Главная » Книги

Герцен Александр Иванович - Легенда

Герцен Александр Иванович - Легенда


1 2 3

iv align="justify">  А.И.ГЕРЦЕН
  
  
  
  
  
   ЛЕГЕНДА
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  Fu, e non e...
  
  
  
  
  
  
  
  Non sara tutto tempo sanza reda...
  
  
  
  
  
   Del "Purgatorio" [Был - и нет его... Не останется навсегда без
  
  
  
  
  
   преемника... Из "Чистилища"(итал.)]
  
  
  
  
  
  
   (Посвящено сестре Наташе)
  
  
  
  
  
  
  
  I
  
  
  
  
  
  
  
  "Яко же огреби миру быхом, всем попрание доселе..."
  
  
  
  
  
  
  
  
  К коринф. I посл., гл. IV
  
  
  
   Несколько месяцев тюрьмы, несколько месяцев без открытого неба, без
  чистого воздуха. Тюрьма не есть уединение, чувство, что человек выброшен
  из общества, отрешен от всех его условий, - давит, душа сосредоточивается,
  занимает наименьшее пространство, уменьшается. Томно шло время и
  однообразно до крайней степени, сутки потеряли свое измерение, все 24 часа
  превратились в одну тяжелую серую массу, в один осенний вечер; из моего
  окна видны были казармы, длинные, бесконечные казармы, и над ними голубая
  полоса неба, изрезанная трубами и обесцвеченная дымом. Наконец потребность
  воздуха, солнца, неба превратилась в болезнь, в тоску. - Мне позволили
  гулять. С каким искренним удовольствием вышел я на печальный двор, отвсюду
  обставленный солдатами, чистый, плоский, выметенный, без травы, без
  зелени; правда, по углам стояли деревья, но они были печальны, мертвые
  листья падали с них, и они казались мне то потерянными бедными узниками,
  грустящими, оторванными от родных лесов, то часовыми, которые без смены
  стерегут заключенных. Удовольствие мое тускло, темнело; к этому
  прибавилась еще причина; кто не был в тюрьме, тот вряд ли поймет чувство,
  с которым узник смотрит на своих провожатых, которые смотрят на него, как
  на дикого зверя, - Я хотел уже возвратиться в свою маленькую горницу,
  хотел опять дышать ее сырым, каменным воздухом и с какою-то ненавистью
  видел, что и это удовольствие, к которому я так долго приготовлялся,
  отравлено, как вдруг мне попалась на глаза беседка на краю ограды. "Можно
  идти туда?" - "Я думаю", - отвечал офицер после некоторого молчания; я
  взошел, и чуть крик восторга не вырвался из моей груди: пространство более
  нежели на двадцать верст раскрывалось внезапно, нечаянно.
   Кто не знает чувствований, с которыми смотрит человек вдаль с горы? Я
  сам часто испытывал их; но тут явилось что-то новое в моей груди, сжатой
  каменными стенами, - в груди колодника...
   Вся Москва, весь этот огромный, пестрый гигант, распростертый на сорок
  верст, блестящий своею чешуею, вся эта необъятная, узорчатая друза
  кристаллов, неправильно осевшихся. Я всматривался в каждую часть города, в
  каждой груде камней находил знакомого, приятеля, которого давно не
  видал... Вот Кремль, вот Воспитательный дом, вот крыша театра, вот
  такая-то церковь...
   Осеннее солнце, "как итальянская луна", не ослепляло; полосами была
  Москва наводнена его светом, полосами была темна, и эти полосы перебегали:
  Москва, казалось, то улыбается, то браздит морщинами чело свое. Вся
  московская жизнь представлялась мне ярко, живо, со всей пустою шумливостью
  и деятельностью без цели; я почти знал, что делается вот под этой зеленой
  крышею большого дома, на который Москва не позволяет дунуть ветру, и под
  дощатым навесом этой хижины, которую Москва толкает в реку. Вспомнилась
  прошедшая жизнь. И святые минуты чистых восторгов, и буйные вакханалии, и
  немая боль скуки, и ядовитые объятия разврата - все, все виднелось мне из
  кирпичных масс.
   Не знаю, долго ли бы простоял я тут или долго ли бы мне позволили
  простоять. Но раздался густой, протяжный, одинокий звук колокола с другой
