Главная » Книги

Андреев Леонид Николаевич - Младость, Страница 2

Андреев Леонид Николаевич - Младость


1 2 3 4

а гитаре. Поблескивают пуговицы студенческих кителей, погоны Нечаева.

Мацнев и Нечаев, несколько отделившись, идут сзади других последними.

  
   Студент. Господа, наверх! Здесь нет проходу. Наверх!
   Голоса. Почему? - Наверх, говорят, надо верхом идти - Котельников, где вы?
  

На минуту сбиваются в кучу.

  
   Котельников (спокойным басом). Здесь, господа, наверх!
   Гимназист. Скоро мост, вон уже семафор!
   Катя. Голубчики мои, да тут ноженьки все переломаешь! Вот вели-вели, да и завели. Столярова, карабкайся!
   Голоса. А сторож? - Можно идти, я всегда хожу! - Да нельзя же низом, тут мост, вам говорят!
   Коренев. Надя, Зоя Николаевна, что же вы? Внизу нельзя!
  

Некоторые уже поднялись, другие поднимаются. Тот, что с гитарой, впереди.

  
   Катя (с полугоры). Постойте: а поезд пойдет? Я боюсь!
   Коренев. Да честное же слово, ничего! Здесь настоящая дорожка.
   Гиназист. Идемте же! Ну, что стали!
   Котельников. Вон Василь Василич вперед уже удрал! (Кричит.) Василь Василич!
   Василь Василич (не останавливаясь и не переставая тренькать). Здесь, иду.
   Гимназист (наверху, скверно поет). "Тебя я, вольный сын эфира, возьму в надзвездные края - и будешь там царицей ми-и-ир..." (обрывается).
   Котельников (спокойным басом). "Подруга вечная моя".- Я пошел!
  

Все поднялись на насыпь.

  
   Надя. Миша, как ты скверно поешь, тебе не совестно?
   Коренев (хохочет). Это Скворцов загнул!
   Надя. Ну, так извините. Зоечка, я возьму тебя за руку.
   Зоя. Бери. А где же Нечаев?
   Студент. Они сзади идут. Не ошархнитесь, Зоя Николаевна, тут скользко.
   Зоя. Нет, пожалуйста, не держите, я сама.
   Голоса (наверху). Конечно, здесь лучше! - Какая красота, матушки мои! - Я давно говорю, пойдемте по полотну! - Превосходная тропинка.- А сторож? - Да брось ты сторожа, вот привязался!
   Гимназист (кричит). Василь Василич! Василь Василич!
  

Постепенно скрываются.

  
   Катя. А я по рельсе пойду! Ох, проклятая!.. Столярова, иди.
   Надя. Я тоже. Ой, сразу сорвалась!
   Студент. Давайте мне руку.
   Надя. Нате.
   Катя. Лучше самой и... загадать... сколько пройдешь. Готово! Сверзилась! Это не считается.
   Надя. Пустите руку, я также сама! Катя, я иду!
   Студент (Зое). А вы не хотите, Зоя Николаевна?
   Зоя (печально). Мне не о чем гадать.
   Студент (в тон). Отчего вы так грустны, Зоя Николаевна?
  

Уходят. На освещенной насыпи пусто. Не торопясь, поднимаются Мацнев и Нечаев.

  
   Mацнев. Куда это они?
   Нечаев. Дальше мост, Сева, внизу нет дороги.
   Mацнев. Ах, да, я знаю. Как тут красиво наверху. Покурим.
   Нечаев. Покурим.- Всеволод, тебе хочется с ними идти?
   Мацнев. Нет, а тебе?
   Нечаев. Мне тоже. Посидим здесь. Вот на шпалы сядем.- Тебе удобно?
   Мацнев. Удобно. Дай спичку.
   Нечаев. На.- И дышишь - и будто не дышишь. Как странно! И какая тишина! - Вон семафор.
   Мацнев. Да.- Тишина.- В лунном свете есть томительная неподвижность...
   Нечаев. Но и красота!
   Мацнев. Красота - и томительная неподвижность. Солнце не то, там всегда что-то бежит, струится, а здесь все остановилось. При солнце я всегда знаю, сколько мне лет,- при луне... дай еще спичку, потухла - при луне я словно не имею возраста, жил всегда, и всегда было то же.
   Нечаев. Это верно. И разговаривать при луне можно только о том, что было всегда,- правда, Сева?
   Мацнев. И будет - правда! Послушай, Корней,- тебе, может быть, хотелось бы к тем? Ты скажи прямо.
   Нечаев. Ты все еще мне не веришь? - Постой, кто-то возвращается.
   Мацнев. Это Надя. Чего ей надо?
  

