательная штучка!.. Посюшьте, а окраска? Нет, честное слово, какие богатые тона и этакая... этакое...
   Тимофеев. Совершенно справедливо, ваше превосходительство... Этакое...
   Некто. Ударяет в другие тона и снова этакое... даже обратно! Я бы сказал, Тимофеев, что это импрессионизм - не правда ли?
   Тимофеев. Очень возможно, ваше превосходительство! Очень даже возможно. Изумительная птица, истинный обман глаз!.. Дорого изволили дать?
   Некто. Нет, правда? Не особенно... я хочу ее продать, Тимофеев. Нет, посюшьте, но я очень рад, что вы пришли! Мне кажется, что при ваших знакомствах, наконец ваше влияние на умы... посюшьте, честное слово, помогите мне!
   Тимофеев. Помилуйте! Каждый за честь и удовольствие почтет. Такая птица... на зависть всему городу. Один колер убьет.
   Некто. Вы думаете?
   Тимофеев. Божусь. У меня весь район, можно сказать, только и мечтает, что о такой птице.
   Некто. Но это мне кажется уже слишком, хотя, однако... Посюшьте, это не мало: сто рублей?
   Тимофеев. Сто? Полтораста, ваше превосходительство, и ни копейки меньше! За такого-то орла?
   Некто. Нет, честное слово, я очень рад! Вот видишь, попка, как тебя ценят! Но мне жаль, я огорчен. Попка, ты будешь скучать обо мне?
   Попугай. Дуррак!
   Некто. Но, но!
   Попугай. Дуррак!
   Некто (огорченно). Опять? Нет, вы слышите... ей-Бо-гу, это, наконец, грустно.
   Тимофеев. Ничего не слыхал, ваше превосходительство.
   Попугай. Дуррак!
   Некто. Нет, вы слышите. Нет, это прямо ужасно, честное слово. Такая окраска, богатейшие тона и вдруг... Но разве мало других слов, посюшьте: есть же и другие слова?
   Тимофеев. А изволили учить?
   Некто. Не только я, моя жена... Наконец, не брать же мне для него репетитора: честное слово, это ужасно!
   Тимофеев. Надо на сахар, ваше превосходительство.
   Попугай. Дуррак!
   Некто. Нет, вы слышите? Вы говорите сахар, Тимофеев, но я пробовал на шоколадные конфеты: съест фунт и вместо естественной благодарности опять... это слово. Это уже какой-то пессимизм, честное слово. Не понимаю! У меня в доме жена, дети, бывают весьма почтенные лица, наконец, гувернантка английская подданная... тут уже, знаете!
   Тимофеев. Могут быть осложнения. Но ежели меры строгости?
   Некто. Сажал. Ну и ничего: только высунет голову, сейчас же опять... это слово. Ужасный пессимист!
   Попугай. Дуррак!
   Некто (в отчаянии). Нет, вы слышите? Вот так целый! день, хочется наконец поговорить... посюшьте, это ужасно! На днях у меня был его превосходительство, вы знаете нашего генерала, почтенный старик, мудрые морщины и во взоре этакое...
   Тимофеев. Воистину ангел доброты и невинности! Но неужели птица осмелилась?
   Некто. Ну да. С величайшей снисходительностью генерал протянул руки, чтобы этак погладить и вообще выразить и... Нет, представьте мой ужас. Чудная окраска, богатейшие тона и вдруг такая грубость.
   Попугай. Дуррак!
   Некто. Невежа.
   Попугай. Дуррак!
   Некто. Хулиганство. Я говорю: хулиганство - что?
   Попугай. Дуррак!..
   Некто (истерически). Нет, нет, берите его. Уносите. Я не могу. Деньги потом принесете... посюшьте... это ужасно!
  

КАРТИНА ВТОРАЯ

  

На сцене Тимофеев, Гаврилов, Попугай.