  стороны; звук колокола заставляет трепетать; он слишком силен для
  человеческого уха, слишком силен для сердца; в нем есть доля угрызения
  совести и печальный упрек; он зовет, но не просит; он напоминает о небе,
  но пренебрегает землею.
   Доселе я не обращал внимания на другую сторону, Москва поглотила меня.
  Страшный звук меди среди этой тишины заставил обернуться - все
  переменилось. Печальный, уединенный Симонов монастырь, с черными крышами,
  как на гробах, с мрачными стенами, стоял на обширном поле, небольшая река
  тихо обвивала его, не имея сил подвинуть несколько остановившихся барок;
  кое-где курились огоньки, и около них лежали мужики, голодные, усталые,
  измокшие, и голос меди вырывался из гортани монастыря.
   Как не похож Симонов монастырь, заключенный со всех сторон в ограды, на
  Москву, раскрытую со всех сторон; в нем было столько тишины и спокойствия,
  столько святого и поэтического. Печален вид его, и грустен его колокол, но
  он знал лучшие времена, он был знаменит и славен, торжественно звал его
  колокол тогда; теперь, ежели б не напомнил о себе, может быть, я не
  заметил бы его. Старинная архитектура указывала время его славы, и он не
  хочет переодеться, так, как многие желают умереть в венчальном платье.
  Тогда ему еще нужны были стены для защиты от врага; счастливое время; на
  что теперь эти стены, эти башни? Враг умеет их миновать, умеет везде найти
  свою жертву; и не в твоих ли оградах лежит юноша, который так иного жил в
  своей короткой жизни? Тогда враг являлся в виде вооруженного Савла - можно
  было ждать обращения, теперь в виде Иуды - одна надежда на самоубийство.
   Возвратившись в мою горницу, я вспомнил всю блестящую эпоху монастырей;
  живо представились мне эти люди с пламенной фантазиею и огненным сердцем,
  которые проводили всю жизнь гимном богу, которых обнаженные ноги сжигались
  знойными песками Палестины и примерзали к льдам Скандинавии. Эта жизнь для
  идеи, жизнь для водружения креста, для искупления человека казалась мне
  высшим выражением общественности - ее нет более, и она невозможна теперь.
  Тогда были века, умевшие веровать, умевшие понимать власть идеи, умевшие
  покоряться, умевшие молиться в храме и умевшие воздвигать храмы. Великая
  кисть художника увековечила на стенах Ватикана торжественную минуту силы
  идей - раб рабов божиих отирает сандалии свои об венчанное чело Цезаря...
  И тут же, казалось, я слышал свист и смех, с которым встретило XIX
  столетие религиозное направление.
   Забудемте, ради бога забудемте наш век, перенесемтесь в эти времена
  тихого созерцания, в эти времена неба на земле [Легенда, предлагаемая
  здесь, находится в "Житии святых" за сентябрь месяц.
   Для чего же я переписал ее? Гёте говорит: "Nun erzahlte die
  Gesellschaft dem Wunsche gefallig Jene Legende... Hier lernte man das
  eigentliche Wesen der Sage kennen, wenn sie von Mund zu Mund, von Ohr zu
  Ohr wandelt. Widerspriiche kamen nicht vor, aler unendliche Unterschiede,
  welche daher entspringen mochten, daB jedes Gemut einen anderen Anteil an
  der Begebenheit, genommen" ("Sanct-Rochus Fest zu Bingen, 23 Ap. LXVIII
  В"). ("Присутствующие принялись рассказывать эту легенду, идя навстречу
  пожеланию... Стало понятным подлинное существо легенды, которая переходит
  из уст в уста, от одного к другому. Противоречий не было, зато бесконечные
  варианты, которые, по-видимому, обязаны своим происхождением тому, что
  чувство каждого по-разному проявляло свое участие к событию" ("Праздник
  святого Роха в Бингене, 23 апр., LXVIII Б" - нем.). Метафраст писал
  мартиролог при Константине Багрянородном; теперь XIX столетие. - Примеч.
  автора.].
  
  
  
  
  
  
  
  
  
   II
  
  
  
  
  
  
  
  Аминь глаголю тебе, днесь со мною будеши в рай.
  