Показывается Надя, издали кричит:

  
   - Господа, что же вы отстали, Сева! Все ждут вас. Корней Иванович! Вы петь обещали, а Василь Василич всю гитару расстроил.
   Нечаев. Отнимите у него! Я потом спою.
   Надя. Когда же потом?
   Мацнев. Скажи, Надечка, что мы здесь посидим, вас подождем. Идите.
   Надя. Господи, как это скучно! Пошли вместе, теперь... Сева, пойди ко мне на минутку.
   Мацнев. Что там?
   Надя. Нужно. Неужели тебе так трудно подняться?
   Мацнев (поднимаясь и подходя к Наде, ворчит). Глупости какие-нибудь. Ну, что?
   Надя (тихо). Севочка, отчего ты такой мрачный сегодня? Все замечают.
   Мацнев. Кто все?
   Надя (не сразу). Зоя. Отчего ты не хочешь с нами идти, о тебе все спрашивают.
   Mацнев. Так, Надя, оставь. Идите себе.
   Надя. И Корней Иваныч сегодня такой странный... Вы не поссорились с ним?
   Mацнев. Наоборот.
   Надя (значительно). Да не из-за чего и ссориться! Ну, напрасно не идешь!.. (Кричит.) Так мы скоро назад, Корней Иваныч, вы нас же подождите!
  

Быстро уходит. Слышен ее голос: Зоя, Зоечка... Мацнев садится на прежнее место на шпалы.

  
   Нечаев. Славная у тебя сестра.
   Мацнев. Девчонка еще пустая. Она, по-моему, слишком рано кончила гимназию, но учится хорошо, ничего не сделаешь. Совсем еще девчонка. Это не то, что Зоя - Зоя человек.
   Нечаев. Да. Зоя человек.- Всеволод, но неужели ты все еще не веришь мне?
   Мацнев (помолчав). Не знаю, Иваныч. Нет, теперь, кажется, верю. Но тогда, после Пасхи, когда я уехал в Москву...
   Нечаев. Я держал себя отвратительно! Ну?
   Мацнев. До твоих еще писем - я решил внутренно совсем порвать с тобой.
   Нечаев. Неужели решил, Всеволод? Да, да, конечно, ты иначе не мог, ты был прав. Но теперь?
   Мацнев. Скажи, Иваныч, я не понимаю: ты серьезно любишь ее?
   Нечаев. Ах, не в этом дело, Всеволод! Не в том дело, голубчик, серьезно или несерьезно. Если хочешь, я иначе любить даже не умею, как только всей душой... какой иначе смысл в любви? Иначе мерзость, разврат!
   Мацнев. Конечно.
   Нечаев. Ну да! Но не в том дело, голубчик! Ты, Христа ради, не подумай, что я так... повернулся весь - от неудач в любви. Что за черт, это было бы совсем отвратительно, гнусно и мерзко. Скажем просто: ведь ты сам решительно и при всяких условиях отказываешься от нее?
   Мацнев. Да. (Вздыхает.) Но в этом нет заслуги, Иваныч.
   Нечаев. Нет, это ты уж оставь! Заслуги! А я был просто глуп, я был мелочен, я просто был скотина, каких полон свет. Именно: скотина! Когда ты уехал, не простившись со мною,- я, брат, верить этому не хотел, я руки себе ломал, я готов был головой биться о стену. Честное слово! Подумай: великое, святое, единственное в жизни - нашу дружбу - я готов был променять, скотина, и на что же? На что, я спрашиваю? На прогулки в саду! На пожатие ручек, на вздорную, призрачную, лживую женскую любовь! Да на тысячу женщин, хотя бы всех их любил, как Зою, я не отдам часа, который мы с тобой! Ты веришь?
   Мацнев. Верю, Иваныч.
   Нечаев. Спасибо.
  

Оба вздохнули, молчат.

  
   Что за черт: гляжу кругом и ничего не узнаю! Мне все кажется, что сейчас война и мы в какой-нибудь Маньчжурии... сидим себе и разговариваем. Нет, хорош лунный свет, Сева, от него душа становится чище! Всеволод, а скажи мне, я все не решался тебя спрашивать об этом: ты все так же думаешь о смерти? Ты очень печален, голубчик.
   Мацнев. Все так же, Корней. (Вздыхает.)
   Нечаев. И?..
   Mацнев. Я решил умереть. Скоро. Не спрашивай, Иваныч.
  

Молчание. Нечаев встает и снова быстро садится.