  
   Тимофеев. Просто, брат, ума не приложу, что с ней делать! Вот уж как захочет наказать Господь, так накажет - правду говорят старые люди. Посоветуй, Гаврилов, будь товарищем - протри бельма, посоветуй!
   Гаврилов. Очень просто: сверни ей голову, да и в щи. Очень просто: не может же быть такого, чтобы она была даже не съедобная!
   Тимофеев. С таким-то колером? Тоже хорош: как уж скажет!!! Колер-то ты видал?
   Гаврилов. Но что же такое - колер? Позови маляра, он тебя за полтинник самого еще не так раскрасит.
   Тимофеев. Меня красить нечего, брат, я и так хорош, брат, а вот тебе рябую твою морду прошпаклевать недурно бы. И чего ты гордишься: в щи! Я ее в щи, а деньги, полтораста рублей, кто отдаст? Ты отдашь?
   Гаврилов. Нет, зачем же я? Это тебя Господь наказал, а не меня!
   Тимофеев. Вот погоди: и тебя, брат, накажет! Так накажет за бесчувствие твое! Тогда и ты почешешься! Нет, что я с ней, дьяволом, делать буду? Я к ней и с того боку, я и с этого, со всей лаской, печенки ей, дьяволу зеленому, давал - нет ведь: так и лупит, так и жарит!..
   Попугай. Дуррак!
   Тимофеев. Слыхал?
   Гаврилов. Слыхал. Это она про кого же?
   Тимофеев. Пошел ты к черту. Про кого! на извозчике ее домой вез, так от одного сраму глаз поднять не смел. А извозчик, подлец, еще спрашивает: с кем это вы, ваше благородие, разговариваете? Я, конечно, ему внушил, но ведь по спине-то я вижу, о чем он думает!
   Попугай. Дуррак!
   Тимофеев. Слыхал.
   Гаврилов. Слыхал. Голос очень даже внятный и с этаким даже выражением...
   Тимофеев. Пошел к черту! Я тебя как товарища спрашиваю, а ты ломаешься. Если ты за биллиард сердит, так это, брат, глупо и неблагородно, надо друг дружке помогать, а не интриги! Совестно, Гаврилов, Бог тебе судья!
   Гаврилов. Ну, ну - подумаем. Продай-ка ее купцу Абдулову.
   Тимофеев. Про Абдулова-то я уж сам думал.., Конечно, при таком колере поставить ее на прилавок, так ведь это же красота! Обман глаз! Такое... этакое - даже в глазах рябит. Это что уж и говорить! Наконец в целях, так сказать, просвещенной рекламы, принимая во внимание...
   Попугай. Дуррак!
   Тимофеев. Нет, ты слыхал? Ну и что за подлая птица! Вот так попробуй поставить ее на прилавок - всех покупателей разгонит, сам сбежишь.
   Гаврилов. Кому же охота слушать - это верно. Мало ее били, Тимофеев.
   Тимофеев. Как тебе сказать? Нынче с извозчика приехадчи, попробовал я ее прутиком, да что? Я ее раз, а она это слово. Я ее два,- а она это слово! Я ее десять,- а она двадцать, так и бросил, брат. Ну и что за подлая птица - не понимаю, честное слово, не понимаю. Истинно загадка судьбы, не иначе. Почему "дуррак"?
   Попугай. Дуррак!
   Тимофеев. Слыхал? Нет, объясни ты мне, Гаврилов, ты у нас человек умный: почему она не говорит других слов?
   Гаврилов. Но, может, горло у нее так устроено. Вот У тебя, Тимофеев, горло, понимаешь? - круглое и этакое прямое, вроде самоварной трубы - понимаешь? И на кончике заворот, почему ты и можешь так и этак, так и этак. Понимаешь? А у нее - понимаешь? - горло этаким треугольником...
   Попугай. Дуррак!
   Тимофеев. Слыхал? Это она уж про тебя, брат. Умный дьявол!
   Гаврилов. Но почему же умный? Она и про тебя тоже говорит.
   Тимофеев. Я ж и спрашиваю: почему? Ведь есть же на свете другие благородные, прос

Другие авторы
  • Добычин Леонид Иванович
  • Горбунов-Посадов Иван Иванович
  • Лондон Джек
  • Шеридан Ричард Бринсли
  • Нечаев Степан Дмитриевич
  • Селиванов Илья Васильевич
  • Март Венедикт
  • Мякотин Венедикт Александрович
  • Лебон Гюстав
  • Хвольсон Анна Борисовна
  • Другие произведения
  • Добролюбов Николай Александрович - Рецензии
  • Гофман Виктор Викторович - Летний вечер
  • Крузенштерн Иван Федорович - Путешествие вокруг света в 1803, 1804, 1805 и 1806 годах на кораблях "Надежда" и "Нева"(ч.2)
  • Сумароков Панкратий Платонович - Сумароков П. П.: Биографическая справка
  • Мамин-Сибиряк Дмитрий Наркисович - Именинник
  • Хвостов Дмитрий Иванович - Письма графа Д.И. Хвостова князю А. Б. Куракину
  • Никандров Николай Никандрович - Письма Е. Л. Янтареву
  • Киселев Е. Н. - Краткая библиография прижизненных изданий
  • Муравьев-Апостол Иван Матвеевич - Перевод Горациевой оды
  • Андерсен Ганс Христиан - Старый церковный колокол
  • Категория: Книги | Добавил: Armush (25.11.2012)
    Просмотров: 259 | Рейтинг: 0.0/0
    Всего комментариев: 0
    Имя *:
    Email *:
    Код *:
    Форма входа