  
  
  
  
  
  
  
   Лука, гл. XXIII, ст. 43
  
  
   Юноша в простой одежде вышел из городских ворот Александрии и скорыми
  шагами пробегал Некрополис, не обращая ни малейшего внимания ни на дивные
  пещеры, иссеченные в камне, ни на дивные картины, покрывавшие их стены.
  Эта невнимательность отнюдь не происходила от одной привычки, приучающей
  человека без удивления смотреть на все, но оттого, что он был занят
  какою-то мыслию, которая ревниво отталкивала весь мир. Сильные страсти
  боролись на его лице, мертвая бледность покрывала щеки, иногда слеза тихо
  скатывалась, и он не замечал ее. Белое лицо его было чрезвычайно нежно, и,
  когда он отбрасывал рукою кудри, падавшие ему в глаза, его можно было
  принять за деву; большие черные глаза выражали особое чувство грусти и
  задумчивости, которое видим в юных лицах жителей Юга и Востока, столь не
  цохожее на мечтательность в очах северных дев; тут - небесное, там - рай и
  ад чувственности. Во взорах юноши проглядывал фанатизм, что-то
  восторженно-религиозное, принадлежащее его родине, колыбели христианского
  аскетизма и кенобития отшельников фиваидских, где самое умерщвление
  страстей превратилось в страсть.
   Удалившись несколько от города, юноша остановился, долго слушал
  исчезающий, раздробленный голос города и величественный, единый голос моря
  [Le Seigneur Mele eternellement dans un fatal hymen Le chant de la nature
  au cri du genre humain. V. Hugo. (Господь вечно сливает в роковом
  супружестве песнь природы с криком рода человеческого. В. Гюго -
  франц.)]... Потом, как будто укрепленный этой симфониею, остановил свой
  влажный взор на едва виднеющейся Александрии.
   Александрия - Греция, возвратившаяся в Египет, памятник славы сына
  Юпитера Аммона, надгробный памятник Клеопатры, - засыпала в золотой пыли,
  в тумане света и жара. Усталое солнце томно погружало лицо свое в
  средиземные волны, раскаляя длинную полосу на море, которое готово было
  вспыхнуть, Несколько забытых, опоздалых лучей солнца играли на крестах
  храмов христианских; Александрия была тогда поклонница Христова, придавая
  чистой религии его свои неоплатонические оттенки и свою мистическую
  теургию Прокла и Аполлония.
   Уже храм Сераписа, Кёльнский собор мира языческого, с своими сводами,
  галереями, портиками, бесчисленными колоннадами, мраморными стенами,
  покрытыми золотом, давно был разрушен, и колоссальная статуя Сераписа, на
  челе которой останавливался луч солнечный, не смея миновать его, была
  разбита и превращена в пепел. Но Александрия, еще сильная и
  могущественная, не лишенная прелестей, коими ее наделил Динократ,
  прелестей, коими нарядила ее Клеопатра, наряжая себя, пышно и
  сладострастно смотрела на юношу, не предвидя, что скоро превратится в
  Искандери аравов.
   Грустен был взор юноши, он говорил: "Мы расстаемся, я более не
  гражданин твой..." Но ему было жаль Александрии, тут он узнал жизнь, тут
  он любил, тут, может быть, был любим, тут... Но какое-то страшное
  воспоминание пролетело по лицу юноши, какое-то угрызение совести, и он,
  обратясь к востоку, бросился на колени, и горячие слезы раскаяния
  сопровождали молитву его; она была без слов, без мыслей, может быть; но
  она была истинна и глубока, мысли и слова отняли бы всю духовность ее,
  так, как они ее отнимают у музыки.
   Чиста и прелестна молитва невинности, как весеннее утро, как вода
  нагорного потока, но в ней есть чувство собственного достоинства,
  требование награды. Дева чистая называет себя невестою Христа - невестою
  того, которого Соломон называл женихом церкви. Не такова молитва
  преступного, рыдающий, поверженный в прахе, он алчет одного прощения, его
  молитва раздирает его душу; в ней вся его надежда и вместе отчаяние; он
  чувствует свою недостойность, но чувствует и безмерную благость бога; он
  боится, трепещет, уничтожает себя и возрождается, живет токмо в нем, в
  искупителе рода человеческого. Сильна и пламенна молитва преступника, как
  поток каленого металла, бросаемого из огнедышащего жерла к небу; и не для
  грешника ли создана молитва? Праведному - гимн.
  