  
   Ты что, Иваныч?
   Нечаев. Ничего. Плохо, Всеволод. Очень-очень плохо!
   Мацнев. Ну?
   Нечаев. Очень плохо! И это - дружба! И это - одна душа! Смешно, Всеволод, честное слово, смешно! Что же ты думаешь,- что я останусь жить без тебя? Смешно! Буду гулять в саду? Пожимать ручки прекрасным девицам? Носить цветы на твою... скажем просто: могилу? Ах, Мацнев, Мацнев!
   Мацнев. Но послушай, Корней!
   Нечаев. Ты, может быть, думаешь, что мне очень нужна эта луна? Вся эта красота? Какая трогательная картина: офицер Нечаев гуляет при лунном свете с прекрасной Зоей! Да к черту ее,- раз так, то вот что я тебе скажу! К черту! Ну да, я твердил и теперь твержу: "На заре туманной юности..."
   Мацнев. "Всей душой любил я милую" - хорошие слова.
   Нечаев. Всей душой любил я милую - ну да, всей душой, а как же? Но разве это я про женщину говорил? Извини, но ты оскорбил меня, когда подумал, что это относится к Зое, к какой-то девчонке, которая сегодня любит одного, завтра другого. Эти слова я принес тебе, нашей с тобой юности, нашей дружбе, а не какой-то - Зое!
   Mацнев. Ты прости меня, Иваныч, но как тогда я мог думать иначе? Сам посуди!
   Нечаев. Сужу - и ну, конечно, ты был прав тогда... А теперь? - Нет, постой, не говори. А теперь... я не спрашиваю тебя, когда ты решил покончить с собой - сегодня, завтра, через неделю,- но если ты осмелишься умереть один, без меня, то я не знаю что! Я пощечин себе надаю, и все-таки убью себя, но с презрением к себе, ко всему миру - к тебе, Всеволод, который только говорил о дружбе! Молчи, молчи! - Какая луна красивая, черт ее...
  

Молчание. Нечаев громко, трубным звуком, сморкается и говорит деловым и даже сухим тоном.

  
   Наши не идут, загулялись. Хоть бы облачко одно: действительно, какая неподвижность! - Но скажи, Всеволод, что, собственно, заставило тебя решиться?
   Mацнев. Я уже говорил тебе: тоска. Невыносимая, немыслимая, день ото дня растущая тоска... что-то ужасное, Иваныч. Понимаешь: я молод, я совершенно здоров, у меня ничего не болит,- но я не понимаю, зачем все это... и не могу жить! Зачем эта луна? Зачем все так красиво, когда мы все равно умрем? Я встаю утром и спрашиваю себя: зачем я встал? Я ложусь и спрашиваю себя: зачем я лег? А ночью - какие-то дикие кошмары. Ужасно! И ни на что нет ответа, ни на один самый маленький вопрос. Подумай: вот я кончу курс и стану адвокатом, журналистом...
   Нечаев. Ты мог бы быть знаменитым адвокатом, Плевакой!
   Мацнев. Ну, хорошо, ну, стану я знаменитым адвокатом, а дальше что? Потом женюсь, как отец, и буду иметь собственного Всеволода - а дальше что? Бессмыслица - отвращение! - белка в колесе. И чем красивее вокруг, тем невыносимее для меня. В серые осенние дни я еще спокоен, тогда мне кажется, что я почти умер уже, но вот теперь!.. Как мне схватить и удержать всю эту красоту? Я ее зову, а она молчит! Я к ней протягиваю руки - и в них пусто... а там что-то идет, что-то свершается - нет, ужасная красота! И все обман, и все обман! Ты говоришь: Зоя - да разве это не обман, разве это не та же все - моя мама, твоя, всякая мама, всякая бабушка. Зоя - бабушка! (Смеется.) Ты можешь представить это, Корней?
   Нечаев (помолчав). Могу. Ты извини меня, Всеволод, если я не все пойму в твоих словах: ты знаешь, я человек малоразвитой, почти не читаю, и все эти вопросы... Но ты прав.
   Mацнев. Уже почти год это у меня. И сколько я перечитал за это время, Корней, все искал ответа... (Смеется.) Ответа! Ответа захотел дурак у моря!
   Нечаев. И нет ответа?
   Mацнев. Слишком много.
   Нечаев (рассудительно). Слишком много - значит, ничего. Я так и думал. Все это прекрасно, об этом ты мне еще расскажешь, но как ты, Всеволод, решил вопрос о родителях? Это вопрос, брат, прости меня - серьезный. У меня родителей нет, я подкидыш, по фамилии Нечаев, что должно было обозначать нечаянную радость, но ты? Тут надо подумать и подумать, как говорится.
  

Молчание.