  
  
  
  
  
  
  "IIа"
  
  
   "Я пришел в дом твой, и ты воды мне на ноги не дал, а она слезами
  облила мне ноги и волосами головы своей отерла... А потому сказываю тебе:
   прощаются грехи ее многие за то, что она возлюбила много".
  
  
  
  
  
  
  
  
  
   Евангелие
  
  
   Окончив свою молитву, юноша встал, прощальным взором поцеловал
  Александрию и пошел далее; темнело, и он, углубляясь в плоскую даль
  пустыни, едва был виден и исчез наконец...
   На другой день проходил он к вечеру дикое и пустынное место и,
  казалось, еще не отдыхал; шаги сделались тише, дыхание тяжелее; в темноте
  можно было разглядеть массу еще темнейшую, которая грубо и тяжело
  вырезывалась на небосклоне; увидев ее, юноша собрал последние силы, удвоил
  шаги и вскоре подошел к каменной ограде - вороты были заперты. Несколько
  раз подымал он руку, чтобы постучаться в окошко привратника; но рука не
  поднималась, - видно было, что поступок, им предпринимаемый, слишком
  изменял всю жизнь его, слишком глубоким оврагом отрезывал все прошедшее от
  всего будущего.
   Раскаяние, негодование на свою слабость показались на его чертах, и он
  коснулся до окна, трепет пробежал по его членам; казалось, что стучат у
  него в сердце, и седая голова привратника два раза повторяла уже свое
  приветствие сонными устами и спрашивала о причине позднего прихода, прежде
  нежели юноша вымолвил: "Отец мой, иди к игумну, скажи, что у ворот стоит
  презренный грешник, что он умоляет принять его в монастырь, что он пришел
  обмыть ваши святые ноги и работать и трудиться". Седая голова исчезла,
  слова какой-то молитвы коснулись ушей юноши, потом послышались тихие шаги,
  которые звучали по камню, потом все умерло и ничего не было слышно. Каждый
  шаг чувствовал юноша в своей груди - он делал его на поприще, им
  избранном, - и мысль, к которой он Давно приготовлялся, теперь, казалось,
  была слишком сильна для его груди. Не так ли трепещет человек, ведя к
  алтарю свою возлюбленную?
   Юноша бросился на большой камень; волнение его утишалось, высокое
  чувство веры восходило, подобно солнцу, из возмущенных волн, освещая их,
  согревая, передавая им свой свет. Он отрешался от мира земного, он слышал
  глас Иисуса, призывавший его туда, в обитель любви и надежды, туда, где
  поют бога чистые ангелы, где души праведных его видят, где между ними и
  покаявшиеся грешники... Долго сидел он неподвижен, склоняя голову на обе
  руки, по коим рассыпались его кудри, и в это время он, казалось,
  гармонировал и с мертвою тишиною пустыни, и с мрачною недвижностью
  монастыря, и с сухими, печальными растениями берегов Африки, и всего более
  с своею родиною - Египтом, который однажды жил, остановился на своих
  обелисках и пирамидах и стоит с замершей на устах немою речью иероглифов.
  Проходят часы; нет привратника. По временам пронзительный вой шакала
  раздается протяжно и длинно, не встречая препятствий, подобно голосу
  военной трубы; он ищет жертвы и вторит, не находя ее. Юноша ничего не
  замечал; но вот вблизи его быстрыми скачками, едва дотрогиваясь до земли,
  пронесся барс, lonza leggiera [Легкий барс (итал.)]. Юноша содрогнулся, и
  немое гнетущее чувство одиночества овладело им. Ужасно чувство, с которым
  человек видит, что он оставлен всем светом, когда он невольно обращает
  умоляющий взор вокруг себя, зная, что никто не подаст ему помощи, и когда
  взор его встречает вместо спасителя ярящиеся волны океана, улыбающийся
  взгляд инквизитора или взгляд без выражения палача. Первое движение юноши
  было бежать; куда? - он сам не знал, но вера в провидение остановила его.
  Он осенил себя крестом и спокойно сел на свой камень. Христианин победил
  человека. - Ночь прошла, зарделся восток, но привратник не являлся. Ужели
  он не исполнил просьбы юноши, ужели игумен не спешит утешить страждущего
  сына?
  
  
  
  
  
  
  
  
  
   III
  
  
   Две любви создали две веси: любовь к себе до презрения бога - весь
  земную, любовь бога до презрения себя - весь небесную.
  
  
  
  
  
  
  
  
   Св. Августин
  
  
   В бедной келье, сложенной из огромных камней, при скупом свете
  треножной лампы, на большом четвероугольном куске гранита сидел монах, лет
  за пятьдесят; перед ним лежал развернутый свиток Августина; одна рука
  поддерживала голову, покрытую черными волосами, перемешавшимися с сединою,
  другой он придерживал свиток. Лицо его было бледно и желто; глубокие
  морщины на лбу и пламенные глаза показывали, что в душе его горели страсти
  сильные и что доселе они не потухли. Резкое лицо и более строгое, нежели
  кроткое, могло показаться холодным с первого взгляда - но только с первого.
   Он родился в Антиохии, и судьба готовила ему с ранних лет путь, особый
  от пути, по которому она гуртом толкает людей. Он не знал любви матери, ни
  ее нежной ласки, от которой мягчится сердце; родившись, был он убийцею ее.
  У него не было ни сестер, ни братьев. Отец, погруженный в торговые
  обороты, богатый и надменный, редко живший в Антиохии, был для него
  посторонний. Словом, узы родства, тысячью цепями привязывающие человека к
  домашней жизни, к маленькому кругу действий, ему никогда не были известны.
  Сильная, огненная душа юноши, от природы чувствительная и возвышенная,
  жаждала симпатии, любви и находила один холод действительного мира.
   Мрачность черными струями разливалась по его характеру, он стал
  скрытен, задумчив, искал отрады в чтении поэтов Греции и не находил ее:
  светлое, яркое небо Эллады, высокое чувство красоты и ее красота
  ваятельная худо согласовались с его больной душою. Страшно жжет душу огонь
  ее, когда нет отверстий, куда бы он вылился, когда нет веры, которая одна
  может обратить его к небу, когда нет любви, которая одна может
  благотворным сделать пламя его. - Долго блуждал он, не приставая никуда и
  терзая свою душу потребностями, которым не находил удовлетворения;
  перебегая от предмета к предмету, попал на христианских писателей. Здесь
  ему раскрылся новый мир, исполненный обширности, глубины и силы. Одаренный
  восточной фантазиею, он увлекся африканским красноречием Оригена и
  Тертуллиана; наполнилась пустота в душе, сильная вера очистила огонь, ее
  пожиравший. Но что более поразило его - это самые христиане, деятельность
  их для развития идеи, беспредельная вера в нее и чистое, святое
  самоотвержение. Надобно вспомнить, что тогда было время великой борьбы
  против арианизма, никогда рвение христианских учителей не было обширнее.
  Весь мир участвовал в спорах, и гонцы спешили по всему миру передавать
  мысль Августина, слово Афанасия. Эта деятельность с колоссальною целью
  пересоздать общество человеческое, пересоздать самого человека, возвратить
  его богу и через него всю природу, опираемая на божественное основание
  евангелия, волновала юношескую душу; он увидел, что нашел свое призвание,
  заглушил все страсти, питал одну, поклялся сделать из души своей храм
  Христу, то есть храм человечеству, участвовать в апостольском послании
  христиан - и сдержал слово. В груди сильной может быть одна страсть! Его
  ничто не привязывало ни к родительскому дому, ни к родине. Девятнадцати
  лет бежал он в Грецию.
   Много лет провел в кельях учителей, собирая манну их слов, учась их
  примером и утешая их строгостью своих нравов. Наконец учители признали его
  силу, благословили его и велели идти, проповедуя слово божие. Мечтая о
  начале божественного Сиона, явился он к людям, и человечество
  представилось ему худшею частью своею - Византиею. Византия, которой
  гниение началось вместе со славою, развратная, гнусная, должна была
  ужаснуть юношу. С негодованием видел он, что христианство там
  ограничивается одними прениями без веры, что оно так же не идет к
  Византии, как статуя, которую Констанс хотел туда перевезти из Рима и за
  которую боялся Гормисдас, что ей будет- тесно. Противуположность чистых,
  высоких учителей, простиравших руку всем слабым и труждающимся и часто
  отнимавших ее от сильных и богатых, с миром, погрузившимся в пороки, с
  которых спала даже завеса стыда, заживо разлагающимся, сделала его