  
   Mацнев. Если хочешь, то по-настоящему о своих я не думал, да и думать не хочу. Зачем? Что такое родители, отец, мать, когда все бессмыслица, когда нет ничего! Значит, так нужно, чтобы я умер, а они страдали.
   Нечаев. Жестоко это, Сева, слишком жестоко!
   Mацнев. Жестоко? А если бы я умер от чахотки или от тифа - ведь я всегда могу умереть от какого-нибудь тифа,- тогда не жестоко? Оставь, Корней! И почему то, что может сделать со мной любая бацилла - того я сам не смею сделать с собой? И у них есть Надя, Васька, славный мальчишка... и оставим их! Я о тебе, Корней, чудак ты мой милый, ты-то зачем со мной покончишь? Это, брат, уже форменная бессмыслица.
   Нечаев. Ты это серьезно?
   Mацнев. Но подумай сам, Иваныч...
   Нечаев. Тогда и я серьезно. Погоди, не сбивай - мне трудно.- Конечно, я человек малоразвитой, армейский офицер, недоучка и во все эти твои тонкости войти не могу, нет. Смысл, бытие-небытие, зачем и к чему - к этому, извини меня, я равнодушен. То есть не то чтобы совсем равнодушен, а вроде этого: не понимаю. Но зато у меня есть свои основания - понимаешь: свои основания. Очень, конечно, возможно, что без тебя я бы никогда не собрался в эту дорогу, но только потому, что слаб характером и дрянь! Вот.- Покурим? - Луна-то как взлезла.- Да. Поставим вопрос просто: как ты думаешь, могу я стать Наполеоном - я тоже офицер, как и он был?
   Мацнев (хмуро). Пустяки это, Иваныч.
   Нечаев. Нет, брат, не пустяки. Конечно, я так выражаюсь, но дело тут серьезнейшее, брат. Всякий человек имеет право быть Наполеоном, а если он не вышел - то к чертовой матери все! Вот. Конечно, я не честолюбив,- но разве это хорошо? Это-то и есть главная моя подлость, это значит, что и всю жизнь я могу остаться тем же офицеришкой и не подвинуться ни взад, ни вперед. Помнишь, как я собирался готовиться в Академию, петушился... а что вышло? И как я живу? - совестно подумать, в темноте краснеешь: точно и не живу, а сплю. Вот ты приехал, и я с тобой проснулся, а уедешь ты или... И кому я нужен такой? Ну, конечно, не украду я там или не предам, ну, и добр я до глупости, но разве это настоящее? Нет, та же бесхарактерность, собачье виляние хвостом. Ничтожен я, Всеволод, ужасающе ничтожен. Стыдно подумать!
   Мацнев. Не унижай себя, Иваныч, не надо.
   Нечаев. Я и не унижаю себя, а надо же говорить правду. И еще скажу тебе самое позорное, о чем даже тебе говорить неловко: ужасно, брат, я некрасив! Другого хоть форма скрашивает, а как погляжу я на себя в зеркало со всеми этими ментиками-позументиками: фу, думаю, какой осел! Нынешней зимой, когда ты был в Москве, знаешь, о чем я размечтался? Не смейся - о монастыре.
   Мацнев. Ну, что ты! Какой еще монастырь! Ты шутишь?
   Нечаев. Нет, голубчик. Но только посмотрел опять в зеркало - и успокоился: да разве с такой физиономией угодники бывают? И не в том, конечно, дело, что рожа,- а ведь чего я хотел от монастыря? Спрятаться и только, без боя сдать позиции. И все это гнусно до последней степени, и вот тебе мои основания. Кому я нужен такой? Кто обо мне заплачет? И луна эта, и вся эта красота, и там далеко чьи-то прекрасные глаза смотрят в другие прекрасные глаза... но при чем я здесь? Ничтожен я, Всеволод, ужасающе, до боли ничтожен!
  

Молчание.

  
   Так как же, Всеволод,- принимаешь в компанию?
  

Молчание.

  
   Мацнев. Нет, Иваныч, пустяки. Какие это основания? Такому честнейшему человеку, как ты...
   Нечаев. Да к черту, наконец, мою честность! Ведь это, наконец, оскорбительно: тыкать в нос честностью.
   Мацнев. Обижайся или нет, а я говорю, что такому честнейшему человеку, как ты, вовсе не надо быть Наполеоном, чтобы иметь право на жизнь, на уважение и любовь. Пустяки, Иваныч. Ты просто хочешь принести некоторую жертву, а чтобы мне не было трудно, ты вот и придумываешь разные...
   Нечаев. Жертва? Допустим. Пусть это будет только жертва, и больше ничего. Конечно, чего стоят мои нечаевские основания с точки зрения бытия-небытия? Вздор, простая блажь! Допустим. Но как ты, человек умный и благородный, не понимаешь сам, сколько надменности и презрения, какая проповедь неравенства в таком твоем отношении? Как ты, человек умный, не понимаешь, что жертва моя - есть мое единственное богатство, моя единственная красота, где я не уступлю никому в мире! Этой минутой единой я всю жизнь мою украшу, этой минутой я вечности достигну! И кому эта жертва? Тебе? Глупо, брат,- извини, но очень глупо! Не тебе, а дружбе! Вот кому, дружбе!
   Мацнев (потирая лоб). Да, одна душа - одна душа!
   Нечаев. Одна ли душа, две ли - не в этом дело. Но в том дело, что был человек, который для святой человеческой дружбы не пожалел своей жизнишки поганой! Но был человек, который встал, вот так, перед всем миром (встает), и громко сказал: ничего не жалею для друга! Не богатству, Сева, не славе земной, не дрянной любвишке женской - дружбе, Сева, дружбе, дружбе...
  