  несправедливым.
   Он видел одно целое, хорошее, неповрежденное в мире - духовенство; ему
  хотел бы он отдать и венец и порфиру, в нем полагал все свои надежды, в
  его апостольском призвании видел возможность спасти людей и обратить их.
  Он оставил Византию - Рим, разрушаемый Алариком, страшил его; он не знал,
  что там нашел бы зародыш исполнения своей мысли, - и удалился в пустыню
  Фиваидскую. Здесь, среди аскетизма и восторженности, среди людей,
  избранных богом, еще больше окреп его характер и еще больше возгнушался он
  миром. Первое желание, явившееся в груди его, было удаление в пустыню, в
  которой бы можно было забыть все и помнить одного Христа; но это худо
  согласовалось с мыслию распространения слова божия. Не отдельность нужна
  для развития идеи, а совокупность.
   Он возвратился на родину, роздал бедным богатое наследство свое и
  вступил в Октодекадский монастырь. Вскоре братия его избрала игумном, и он
  был пастырь строгий, поучая примером, наказывая всякую слабость, отрезывая
  более и более монахов от мира. Монастырский чин и устройство христианского
  духовенства явило дивный пример согласования двух идей, по-видимому
  враждующих, - иерархии и равенства, - в то время как политическая история
  человечества показывает одно беспрерывное стремление к этому согласованию,
  стремление несчастное, ибо способы употребляемые бедны и мелки; имея такой
  пример пред глазами, люди не умели понять его...
   Вот к этому монаху поздно ночью отворил дверь привратник; сперва он
  постучал в нее, но, не слыша ответа и думая, что игумен спит, он вошел в
  келью. Игумен, не замечая его, продолжал чтение; он был в восторге, глаза
  его горели юношеским пламенем; в лице было столько торжественности, что
  казалось, оно распространяет лучезарный свет и что ему, как Моисею, нужно
  покрывало. Красота восторга лучше всех красот человеческих, ибо тогда
  человек перестает быть земным и начинает быть небесным; для нее не нужно
  ни юности, ни украшений. Наконец он поднял голову и увидел пришедшего.
   "У ворот, святой отец, - сказал привратник, благословленный игумном, -
  стоит юноша, просит, чтоб ты принял его в монастырь; он печален, слезы
  льются из его очей, говорит о какомто преступлении. Прикажешь ли пустить
  его?" Игумен молчал, черты его изменялись, теряли свою торжественность и
  превращались в холодное, недоверчивое и строгое выражение, с которым он
  смотрел на несовершенный мир; но душа его отстала - она еще не пришла в
  обыкновенное положение. "Юноша, - говорил он сам с собою, - прелестное
  время... тогда родятся высокие мысли; где-то теперь друг моей юности?.." И
  воспоминание чего-то давно прошедшего навертывалось в уме его и манило к
  себе; но он был царем души своей, остановил порыв и продолжал: "Минутная
  злоба на мир, мечтаемое отчаяние, которое так любят юноши, - вот что их
  гонит, а пуще всего гордость. Гордость - ею владеет наш враг; всякое
  преступление скорее гордости искупится. Не уничтожить себя в Христе хотят
  они, а возвыситься над другими". Все это говорил он вполслуха, потом,
  обращаясь к привратнику: "Старик, поди и ляг спать; ответа не давай ему,
  не выходи до утра; ежели останется, ежели смиренно перенесет это унижение
  - тогда увидим". - "А дикие звери?" - заметил с жалостным видом старик. -
  "Они не растерзали Даниила в пещере львиной". - "Но холод ночи?" -
  "Вседержитель умеет хранить избранных; сын мой, да будет на тебе
  благословение божие!" Привратник вышел, а игумен, развлеченный его
  приходом, принялся за свиток; но чтение не шло вперед; то трещала
  светильня лампы, то горела очень тускло, и он должен был прерываться и
  поправлять. Но это происходило от другой причины: его занимал юноша; как
  искренно, горячо желалось ему, чтоб он перенес унижение, чтоб остался
  верен избранному поприщу: тогда он перельет в него всю душу; ему нужен
  чистый, юный человек. И бог знает, какие надежды он строил на нем... но
  еще искус его не должен был кончиться одною ночью, нет, скорее он лишился
  бы остальных братии, нежели в одной йоте избавить пришельца от целого ряда
  трудов и унижений.
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
   IV
  