Садится и тихо плачет.

  
   Мацнев (обнимая его). Корней, милый ты...
   Нечаев. Нет, ты скажи!..
   Мацнев. Ну, конечно, вместе! Иваныч, брат ты мой родной!..
   Нечаев (не поднимая головы). Не брат, а друг. Брат убил брата, а друг умрет вместе с другом. Всеволод - как прекрасна жизнь!
   Мацнев. Прекрасна, Иваныч! Так прекрасна, что...
  

Молча сидят, обнявшись. Нечаев легко вздыхает, громко сморкается и встает.

  
   Нечаев. Стоп. Сейчас наши придут. Сева, я сегодня петь буду.
   Мацнев. Пой!
   Нечаев. "На заре туманной юности всей душой любил я милую",- ах, Господи, до чего невыразимо хороша жизнь. Ну - стоп! Еще одно слово: Всеволод, давай кончим на этом месте в воспоминание вечера сегодняшнего... Ты не сердись на сентименты, но тебе ведь все равно...
   Мацнев. Нет, не все равно. Давай здесь!
   Нечаев. И еще, револьвер или поезд? Револьвер - один может случайно остаться, а потом надо повторять. Поезд, конечно, страшнее, но я думаю, что это не важно - не важно, Сева. А луна-то дура смотрит и ничего не понимает. Но красиво, все красиво, правда, Сева? Вот мы на шпалах сидели - старые шпалы, а тоже поезда по ним ходили... Совсем заболтался я, не слушай. Но только мы свяжемся. Наши идут!
  

Очень далеко голоса и треньканье гитары.

  
   Да, идут. И Зоя идет - как смешно: Зоя!
   Мацнев. Зачем связываться, Иваныч, можно просто взяться за руки.
   Нечаев. Разбросает - невозможно! Разбросает! Эта штука, брат, как хватит! Нет, так вернее и ближе. Но это потом, потом, Сева!..
   Мацнев. Что, Корешок?
   Нечаев. Так, болтаю. Ты меня не слушай.- Ишь, как весело идут. Если бы сегодня я был в лагерях, я напился бы, честное слово!
   Мацнев. А вот это зря.
   Нечаев. И сам знаю, что зря, а все-таки напился бы. И Горбачеву дал бы по роже. Давно ищу подходящего случая.
   Мацнев. Что это за Горбачев - я не знаю его?
   Нечаев. Ты не знаешь. Так, дрянь одна. Ну его к черту, подождет, если хочет. (Встает на рельсы и кричит.) Компания! Ого-го!
  

Кто-то из идущих на мотив тирольского рожка отзывается: а-у! Нечаев повторяет громко: а-у-у! Постепенно все выходят с левой стороны. Говор.

  
   Студент. А нас по мосту не пустили.
   Гимназист. Я говорил, что сторож не пустит.
   Коренев. А я говорю, что тут ходил. Не пустил оттого, что много народу. Еще бы, если ты будешь выть: царицей ми-и-ррр...
   Катя (садясь на откос). Хоть на руках меня несите, дальше я не пойду. Столярова, плюхайся, матушка, тут так принято. Какой песок-то теплый, попробуй рукой. А?
   Столярова. Да, совсем теплый!
  

Около них устраиваются на откосе Котельников и Василь Василия.

  
   Надя. Не соскучились без нас?
   Нечаев. Стосковался до последней степени, едва дожил. Садитесь.
   Надя. Да и то ноги не держат.
   Гимназист. Надо было низом идти.
   Коренев. Вот осел! Тебе же говорят, что там нет проходу!
   Студент. А что же вы не присядете, Зоя Николаевна?
   Надя. Зоя, иди рядышком. Садись.
   Зоя. Тут негде.
   Mацнев (хочет встать). Вот место!
   Зоя. Нет, сидите, сидите, пожалуйста, я устроилась. (Садится между ним и Надей.)
   Котельников. Нечаев, отнимите у Василь Василича вашу гитару, он с ума всех свел. Василь Василич, да перестаньте, Христа ради!
  

Нечаев и студент стоят перед Зоей; оба гимназиста стоят на полотне.

  
   Зоя. Вы отчего не пошли с нами? Было так красиво.
   Нечаев. Да и здесь хорошо.
   Надя. Корней Иваныч, я загадала, сколько мне прожить еще - знаете, сколько вышло? Еще сто двадцать!
   Катя (издали кричит). А мне всего-то три годочка - на четвертом так с рельсы и сверзилась!
   Студент. Но Зоя Николаевна сегодня в очень грустном настроении.
   Зоя (сухо). Вам показалось.- Всеволод Николаевич, куда же вы? Я вас тесню?
   Мацнев. Нет, я так. Засиделся.
   Зоя. Посидите с нами!
  

Мацнев, не отвечая, как будто не слыхал, отходит в сторону, некоторое время стоит один, потом один же садится на откосе. Студент отходит к тем, где Катя.

  
   Коренев (кричит). Надя! А мы послезавтра все на дачу!
   Надя. И дядя?
   Коренев. Он будет приезжать на праздники. Приезжайте с Севой.
   Зоя (Нечаеву). У вас сегодня необыкновенное лицо... Отчего вы молчите и смотрите на меня? - Теперь вас не видно.- Вы молчите?
   Нечаев. Это луна-с. Луна строит миражи и рожи.
   Зоя. А какая я?
   Нечаев. Вы? (Помолчав.) Вы - мираж. Сейчас вы есть, вас делает луна, а когда запоют петухи, вы рассыпетесь.
   Зоя. Все рассыпется, когда запоют петухи.
   Нечаев. Нет - не все!
   Гимназист (Кореневу). А ты можешь подпустить поезд на три шага и только тогда отскочить?
   Коренев. Могу. Сделаем?
   Катя. А если вздумаете, я вам уши надеру!
   Гимназист. Какая строгость!
   Катя. А вот и строгость. Надечка, ты поезда боишься?
   Надя. Нет, чего его бояться. А ты?
   Катя. Ужасно, моченьки моей нет. Василь Василич, зачем вы мучаете бедное животное? Смехота!
   Василь Василич. Виноват, я не понял.
   Катя. Гитару.
  

Смех и разговор.

  
   Надя. Зоечка, можно мне поспать у тебя на коленях? (Кладет голову ей на колени.)
   Зоя. Поспи, дружочек.- Да, мне грустно, вы правы.- Корней Иваныч, я не хотела говорить этому навязчивому господину, но вам могу сказать. Сегодня утром, когда я сидела у себя в саду, я услышала сзади голос: Зоя! Оглянулась - и нет никого. Но весь день мне чудится этот незнакомый и странный голос, иду, а сзади все время кто-то зовет: Зоя!
   Нечаев. Печальный голос?
   Зоя. Нет, совсем простой. И я не знаю, отчего, но все во мне так волнуется. Почему все так красиво? Вот я смотрю на луну - почему она такая красивая и такая страшная? Нет, не страшная, но, вероятно, я скоро умру.
   Надя (не поднимая головы). Зойка, не говори глупостей.
   Нечаев. Зоя Николаевна, послушайте: есть еще один человек, который говорит - зачем эта луна?
   Надя (так же). Глупый человек.
   Зоя. Постой, Надечка! Кто так говорит: вы или другой?
   Нечаев. Другой, но я был почти согласен с ним. А теперь смотрю я на вас и думаю: может быть, луна нужна только затем, чтобы вот освещать ваши глаза и чтобы они - вот так - блестели. Зоя Николаевна, вы знаете: я сегодня безумно, бессовестно счастливый человек!
   Зоя. Да?
   Нечаев. Да. Сегодня я как какой-нибудь древний царь, которому принадлежит вся земля. Смотрите, сегодня все мое: и луна эта... и ваши глаза...
   Надя (сонным голосом). Он совсем с ума сошел!
   Нечаев. Там, далеко, в неведомой стране чьи-то прекрасные глаза смотрят на другие прекрасные глаза - и это все мое! И никто не отнимет у меня моего царства, сама смерть не смеет коснуться моей короны! Вот. Важно, а?
   Катя (кричит). Корней Иваныч, что же это, голубчик, смеетесь вы над нами? Обещал всю дорогу петь, а хоть бы кошка замяукала! Знала б это, лучше бы дома спала, чем по ночам шататься.
   Коренев. А Василь Василич пел - это не кошка?
   Гимназист. Это не кот наплакал?
   Нечаев. Я готов, Катенька. Что прикажете?
   Котельников. Отдайте гитару, Василь Василич.
   Василь Василич. Нате.
   Катя. Что же мне вам приказать? (Поднимается.) Ой, ногу отсидела! Ой, голубчики, помираю! Столярова, держи меня! Пойте что хотите... ой, ой, колет!.. "Андалузскую ночь"... ой! Нет, отходит.
   Нечаев. Слушаю-с. Все, что прикажете.
  