  
  
  
  
  
  Шедше убо, научите вся языки, крестяще их во имя отца, и сына,
  
  
  
  
  
  
  
  
  
   и святаго духа.
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  Матф., гл. XXVIII, ст. 19
  
  
  
  
  
   О сем разумеют вси, яко мои ученицы
  
  
  
  
   есте, аще любовь имате между собою.
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  Иоанн, гл. XIII, ст. 35
  
  
   Солнце уже склонялось к западу, пышная природа Юга была во всей красе
  своего вечного лета, когда в длинной платановой аллее, обвитой каменною
  оградой монастыря, показался игумен с юным другом своим, Феодором; уже
  неоднократно изливал он долго страдавшую душу свою в этот чистый сосуд, -
  сосуд церковный, божий. Старец радовался, найдя человека, который так
  вполне понимает его; в сотый раз повествовал он ему свою жизнь и свои
  надежды, и в сотый раз с умилением и благодарностию слушал юноша. Они сели
  на простой скамье, отененной широкими листьями пальмы; каленый воздух
  наносил дивный запах алоэ и лимонных деревьев. Огромные цветы магнолии,
  прощаясь с солнцем, хвастались своими красивыми венчиками. Ручные антилопы
  спокойно щипали траву, пунцовые ориксы и зеленые голуби перелетали с ветки
  на ветку. Старик, казалось, помолодел и таким образом продолжал свой
  разговор:
   - Что может быть выше призвания апостольского?.. С живым словом в душе,
  с пламенною верой, с пламенной любовью ко всему человечеству и к каждому
  человеку идет он в общество людей. Для их блага переносит гонения и
  страдания; в их души, не отверстые истине, зароняет слово веры - и какое
  наслаждение, когда слово не погибнет - разовьется. Сильно живое слово,
  ничто не остановит его; тщетно земной человек противудействует своему
  спасению. Оно увлечет его.
   Посмотри, как человек усиливается воздвигнуть башню Вавилонскую и как
  не может ничего сделать. Рим, твердейший столп храма земного, сильнейшее
  проявление человека Адамова, последняя твердыня его, - разве не носил
  зародыш своей гибели в самом развитии своем? Борение составляло его жизнь,
  ибо борение назначено в удел Адаму - пот, и пот кровавый. Но как во Адаме
  все умирают, так во Христе все оживут. Господь примиряет с собою человека,
  и чем же? - Он снисшел до человека, чтоб человека возвысить до бога.
   Море благости и милосердия, он не хочет прямо простить человека: это
  уронило бы падшего, греховного; он дает ему самому средство искупления в
  Христе [Это мысль Данте. - Примеч. автора]. И Христос, единый правый,
  страдает за всех виновных. Весь земная падает, весь небесная создается.
  Что за торжественный день для мира, когда он огласился в первый раз
  евангелием! Мир, истерзанный войною, услышал слово мира, мир попранный -
  слово свободы, мир ненависти - слово любви, мир неверия - слово веры. Всем
  говорило евангелие; исчезли племена и состояния, фарисей и саддукей
  отвергнуты, эллин и иудей приняты; всех манило оно в лоно божье, всех в
  объятия братства - первый Адам стал душою живущей, последний Адам есть дух
  животворящий. - И чтобы человек остался безответен гласу апостольскому? -
  Никогда! Никогда!
   Нет, слишком мрачно смотрел любимец Его с Патмоса, когда, увлеченный
  своим восторгом, он писал огненные строки Откровения. Сион божий, весь
  Христова еще здесь, на сем мире, осуществится, она уже началась и вспять
  идти не может.
   "Се да

Категория: Книги | Добавил: Ash (10.11.2012)
Просмотров: 201 | Рейтинг: 0.0/0
Всего комментариев: 0
Имя *:
Email *:
Код *:
Форма входа