Настраивает гитару, переданную ему Котельниковым. Все собрались около, кроме Мацнева.

  
   Зоя. Надечка, заснула? Пусти, девочка. Корней Иваныч, садитесь на мое место.
   Надя. Заснула. Фух - какая луна! Нечаев (садится и чувствительно поет).
  

Кончил. Молчание.

  
   Катя. Господи! А как хорошо в Андалузии! Испанчики, испаночки, и глазки у всех черненькие. И луна там какая, не нашей чета. Что у нас за луна: раз всего в месяц, и разгуляться-то некогда!
   Котельников. Космография!
   Катя. Не в космографии дело, эх, идолы вы каменные! Голубчики, а что-то и мне захотелось попеть. Иван Алексеич, давайте-ка грянем "Ночи безумные", где наша не пропадала!
   Котельников. Давайте. Корней Иваныч, помогайте.
  

Под аккомпанемент Нечаева тихо спеваются.

  
   Надя. Зоечка, а где же Сева?
   Зоя. Он все один, Надя. Вон он. Ты бы прошла к нему.
   Гимназист. На мосту звонили, сейчас поезд пойдет!
   Катя. Ох, батюшки, а успеем?
   Нечаев. Успеем.
   Катя. Нет, я уж лучше тут стану, а то запоешься, да и не заметишь, как голову оттяпало. Ну?
  

Поют "Ночи безумные". В середине пения начинает, в перерывы, слышаться гул подходящего поезда - далекий свисток.

  
   (Поет.) "...В прошлом ответа ищу невозможного".- Коренев, сходите с полотна! Я вам!..- "Вкрадчивым шепотом вы заглушаете звуки дневные, несносные, шумные..."
  

Надя подходит к Всеволоду, что-то говорит, но тот не отвечает; Надя осторожно заглядывает в опущенное лицо и возвращается к Зое.

  
   Катя и Котельников (поют). "...ночи бессонные, но-о-чи безу-у-мные".
  

Кончили. Сильнее гул поезда. Свисток.

  
   Надя (с испугом). Зоечка, кажется, Сева плачет. Пойди к нему.
   Зоя. Да что ты!
   Надя. Я боюсь. Пойди к нему. Что с ним?
  

Идут к Всеволоду.

  
   Гимназист. Господа, с полотна! Идет.
   Катя. Сами уходите!
   Коренев. Пассажирский, три фонаря! Скорее! Надя (подойдя). Всеволод! Севочка! Зоя (наклоняясь). Дорогой... Всеволод Николаевич, что с вами? Голубчик, голубчик, Всеволод Николаевич!
  

Молчание.

  
   Mацнев (как бы отталкивая ее рукой). Оставьте меня! Оставьте.
  

Грохот поезда заглушает все разговоры; на рельсы ложится желтоватый свет фонарей.

  

ТРЕТЬЕ ДЕЙСТВИЕ

ПЕРВАЯ КАРТИНА

  

Небольшая столовая в доме Мацневых, за нею маленькая проходная комната с угловым диваном и запертая дверь в спальню, где лежит умирающий Мацнев. Душная июньская ночь, оба окна в столовой открыты. Беспорядок. Тихо. В столовой сидит с какой-то книгой, но не читает, Надя; одета простенько, по-домашнему, лицо бледное, глаза заплаканы и припухли. В угловой комнате, не освещенной, молча сидит Александра Петровна; о ее присутствии в первую минуту не догадываешься.

Из спальни, осторожно приоткрывая и закрывая за собою дверь, выходит тетя Настя, идет тяжело, согнувшись; на минуту останавливается перед золовкой. Надя испуганно прислушивается, отстраняя волосы с уха.

  
   Тетя. Саша, а Саша, ты прилегла бы. И чего ты сидишь? А?
  

Молчание.

  
   Иван Акимыч сказал, что до утра никаких перемен не может быть. Надя?
  

Не дождавшись ответа, тою же тяжелой походкой, согнувшись, проходит в столовую; при свете видно, что лицо ее также испугано и глаза заплаканы.

  
   Надя, встав, тревожно и с готовностью смотрит на тетку.
   Надя. Ну, что, тетя?
   Тетя. Ничего. Пойди, Надя, скажи Петру...
   Надя. Сейчас!
   Тетя. Скажи Петру, чтобы льду помельче нарубил и принес.
   Надя. Я знаю, тетя, больше ничего?
   Тетя. Ничего.
  

Надя быстро выходит. Тетя, опершись головой на подпертую руку, опустив глаза вниз, стоит неподвижно до ее возвращения посередине столовой.

  
   Надя. Он уже нарубил, сейчас принесет. А еще ничего не нужно?
   Тетя. Нет. Как Всеволод придет, скажи.
   Надя. Хорошо, тетечка.
  

Той же тяжелой походкой возвращается в спальню. На секунду останавливается пред Александрой Петровной и, ничего не сказав, проходит. От двери, уже взявшись за ручку, идет назад.

  
   Тетя. Надечка, а ты не ужинала? Поешь чего-нибудь.
   Надя (быстро). Я не хочу, тетечка.
  

Тетя уходит в спальню. Надя на цыпочках подходит к двери в угловую, боязливо взглядывает на мать и с отчаянием, прижав руки к груди, возвращается на свое место. Прислушивается. Где-то сдержанные голоса. Быстро подходит к двери и почти сталкивается с вошедшим Всеволодом. Всеволод бледен, волосы слегка прилипли к мокрому лбу, по высоким запыленным сапогам видно, что он гулял где-то за городом. Испуган, как и все.

  
   Всеволод. Что с папой? Мне Петр сказал. Что с папой?
   Надя. Севочка! (Плачет.) Севочка!
   Всеволод. Когда случилось?
   Надя. В четыре, как раз за обедом. Теперь он без сознания, лежит на полу.
   Всеволод. Почему на полу?
   Надя. Тише, там мама. Он просил, чтобы его на пол положили. Там у него Веревитин. Севочка! (Плачет.)
  

В дверь нерешительно заглядывает Нечаев, также запыленный и испуганный.

  
   Всеволод. Пусти, Надя, я пойду к нему. Не плачь.
  

Идет. Навстречу ему выходит из угловой, покачиваясь от горя и плача, Александра Петровна, обнимает его.

  
   Александра Петровна. Отчего ты не приходил, Сева? Он звал тебя, отчего ж ты не приходил? Какое у нас горе, Сева, какое несчастье!
   Всеволод. Мамочка! Мамочка!
   Александра Петровна. Отчего ты не приходил?
   Всеволод. Мы с Нечаевым гуляли, были за городом. Мне Петр сказал. Мамочка! Я пойду к нему.
   Александра Петровна. Иди.
  

Всеволод быстро, но осторожно ступая, идет в спальню, за ним медленно и все так же пошатываясь плетется мать. Надя делает шаг за ними, но останавливается и стоит в позе отчаяния, приложив руки к груди. Нерешительно входит Нечаев.

  
   Нечаев. Надежда Николаевна! Какой ужас! Это я, это я. Мы гуляли со Всеволодом, подходим к дому, вдруг чья-то лошадь стоит. Думали, гости, и вдруг Петр говорит... Какой ужас! Когда это случилось?
   Надя. За обедом, мы обедали, в четыре часа. Какое-то жаркое подали, и папа вдруг улыбнулся и говорит: а у меня-то рука не действует, должно быть. Ко... Кондратий пришел, а Васька еще спрашивает: какой Кондратий? И вдруг лицо перекосилось и... Корней Иваныч, голубчик, умрет папа! (Почти громко плачет.)
  

Нечаев сажает ее на стул, обнимает, говорит со слезами.

  
   Нечаев. Ну, Надечка, ну, голубчик, ну, бедная моя девочка! Ведь еще ничего, еще, может, обойдется. Николай Андреевич очень крепкий человек... Ведь это у него первый удар?
   Надя. Первый. Иван Акимыч говорит, что может случиться второй. Кровь-то не пошла.
   Нечаев. А может, и не будет. Раз столько времени прошло, то второго, может, и не случится. Бедная вы моя девочка! И как тут, наверное, перепугались, а мы, как назло, гулять ушли...
   Надя (немного успокоившись). Вы куда ходили?
   Нечаев. Мы до самого Покровского дошли, там молоко пили. Ночь такая душная. Ах, Боже мой, Боже мой! И надо же было, а мы-то, а мы-то! Надечка, я у вас побуду, может быть, понадобится что, в аптеку сбегать... Можно?
   Надя. Да, конечно же! Мы совсем одни. (Снова плачет.)
   Нечаев. Если я тут мешать буду, я в саду посижу, вы только кликните меня. Не плачьте, ей-Богу, не надо.
  

Из спальни выходит доктор Веревитин, старый приятель Мацнева. Говорит обычно громко, зная, что умирающий ничего теперь не слышит.

  
   (Почтительно.) Здравствуйте, Иван Акимыч

Категория: Книги | Добавил: Armush (25.11.2012)
Просмотров: 293 | Рейтинг: 0.0/0
Всего комментариев: 0
Имя *:
Email *:
Код *:
Форма входа